Любопытство ведет к путанице в мыслях, а влечение – к обману.

Я не смогла бы передать словами свое состояние: чувства вибрировали, кожу покалывало.

Я ощущала себя крайне уязвимой, как будто внутри меня вскрылась рана, которая реагировала тянущей болью на малейшее движение воздуха. Кружилась голова. В общем, я чувствовала себя странно.

– Как поживает Тимми?

Я оторвала взгляд от стойки, которую протирала, и многозначительно посмотрела на Джеймса.

– Ты за ним ухаживаешь? Надеюсь, с любовью? Опрыскиваешь его из пшикалки? Пшик-пшик! – Джеймс сопроводил звук жестом. – Кстати, ты могла бы включать для него музыку. Говорят, это полезно для растений. Вдруг Тимми нравятся симфонии?

– Перестань его так называть, – буркнула я, прогоняя из головы образ кактуса, покачивающегося в такт мелодии Шопена. – Я уже сказала, что не собираюсь давать ему имя.

– Ты знаешь, растения как дети, они чувствуют, как к ним относятся. У них есть шестое чувство, – загадочно намекнул Джеймс, вынудив меня посмотреть на него с некоторым беспокойством. – Ты должна дать ему понять, что любишь его. Что считаешь этот комок с шипами очаровательным. Разве ты не хочешь, чтобы он подарил тебе красивый маленький цветочек?

– Джеймс, иногда ты меня пугаешь, – пробормотала я, продолжая полировать поверхность стойки – до открытия оставалось полчаса. – С каких это пор ты стал знатоком растений?

– Я знаток жизни, – уточнил он смиренным тоном, – широко смотрю на вещи.

Я ухмыльнулась и решила на ближайшее время предоставить Джеймса самому себе.

Официантки уже заканчивали протирать столы и расставлять стулья. Они перебрасывались шуточками, хихикали, что-то обсуждали. Однако среди них была девушка, которую, казалось, не забавляла веселая болтовня.

Руби протирала стол медленными движениями, слегка ссутулившись. Даже ее пышные кудряшки, завязанные в низкий хвост, казались тусклыми, хотя обычно пружинисто подскакивали на голове, придавая Руби ребячливый, бодрый вид. Из нее как будто ушла жизненная сила, она выглядела поникшей, как маленькое деревце, согнувшееся под ветром. Удивительно, как отчетливо и зримо ее подавленность отражалась в каждом жесте, в каждом случайно брошенном взгляде.

– Что не так с Руби?

Я повернулась на голос Джеймса. Он с любопытством поглядывал на Руби, продолжая расставлять бокалы.

Я почувствовала себя немного на взводе.

– Почему ты спрашиваешь меня?

– Не знаю. Думал, вы общаетесь. В тот вечер она сказала своему парню, что ты в курсе про университет и все такое прочее…

Я отвернулась. Неприятное чувство, как прищепка, сдавило мне губы, не позволяя ничего сказать. От любопытного взгляда Джеймса шее было щекотно, он ждал ответа. Однако секунды шли, я молчала, и он понял, что от меня ничего не дождешься.

– Камилла, – тихо позвал он, наклонившись вперед, чтобы привлечь внимание проходящей мимо девушки, – почему Руби сегодня такая потухшая?

Она откинула челку в сторону и пожала плечами.

– Наверное, потому, что стала часто ссориться с парнем, – объяснила Камилла, держа поднос одной рукой, а другую поставив на пояс.

Вопрос ее не смутил. Похоже, обмен подобной информацией здесь в порядке вещей.

– Стелла периодически пытается ее подбодрить, говорит, что между ними все наладится, что она должна верить в их отношения, но Руби все равно грустит.

В этот момент к Руби подошла Стелла и приобняла ее за плечи. Руби выслушала то, что она сказала, медленно кивнула, затем посмотрела на нее с благодарностью, и они вместе закончили протирать стол.

– Понятно, спасибо, что рассказала, – протянул Джеймс, и Камилла, пожав плечами, отошла.

Меня немного удивила заинтересованность Джеймса. И в голове промелькнула догадка.

– Ты хорошо ее знаешь?

