На моем сердце ржавчина – больше ничто его не касается.

– Эй, – позвал меня голос, – ты здесь, с нами?

Джеймс встал рядом со мной, вытирая полотенцем только что вымытые руки. Ореховые глаза изучающе смотрели на меня, пытаясь поймать мой отрешенный взгляд.

Зора сегодня была за городом, решала последние вопросы, связанные с предстоящим мероприятием. А мы готовились хорошо поработать.

Я кивнула, вздохнув, как мне показалось, слишком громко. Я не могла признаться Джеймсу, что на самом деле была не здесь и смотрела на происходящее отстраненно, да и сама к себе как будто имела мало отношения, словно многие вещи потеряли для меня смысл.

Во мне застряли слова Андраса.

Расшатывающие меня эмоции, отчаянный гнев, ненависть, которые я изливала на весь мир, когда чувствовала себя уязвимой, – вот о чем я думала все это время.

Я не ранила, нападая. Я ранила, только когда защищалась.

В такие моменты мною управлял некий болевой импульс, свирепый инстинкт, я стискивала зубы и давала отпор со всей силы, какая во мне была. Я защищалась вынужденно, чтобы не быть снова раздавленной. Такой меня сделала жизнь, и я не была от себя в восторге. Но неправда, что я похожа на него…

– Мы скоро начинаем. Если ты устала или чем-то расстроена… – начал Джеймс, видимо вспомнив о моих последних злоключениях.

– Я в порядке.

– Уверена?

– Да, Джеймс. Просто я… – Правильное слово не приходило на ум, и я не закончила фразу. Да и зачем? Я не привыкла давать голос своему унынию или рассказывать о нем.

Я часто думала о маме – и когда смотрела на сияющие рождественские огни, и когда сидела одна на кухне перед воздушным десертом, которым хотела бы с ней поделиться.

Я представляла себе выражение ее лица, ее улыбку, то, как, прикрыв рот рукой, она рассмеялась бы, а потом сказала бы мне что-нибудь смешное. Я всегда представляла ее яркой и жизнерадостной; в моем сердце как будто оживала ее давнишняя фотография, на которой она всегда будет выглядеть веселой и естественной – самой собой.

Беда в том, что такой свою маму я не видела уже очень давно и безумно по ней скучала.

Джеймс, кажется, понял, что я не в настроении, и не стал больше ни о чем спрашивать.

Я увидела вошедшую в зал Руби. С ней был Оуэн. Я узнала его по хищному птичьему носу и уверенной походке. Наверное, он подвез ее до клуба, потому что крутил в пальцах ключ от машины и по-хозяйски обнимал Руби за талию.

Они остановились возле дверей. Оуэн привлек Руби к себе и запечатлел на ее губах долгий поцелуй. Руби закрыла глаза, растворяясь в этом мгновении. Однако, когда она снова открыла их, я заметила, что они подозрительно влажно блеснули в искусственном свете зала, но никто, даже Оуэн, похоже, не обратил на это внимания.

Он с неохотой выпустил Руби из объятий и очень нежно ей улыбнулся, а та в ответ тихо вздохнула.

Я подумала, что сейчас Оуэн уйдет, но он сунул руки в карманы и подошел к бару. Положил ключ от машины на блестящую стойку и сел передо мной на высокий табурет, для удобства откинув в стороны полы длинного светлого пальто. Обменявшись приветственными кивками с Джеймсом, который протирал бокалы, он заказал «Джон Коллинз» и, прищурившись, посмотрел на меня, будто пытался вспомнить, где мы виделись раньше.

Я могла бы погромче поздороваться с ним, напомнить про встречу у клуба, но, как я ни заставляла себя, мне не удавалось вырваться из пут своего подозрительного, интровертного характера.

А потому я взяла чистый длинный стакан и принялась готовить заказанный напиток, позволив Джеймсу и дальше орудовать тряпкой.

«Джон Коллинз» очень простой и, на мой взгляд, высокомерный коктейль.