– Кого? – спросил Джеймс, не глядя на меня. – Руби? Достаточно. – Он повернулся и поставил бокал на место, закинув полотенце на плечо. – Я помню, как она пришла сюда полгода назад. Новое место, новые люди, работа, которой она никогда раньше не занималась… Она растерялась, – сказал он. – Однажды мы с ней засиделись здесь и проболтали чуть ли не до утра. Она очень стеснительная. Добрая девчонка, но… какая-то потерянная. Не могла сработаться с девушками, не могла ни с кем сблизиться.

Испытывая одновременно интерес и замешательство, я повернулась к Джеймсу и спросила:

– Даже с Камиллой?

– Ну ты же знаешь Камиллу, – вздохнул Джеймс, кивая в сторону блондинки с пышной челкой и мягким, как весна, характером, – живет в своем мире. Она хорошая, но ей не понять человека, который страдает от одиночества. И слава богу. Она переехала сюда из Техаса вместе с лучшими подружками. Для нее что ни вечер – праздник, что ни день – веселье. – Джеймс задумчиво поджал губу. – Конечно, Камилла всегда была очень открытой, милой и часто помогала Руби, но никогда не вникала в ее проблемы. Они просто коллеги, и все.

Я слушала его рассуждения, высвечивающие фрагменты реальности, на которых я никогда не сосредоточивалась. Я знала Руби как толковую, ответственную девушку, которая провела меня по клубу в первый вечер; я видела, как быстро и ловко она лавирует между столиками в большом зале, как всем улыбается. Я и не подозревала, что застенчивость стала для нее серьезным препятствием и по сути обрекла ее на долгое одиночество.

– А Стелла? – пробормотала я, вспоминая, как она смотрела на меня тогда на складе. Она всегда беспокоилась о Руби, возможно, даже больше, чем Руби о ней.

– Стелла раньше работала с танцовщицами, помогала костюмерше и следила за порядком в гримерках. Она недавно перешла в зал. Стелле нравится Руби. И к ее парню Оуэну она вроде бы неплохо относится. Оправдывает его перед Руби, говорит, что взлеты и падения в отношениях – это нормально. Ей приятно, что Оуэн считает ее хорошей девушкой и одобряет их с Руби дружбу. Это ее подкупает.

Я снова посмотрела на девушек, они все еще разговаривали, окутанные мягким светом зала. Стелла легонько пихнула Руби плечом, и та рассмеялась.

Я вспомнила, как горели глаза Руби, когда она рассказывала о собеседовании и о своей детской мечте изучать медицину; вспомнила нотку гордости в ее голосе, когда она сообщила Оуэну, что мы вместе работаем. Она как будто постоянно пыталась приоткрыть маленькую дверь в невидимой стене между нами, говоря: «Видишь, она не заперта? Если хочешь, можешь войти».

– Почему бы тебе не дать ей шанс?

Я отвернулась. Этот вопрос, казалось, прозвучал из глубин моей души, а не из уст Джеймса.

Вопрос касался той дверки. Той самой, которую я закрыла давным-давно, да так плотно, что сломала ручку.

– У меня уже была подруга, – еле слышно ответила я.

Правда заключалась в том, что я боялась. Я боялась Руби, ее доброты, света в ее глазах, когда она смотрела на меня.

Я боялась разочаровать ее, увидеть, как погаснет в ее глазах доверчивое сияние, когда она поймет, что я не стою ее внимания.

Я боялась увидеть все это снова.

Тебя никто не отвергнет, если ты первая отвернешься от людей; никто не причинит тебе вред, если ты никого к себе не подпустишь. Если наглухо закроешь свою дверку в мир, ты в безопасности.

Одинокая, но в безопасности.

– В конце концов, не каждый ведь причиняет нам боль, – сказал Джеймс, но я не посмотрела на него, ссадины на моей душе заныли.

Как раз наоборот: ранят люди, которых мы любим больше всего на свете. Даже те, кто должен нас защищать. И те, кто должен о нас заботиться, ведь на самом деле никто не рождается для того, чтобы быть одиноким.

В конечном счете все причиняют нам боль, но, если мы не открываем дверь, нас невозможно обидеть.