Я всегда считала, что выбор определенного вкуса, аромата или парфюма диктует человеку именно его темперамент.

В этом коктейле сильные свежие ноты, он хорошо утоляет жажду, сок лимона оставляет ароматное послевкусие, как и положено классическому напитку. Но по сути этот лонг-дринк не что иное, как газировка с джином – бедное содержание, скрытое за громким именем.

Без сомнения, любопытный выбор…

– Привет, Оуэн, – дружелюбно приветствовала его подошедшая Стелла.

Она чуть выпятила губки, пристроила локоть на стойку и взглянула на Оуэна. Было видно, что она симпатизирует этому парню и хочет завоевать не только его доверие, но и ответную симпатию. По тому, как он посмотрел на нее, заметив рядом, я догадалась, что девушка уже близка к цели.

– Стелла, – пробормотал он с полуулыбкой, и родинки шевельнулись на его лице.

Мне показалось, ему действительно нравилось наблюдать, как она старается добиться его расположения, чуть ли не приседая перед ним в реверансе. Настойчивость, с какой Стелла демонстрировала ему свою дружбу с Руби, видимо, тешила его самолюбие, и плавные жесты Оуэна сделались еще вальяжнее.

– Рада тебя видеть. Давно к нам не заходил.

– Я был очень занят.

Все с той же легкой улыбкой Оуэн пожал плечами и сосредоточил взгляд на длинном стакане, в который я наливала сверкающий желтоватый джин. Он лениво поигрывал ключом от машины, создавая впечатление человека, который, несмотря на внешнюю сдержанность, все-таки был не прочь поболтать.

– Я слышала, у тебя началась стажировка. Даже не представляю, как ты успеваешь еще и учиться.

– Ну да, не каждому такое под силу. Приходится учиться по ночам и в выходные, потому что всю неделю я торчу в офисе, где меня заставляют пахать не разгибаясь. Но только так можно получить опыт и развить полезные навыки. Мой отец любит повторять: «Если не можешь стать великим, измени свой путь».

– И тебя, наверное, уже многому научили в офисе?

– Только наивные думают, что на стажировке их чему-то «научат». – Оуэн оскалился и показал полумесяц белых зубов. – И что там всегда найдется кто-то достаточно любезный, чтобы встречать тебя утром на пороге, брать за руку и тратить на тебя свое драгоценное время… Правда в том, что надо учиться самостоятельно, не отставать от общего темпа и превосходить ожидания, чтобы ты мог продемонстрировать свои навыки раньше, чем это сделает кто-то другой. – Он следил глазами за моими движениями, пока я готовила коктейль, и, конечно, ловил на себе восхищенный взгляд Стеллы. – Чтобы совмещать учебу и работу, нужны решительность, сила воли и самоотдача. Только вот Руби, кажется, этого не понимает. – Взгляд Оуэна потускнел, он провел рукой по волосам, выдавая этим жестом нервное раздражение. – В последнее время она буквально бредит университетом, только о нем и говорит да о своем собеседовании. Волнуется, как все прошло, когда же напишут, что скажут, а вдруг не зачислят и так далее. Ее нервное состояние сказывается на наших отношениях. А если я советую ей забить на все на это, то мы ссоримся…

В последнее время? Вообще-то, Руби мечтала о медицинской школе с детства.

– Уверена, вы спокойно поговорите друг с другом, и все наладится, – подбодрила его Стелла успокаивающим тоном. Казалось, она твердо решила полностью разделить его надежды. – Вы снова обретете гармонию, ведь вам это всегда удавалось. Вы не допустите, чтобы отношения разрушились из-за банального недопонимания.

– Лучше скажи об этом ей, – печально вздохнул Оуэн. – Я не люблю с ней спорить, но когда она говорит, что я ее не понимаю… После работы в офисе и сидения по ночам над учебниками, как ты догадываешься, такое слышать неприятно. – Оуэн перестал улыбаться, видимо вспомнив какой-то недавний спор с Руби.