Я отошла от Джеймса и начала переставлять бокалы, давая понять, что не собираюсь продолжать разговор. Потом разложила по контейнерам клубнику, ломтики лайма и апельсина, а также необходимые для украшения напитков оливки и засахаренные вишни, после чего привела в порядок рабочее место.

Свет еще не погас, музыка не залила пространство. В зале воцарилась нереальная атмосфера – необычное, сверхъестественное спокойствие, какое бывает в многолюдных заведениях перед открытием.

Технические работники затаскивали тележку со сложенными друг на друга черными ящиками. Следом заехали еще две тележки, нагруженные, кажется, элементами декораций. Осветители стояли у сцены и что-то записывали в блокноты.

– В этом году Зора готовится сильно заранее! – воскликнула Камилла, подходя ближе и невольно отвечая на вопрос в моих глазах.

Сегодня вечером не было представлений, поэтому я предположила, что происходящее имело отношение к чему-то, о чем я еще не знала.

– На неделе планируется какое-то громкое мероприятие? – спросила я, видя, как коробки исчезают за кулисами, куда их временно спрятали, чтобы не нарушать гармонию вечера.

Не получив ответа, я перевела взгляд на Камиллу и обнаружила, что она смотрит на меня широко раскрытыми, почти испуганными глазами.

– Это не просто какое-то громкое мероприятие. Это Velvet!

– Velvet?

Она окинула меня взглядом ошеломленной феи и повернулась к Джеймсу, техасский кулон сверкнул между ключицами.

– Ты что, не рассказал Мирее о самых гламурных вечерах в нашем клубе?

– Нет, и это непростительно с моей стороны, – притворно сокрушенным тоном произнес Джеймс, бросив на меня смеющийся взгляд.

Камилла поморщила носик, в шутку изобразив недовольство, и повернулась ко мне, забарабанив пальчиками по стойке.

– Moonlight Velvet [2] – самое популярное мероприятие в Milagro’s, – начала Камилла, наклонившись ко мне через стойку так близко, словно хотела загипнотизировать меня и увлечь в свои фантазии, которые, впрочем, оживляли барную рутину.

Услышав разговор, к нам присоединились другие официантки. В их глазах тоже как будто засияли отблески славы, исходящие от этого события.

– Оно открывает начало зимнего сезона, – продолжила Камилла, не на шутку увлеченная своим рассказом. Я никогда не видела ее такой возбужденной. – Это самое ожидаемое событие года в Milagro’s – вечер элегантности. Зора договаривается с поставщиками за несколько месяцев, чтобы на мероприятии были лучшие блюда, самые красивые декорации и эксклюзивная программа. Она следит за тем, чтобы все прошло идеально. Для клуба это очень важный вечер.

Я слушала взволнованные комментарии девушек, ловила обрывки их фраз. Насколько я поняла, клуб на одну ночь превращался в пространство, насыщенное утонченной чувственностью, а роскошная обстановка рисовалась такими тонкими мазками, что сам воздух сиял, как хрустальное колье. Развлекательная программа тоже обещала много интересного – от мечтательного соло на фортепиано до загадочно-сенсационного шоу иллюзиониста, сопровождаемых дегустацией устриц и шампанского.

Несомненно, это мероприятие высокого класса, призванное продемонстрировать изысканность и уникальность заведения и тем самым наилучшим образом его прорекламировать.

– И когда все это будет? – спросила я, удивляясь, почему никто не рассказал мне об этом вечере раньше.

– В следующую субботу. Осталась неделя, но уже пора начинать готовить зал. – Камилла кивнула на техников, которые, как я теперь понимала, собирались ходить туда-сюда со всякими штуками в руках и всю следующую неделю. – Так что работы у всех будет много. Ничего не поделаешь, долгожданный вечер, к тому же очень важный для Зоры.

– Твой первый Velvet, – пробормотал Джеймс, поддерживая слова Камиллы, которая часто закивала, глядя на меня.

Да уж. И при моей любви устраивать скандалы я все же надеялась, что не последний…

На следующий день я решила укрыться в тишине своей квартиры.

Зора велела мне лучше заботиться о себе, поэтому я усилием воли прогнала из скованной груди тревогу и, как ребенок, нашла безопасное убежище на диване.

Утром мне позвонили из центра. Доктор Парсон! Услышав его голос, я заволновалась. Тактично и спокойно он сообщил, что мама пыталась уйти из клиники.

От этой новости у меня закружилась голова, дыхание участилось. Я схватилась рукой за край стола, глаза в панике искали хоть какую-нибудь точку опоры, сердце корчилось в мучительном крике.

Парсон рассказал, что маму удалось остановить, когда она уже спустилась на первый этаж с собранной сумкой и выпиской в руке.

Они не могли удерживать ее силой, однако им удалось убедить маму еще раз подумать, взвесить все за и против. В итоге она решила все-таки не прерывать курс детоксикации, который давался ей очень нелегко.

Я жадно ловила каждое его слово, впившись ногтями в ладони.

– Все в порядке, Мирея, – сказал доктор Парсон, услышав мое молчание. – С твоей матерью все в порядке. Сейчас важно продвигаться дальше, мягко и осторожно. Мы знали, что прекращение общения с тобой вызовет у нее острую реакцию.

– Это было ошибкой, – прошептала я, и слова запульсировали слева под ребрами.

Мне очень хотелось высказать доктору свои претензии, упрекнуть его за то, что он убедил меня сделать этот ужасный выбор. Я ведь знала, что мама станет жестокой, будет бунтовать и кричать, рвать и метать. Знала, что она не согласится полностью оторваться от меня.

Я приехала в Филадельфию, потому что хотела ей помочь, я делала все ради ее блага, и все-таки моих усилий явно недостаточно.

– Это не ошибка, Мирея, – Парсон говорил спокойным голосом, как будто мысленно беря меня за руку, – твоя мама еще не завершила индивидуальный процесс отделения. Речь идет о симбиозе, потому что ребенок «заполняет» родителя, как психоактивное вещество. Именно это я имел в виду, когда говорил тебе о гиперпривязанности. Помнишь?

Я сглотнула.

– Когда симбиоз с ребенком ослабевает, вещество снова выходит на первый план. Наше невмешательство в эту модель взаимовлияния должно привести к детоксикации пациентки, но не исключает риск рецидива. В этом заключается самый проблемный аспект наркозависимости.

– Так это моя вина?

– Нет.

– Ей плохо из-за меня?

– Нет, Мирея, – успокоил меня доктор, понимая, почему дрожит мой голос. – Психическая двойственность наркозависимой матери состоит из пренебрежения, привязанности и манипуляции. Ты не имеешь к этому никакого отношения.

Я продолжала смотреть в пол, не в силах ему поверить. Я потратила так много времени своей жизни, заботясь о маме, защищая и держа ее за руку, что чувство ответственности за нее стало частью инстинкта.

– Мы все склонны защищать идеализированный образ тех, кто дал нам жизнь. И отказываемся признавать реальное положение вещей.

– Я не… отказываюсь ничего признавать.

Но это неправда. Я много лет надеялась снова увидеть ее лучистые глаза. Верила, что однажды она вернется ко мне. Я все время ждала, что она наконец остановится, возьмет меня за руку и скажет, что меня ей достаточно. Я не хотела признавать, что теряю ее.

Парсон с пониманием выслушал мое молчание.

– Когда твоя мама будет готова, мы с радостью опять включим в программу семейный компонент, – сказал он тихо. – Ты сможешь приходить раз в неделю и участвовать в совместных терапевтических сеансах, общаться с ней и помогать продвигаться по пути исцеления. Ты этого хочешь?

Во мне что-то шевельнулось, но ни один звук не сорвался с губ. Слова застряли в горле вместе со страхом сказать «да» и страхом снова посмотреть ей в глаза.

Парсон дал мне время сформулировать ответ для себя, не ожидая, что я произнесу его вслух. Затем он сказал, что они заверили маму, что поддерживают со мной связь и нет никаких оснований за меня беспокоиться. Они не собирались прерывать наши отношения, просто хотели дать ей возможность сосредоточиться на себе и предостеречь от лишних волнений.