Стелла сочувственно кивнула. Она внимала каждому слову Оуэна, повернувшись к нему всем телом и неотрывно глядя на его профиль.

– Я уговорю ее еще раз все обдумать, – сказал он, – из-за такого графика ей будет сложно вставать рано, чтобы идти на лекции или готовиться к экзаменам. Если бы она не заканчивала работать посреди ночи…

Оуэн повернулся и посмотрел на Стеллу, его глаза были одновременно серьезными и веселыми.

– А что в этом такого? – спросила она.

– Да ладно, Стелла, – пробормотал он уже мягче, – медицинский факультет! Он один из самых сложных в Штатах. Руби лучше подумать о том, чтобы заниматься тем, что у нее хорошо получается, и выкинуть из головы мысли об учебе.

– То есть?

– Руби любит этот клуб, ей нравится обслуживать столики… и она прекрасна в своем деле. Вот этим и надо заниматься, а не фантазировать о каком-то там туманном будущем, – сказал он. – Ночью она приходит домой очень уставшая. И как в таком состоянии садиться за учебники? Ты это можешь себе представить? Как усвоить огромный объем материалов? «Если не можешь стать великим, измени свой путь». Я слишком хорошо ее знаю, Руби не потянет. – Оуэн помолчал. – Речь не о какой-то там прихоти, а о достижении серьезной цели. А это, как я уже сказал, далеко не у всех получается. Если я еле вытягиваю, то она-то как справится? Нет, серьезно, Руби надо понять, что лучше крепко стоять двумя ногами на земле и рассуждать здраво, чем гоняться за глупой мечтой, которая никогда не приведет к успеху…

Не успел он договорить, как ему в лицо ударила ледяная струя.

Оуэн инстинктивно прикрылся руками, с лица и с волос на пальто стекали прозрачные струйки. Он был, мягко говоря, ошеломлен, а Стелла смотрела на него, широко открыв рот.

Потом все трое посмотрели на меня. Даже Джеймс, приоткрыв губы, с другого конца стойки удивленно смотрел на пустой стакан в моей руке.

– Ты с ума сошла? – обрушилась на меня Стелла.

Не обращая на нее внимания, я продолжала смотреть на Оуэна твердо, словно мои глаза были из камня, испытывая к нему чувство брезгливости.

– Кто ты такой, – холодно процедила я сквозь зубы, – чтобы указывать Руби, чем она должна заниматься и кем ей надо быть? Ты никто.

– Какого дьявола! – возмутился он, отодвигая табуретку. – Ты чертова психопатка!

Оуэн раздраженно отряхивал пальто, позади него появилась фигура. Руби стояла неподвижно, ее руки висели вдоль тела.

Она все слышала, тем не менее она смотрела не на Оуэна, а на меня – с некоторым удивлением и, возможно, недоумением.

Ее глаза излучали туманный свет, который я не могла истолковать, потому что источником этого сияния было что-то, c чем я еще ни разу не сталкивалась в своей жизни.

Сопротивляясь желанию отвести взгляд, я увидела на ее лице осмысленность, какой никогда не замечала у манерной Стеллы. Осмысленность, которая избавляла от желания угождать или выставлять себя напоказ и рождала в человеке потребность познавать себя и других.

Затем Руби посмотрела на Оуэна. Отчужденность и разочарование, отразившиеся на ее лице, были красноречивее любых слов.

– Уходи, Оуэн!

– Оуэн, – пробормотала Стелла, когда он, сердито схватив со стойки свой ключ, пошел к выходу.

Растерянная, она проводила его глазами, затем повернулась к Руби и встретилась с ее спокойным, решительным лицом.

В этот момент я была вынуждена отвести глаза.

– Неплохо для того, кто разочаровался в дружбе, – сказал стоявший рядом Джеймс, – это поистине дружеский поступок.

Я отвернулась и схватила тряпку, чтобы вытереть пролитый коктейль.

– Ты сделал бы то же самое.

Этим «дружеским поступком» я совсем не гордилась.

Джеймс приподнял уголок губ. Я не поняла значения его горьковатой усмешки и загадочной слабой тени, промелькнувшей на его лице, прежде чем он повернулся, чтобы продолжить протирать бокалы. Сначала я подумала, что сказала что-то не то, но в его поведении не было намека на отстраненность или недовольство мною – значит, я была все-таки ни при чем.

Потом уже не было времени об этом думать, так как мы приступили к работе. Джеймс шустро двигался между стойкой и бэком, жонглировал бокалами и бутылками – все как всегда.

Мы ловко выполняли заказы, получали чаевые, Джеймс передавал мне коктейли за мгновение до того, как я поворачивалась, чтобы поискать его глазами.

Все шло отлично. Через несколько часов, когда смена подходила к концу, я поставила на поднос официантки два «Веспера» и приступила к «Гимлету», сразу обнаружив, что в бутылке «Лондон драй джин» не осталось ни капли.

– Сбегаю на склад, – сообщила я Джеймсу, вытирая руки полотенцем, – я мигом.

И юркнула в служебный коридор. Добралась до склада, нашла то, что искала, вышла, поставила коробку с джином на пол, чтобы закрыть дверь, повернула ключ в замке и положила связку в задний карман брюк.

– Извини…

Чей-то тоненький неуверенный голосок заставил меня обернуться.

Из конца коридора на меня робкими глазами смотрела высокая стройная девушка с прямыми каштановыми волосами. Танцовщица.

На ней были джинсы с высокой талией, французский берет и легкий свитер под пуховой курткой, на плече висела сумка на длинном ремешке. Видимо, она уже уходила или только что пришла, хотя представления сегодня не было.

– Ты… – она замялась, – …Мирея, да?

В этот момент я ее узнала: платье для канкана, перья на голове – та самая девушка, которая вместе со всеми ошеломленно смотрела, как Андрас «топтал» ее парня в гардеробной. После того скандального эпизода я видела ее несколько раз, но почему-то плохо запомнила ее лицо.

– Я Сабин, – продолжила она, медленно приближаясь ко мне. Казалось, она нашла в себе смелость продолжить говорить, только когда подошла немного ближе. – Ты, случайно, не знаешь, где Андрас? Его нет в клубе несколько дней…

Чего она хочет от такого человека, как он?

– Болеет. Кажется, у него кровавый понос… Ну ничего, выздоровеет и вернется, – пробормотала я, возвращаясь к бутылкам.

– Не знаешь когда?

– Нет.

– Точно?

Мои брови вопросительно поползли вверх. Я сердито посмотрела на девушку.

– Можно узнать, почему ты спрашиваешь об этом именно меня?

Сабин чуть покраснела.

– Ходят слухи… – Вот это новости! – В общем, народ видит, как вы время от времени разговариваете. Еще говорят, что, когда ты потеряла сознание, он… – Сабин закусила губу, оглядываясь вокруг, посмотрела на меня широко раскрытыми глазами и дрожащим голосом договорила: – …тебе помог.

Джеймс совсем дурак, что ли? Ну все, теперь я его точно прибью!

– Не могу сказать, чтобы мы с ним были в хороших отношениях, – сразу пояснила я, возможно, слишком резким тоном, потому что представила, как противно ухмыльнулся бы Андрас, если бы увидел меня сейчас. – На самом деле между нами вообще нет никаких отношений.

– Мне надо, чтобы ты передала ему кое-что, – продолжила Сабин, как будто не слышала моих слов. Я, наверное, со стенкой разговаривала. – Мне кажется, у тебя будет возможность с ним поговорить.

– Слушай, извини, мне некогда. Мы скоро закрываемся, надо побыстрее отнести это в бар, да и бедняга Джеймс… – Этот законченный идиот! – …там крутится без меня один. Я правда очень спешу.

Я схватила коробку, подняла ее и быстро пошла по коридору, чтобы она снова не поймала меня в ловушку своего тонкого настойчивого голоса.

Увидев, как я ухожу, Сабин пустилась за мной вдогонку.

– Подожди! – Она протянула руку, пытаясь меня остановить. – Пожалуйста!

Я продолжала идти к выходу, и она обогнала меня, скрипя по полу подошвами ботинок. Сабин снова опасливо оглянулась по сторонам, а потом более громким и уверенным голосом чуть ли не крикнула:

– Я хочу… Я просто хочу, чтобы он знал, что я ему очень благодарна!

Мои ноги остановились сами собой. Я замерла столбом посреди коридора и недоверчиво посмотрела на девушку.

Сабин сжимала ремешок сумки и смотрела на меня просительно, с надеждой.

Хотела бы я ошибиться, но в ее глазах светилась искренность, увидеть которую я никак не ожидала.

– Наверное, я не так поняла, – медленно начала я.

– Нет, ты все правильно поняла.

– Ты… ему благодарна? – повторила я потрясенно. – За что?

– За то, что он сделал, – она слегка расслабила плечи, чувствуя облегчение от сказанных слов, – в… тот вечер.

Наверное, она сошла с ума. Или выпила и теперь несет какую-то чушь. У меня возникло нехорошее ощущение, что этот разговор затянет нас во что-то абсурдное и парадоксальное. Я сомневалась, стоит ли и дальше ее слушать, но через секунду зачем-то наклонилась и поставила коробку на пол.

Сабин опустила голову. Я услышала, как она вздохнула, как будто решилась высказать то, что, казалось, тяготило ее уже много дней.

– У меня с моим парнем, мягко говоря, не идеальные отношения, – начала она тихим голосом. – Мы часто спорим, ссоримся и разбегаемся по разным углам… Я злюсь, он мстит, пропадая где-то по несколько дней, потом говорит, что был с другими девушками, и я прихожу на работу и плачу. Он может быть настоящим негодяем, когда захочет. Но мы не умеем любить друг друга иначе. – Она обхватила себя за плечи, думая об отношениях, которые, вероятно, приносили ей больше боли, чем радости. – В последний раз наша ссора зашла слишком далеко. Он хлопнул дверью, и я знала, что он выкинет что-нибудь, чтобы мне было как можно больнее. И я больше не могла это терпеть… Я устала от его исчезновений, от глупых выходок, от намеков на других девушек, просто устала от боли. И я сказала ему, что переспала с Андрасом.

Я смотрела на Сабин, замерев.

– Дэйв всегда к нему ревновал, – продолжила она тихо, – с первого дня, как его увидел. Он не мог поверить, что такой лихой парень не крутит с танцовщицами, и бесился от мысли, что мне приходится работать в клубе, где кто-то решает, кого оставить, а кого вышвырнуть за дверь.

Я начала понимать, в каком направлении движется ее история, и очень хотела ошибиться в своих ожиданиях. Однако печаль в глазах Сабин не оставляла надежды.

– Не знаю, чего я хотела добиться, – прошептала она, – может, надеялась, что Дэйв попросит прощения, поймет, как сильно меня обижал. Мне хотелось, чтобы он на себе почувствовал, каково это, когда тебе очень плохо, и хоть немного изменился. Когда я сказала Дэйву про нас с Андрасом, он взбесился… И я запаниковала, испугалась, что на этот раз он уйдет от меня насовсем. Тогда я сказала ему, что на самом деле Андрас мне не нужен, для меня существует только Дэйв, что я не соображала, что делаю… Я очень люблю Дэйва. Я люблю его, даже если он порой ведет себя как последний мерзавец, – сказала Сабин, и ее глаза засияли; признаваясь в мучительной, больной любви к нему, она чувствовала себя счастливой. – Он прибежал сюда в тот же вечер, прорвался к гримеркам и ударил Андраса кулаком в живот. Тот согнулся пополам и отлетел к стене, а Дэйв кричал, мол, только такой ублюдок, как он, может пользоваться своим положением и укладывать девушек в постель.

Сабин закрыла лицо тонкими руками, она явно впервые с кем-то об этом говорила и сгорала от стыда.

– Мне хотелось умереть. – Она сглотнула, не отрывая ладони от лица. – Клянусь, мне никогда в жизни не было так плохо. А Андрас, он… он ничего не сказал. Только посмотрел на меня. И по моему лицу сразу понял, что я втянула его во что-то, к чему он не имел никакого отношения. – Сабин убрала руки и со страдальческим выражением уставилась в пол. – Так хотелось провалиться сквозь землю. Я совершила самую большую глупость на свете, и этот ужас все длился и длился. Я была уверена, что Андрас разоблачит меня перед всеми, но он этого не сделал, а подыграл, он солгал ради меня.

– Подожди секунду, – пробормотала я, пораженная, пытаясь разобраться в ее словах. – Ты хочешь сказать, что за тем отвратительным спектаклем ничего не стоит?

Сабин кивнула.

– И зачем ему это делать?

– Не знаю. Я надеялась, что он мне скажет. Пыталась поговорить с ним, но он меня к себе не подпустил.

– Странно! И неужели ты никому не рассказала, что тебе стыдно за тот спектакль?

– Нет. Он попросил меня молчать.

– Но… что за бред?

Сабин посмотрела на меня смущенным взглядом.

– В тот же вечер, собираясь идти домой, я увидела его в комнате для охранников, он надевал куртку. Я собиралась ему что-то сказать, даже не знаю что, но он не дал мне возможности извиниться. Просто попросил, чтобы, если меня будут расспрашивать, я повторяла то, что всем и так известно об этой истории. И он был так убедителен, что я не осмелилась возразить. В принципе, эта версия мне на руку, ну, из-за Дэйва. Если бы кто-то в клубе узнал правду и проговорился о моем обмане, случилась бы катастрофа. Я знаю, что поступила эгоистично, надо было сказать Андрасу, что это неправильно, но не решилась.

Слова Сабин вертелись у меня в голове, смешивались с мыслями, и среди них не было ни одной ясной, за которую можно было бы ухватиться.

Я знала Андраса уже достаточно хорошо, чтобы понимать, что под его красивой оболочкой скрывается отнюдь не благородный рыцарь. Мало того, он бесконечно далек от всего доброго и прекрасного, что есть на этой земле. Однако, как бы нелогично это ни звучало, если все было именно так, как говорила Сабин, получается, он взял на себя вину за то, чего не совершал.

– Мирея, ты скажешь ему? – В робких глазах Сабин мерцал слабый свет надежды. – Передашь ему, что я очень сожалею о произошедшем?

Если бы у меня были слова, я ответила бы ей, что испытывать чувства сожаления и благодарности способны немногие, а еще меньше способны понимать другого.

Но так как у меня не было этих слов, я предпочла промолчать. Мое молчание Сабин восприняла как согласие – в ее глазах отразилась радость.

Когда я вернулась в зал, в моей голове творился такой беспорядок, что я еле держала себя в руках.

Такой тяжелой была голова и так свербило в груди от странной досады. Непонятно, почему меня так задела эта история.

В тот раз я дала ему пощечину. Конечно, Андрас ее заслужил, но теперь меня мучило неожиданное, нелепое подозрение: а если он вел себя так отвратительно, чтобы убедительнее выглядеть подонком?

Мой напарник что-то напевал себе под нос. Отбросив беспокойные мысли, я состроила свирепую гримасу и пихнула его плечом, заглядывая в лицо в тусклом свете ламп.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – проворчала я.

– Хм?

Его невинный вид вызвал у меня подозрения.

– Ты кому-то рассказал, что Андрас мне тогда помог? Я надеялась, это останется между нами!

Джеймс что-то пробурчал, даже не обернувшись. Я ничего не поняла, музыка играла слишком громко. Он продолжал возиться с шейкером и, казалось, забыл о моем существовании.

– И? – Я требовала его внимания. – Ты скажешь мне что-нибудь?

Лучше оставить его в покое, позволить ему делать свою работу, но, когда он начал встряхивать напиток, я не на шутку занервничала и схватила его за руку, заставив посмотреть на меня.

– Ну, Джеймс! О чем, черт возьми, ты думал? Мы же договорились, что… – Но в следующий момент моя рука напряглась и слова застыли на губах.

У него тускло блестели глаза. Взгляд затуманенный, веки полуприкрыты. Свет от прожектора, скользнувший по его лицу, отразился в зрачках, как в слюдяных окошках. Взгляд призрака.

Мое сердце сжалось. Я смотрела на Джеймса, не двигаясь, пока кипящая лава разочарования накрывала внутри меня все добрые чувства к этому человеку.

– Ты снова выпил.

Джеймс, казалось, не заметил моего едкого тона. Он поджал губы, но, как ни сдерживался, рассмеялся.

Как ни в чем не бывало он перелил смесь из шейкера в бокал и взял для украшения листик свежей мяты. Возможно, он втихаря начал пить еще до того, как я ушла на склад, но я слишком ему доверяла, чтобы заподозрить в таком свинстве.

– Все под контролем, – заверил он меня, давая понять, что речь идет всего лишь о паре рюмок и с координацией у него полный порядок. – Видишь?

Нет, я не видела.

Проблема не в контроле и не в координации. Проблема заключалась в том, что для Джеймса алкоголь – убежище, способ уйти от действительности, отдохновение, в нем он искал ощущений, которых не дарила трезвая жизнь.

Проблема в том, что он не мог обходиться без спиртного, даже когда рисковал многое потерять.

И я не сразу поняла, что за пугающая волна поднялась во мне, что за горячая дрожь охватила сердце.

Я поняла это только сейчас, уже слишком поздно. Это страх.

– Ты сказал, – прошептала я, сдерживая злобу и смятение, – сказал, что больше не будешь этого делать.

– Да ладно, Мирея, Зоры сегодня нет! Мы закрываемся меньше чем через час, расслабься!

– Ты мне обещал! – упрекнула я его, повысив голос.

От беспомощности у меня перехватило горло, внутри защипало от едкой горечи, которая ползла вверх по ребрам, яростно царапаясь, моя душа сплющивалась от боли. Я отступила от Джеймса, как будто он только что воткнул мне нож в спину.

– Ты лжец, – прошипела я.

Мне не удавалось удержать дрожь от гнева.

Джеймс почувствовал, что что-то не так, и протянул ко мне руку, чтобы успокоить. Я уклонилась, посмотрела ему в глаза, и меня охватило отвращение. Внезапно я возненавидела его, да так, как никогда не ненавидела ничего и никого, как ненавидишь только того, кто вошел в твое сердце, пусть и не глубже чем на шаг. Тебя не может разочаровать тот, к кому ты равнодушен.

– Ну чего ты так остро реагируешь?

Джеймс пытался прикоснуться ко мне, но я не позволила. Сердце колотилось, эмоции застилали разум.

– Мирея! Да брось, я же тебе уже говорил, у меня нет проблем с алкоголем!

– Вы всегда это говорите! – Из меня вырвалась лавина гнева. Мне было наплевать на окружающих. Охваченная яростью, я потеряла способность рассуждать и сильно толкнула Джеймса – один, два, три раза. – Вы всегда говорите, что остановитесь, что это в последний раз, и никогда не делаете так! Вы лжецы!

Джеймс отшатнулся, чуть не споткнувшись об мои туфли. Моя ярость пылала между нами огненным столбом. Я продолжала грубо толкать его, мои слова были кулаками, вспышками правды, которую я никому не хотела открывать. Я била словами по его лицу, по его груди с отчаянием, которое разрывало мою душу. Джеймс посмотрел на меня и все понял.

К моему сожалению, он действительно все понял.

Я могла защищаться от мира сколько угодно.

Могла притворяться сильной, продолжать двигаться вперед и не распадаться на части, день за днем живя с болью, которую постоянно пыталась подавить, но я обманывала себя, ведь боль была частью меня.

Я всегда носила ее в себе.