Я нажала на отбой, чувствуя холод в животе.

После разговора прошло уже несколько часов, я никак не могла успокоиться.

Я готова работать день и ночь, чтобы раздобыть недостающие деньги. Спать в ночлежках, потратить на лечение сбережения, которые дедушка оставил мне на колледж. Я делала все, что в моих силах, чтобы вселить в нее надежду.

Всё! А она пыталась уйти из клиники…

Меня захлестнуло чувство одиночества и еще что-то неприятное, слезы подкатили к глазам. Я была очень напугана. Жизнь швыряла меня из стороны в сторону; плотным зловещим кольцом меня обступали монстры, сплошь покрытые синяками и ссадинами, они застили собой солнце, и я тянула руки к свету дня, пытаясь ухватиться за него, но выбираться из сумрака с каждым днем становилось все труднее.

Я сглотнула застрявший в горле комок. Пытаясь избавиться от нахлынувших эмоций, завязавшихся в узел в груди, я наконец встала с дивана и попыталась отвлечься.

Сделала бутерброд, медленно его сжевала, потом съела шоколадное печенье и почувствовала себя немного лучше.

Пошла в ванную и расчесала волосы. Это занятие всегда меня успокаивало: приятные ощущения как будто возвращали меня в детство, к тем сладостным моментам, когда все еще было хорошо. Кровь побежала по жилам, сердце забилось ровнее.

С распущенными волосами я вернулась в гостиную, взяла пульт и включила телевизор. Попереключала каналы и наткнулась на старый фильм.

Мне нравилось черно-белое кино с его богатой светотенью и героями, в которых часто было что-то звериное, роковое и противоречивое.

Я устроилась поудобнее на диване и увеличила громкость, чтобы погрузиться в скрипучие звуки, усиливавшие винтажное очарование фильма.

Сквозь заросли кустарника бежала девушка со светлыми длинными и пушистыми, как сладкая вата, волосами. Одетая в платье с жестким корсетом и кружевными рукавами до локтей, она, оглядываясь, бежала, преследуемая шорохами, хрустом сломанных веток и гнетущей музыкой.

Сюжет мне был не очень ясен, но закадровый голос, сопровождавший отчаянный бег, высокопарно вещал о тщетности попыток бедняжки спастись от темной, вечной, коварной силы зла.

Зло? Слово напомнило мне о старом-престаром фильме «Седьмая печать», где мужчина играет в шахматы со Смертью.

На фоне зловещего, неудержимого крещендо девушка бежала по лесу. Вот она поранилась об сучок, вот споткнулась, и подол ее платья задрался, вот она пригнулась и припустила дальше. Мое внимание постепенно рассеялось. Я заблудилась в лабиринте тропинок, по которым девушка бежала в лесу из кривых деревьев, накрытых черным, как нефть, небом.

Зло не было скелетом в лохмотьях, оно было черным ангелом с лицом мальчика и холодными руками трупа.

Он настиг ее уверенными прыжками, мягко опустился перед ней на землю, его глаза были прекрасны, как сладкий кошмар.

Его пальцы схватили ее за бока, он смеялся над тем, как податлива ее плоть, как легко мнутся и ткань этого платья, и мечты людей.

Она царапала его, желая причинить ему боль, но сердце ее предало, а его дыхание оказалось ядом, который проник в ее легкие и сломил сопротивление.

Исходивший от него одурманивающий аромат, его рыжие волосы… Черный ангел сжимал ее душу пальцами и шепотом, что тоньше ветра, повторял: «Отойди от меня…»

Я вздрогнула и открыла глаза. Часто заморгала, чувствуя, как тяжелая истома, сжимающая в горячих тисках мое дыхание, превращается где-то глубоко в груди в смятение.

На экране девушка беседовала с подозрительным горбуном с крючковатым носом и лысой головой – таким стало Зло.

Я выключила телевизор. Встала, нервно сунула руки в карманы спортивных штанов. Что, черт возьми, со мной творится?

Мне больше не нужен отдых, к которому меня обязала Зора. Я почувствовала необходимость выйти из квартиры, буквально убежать от собственных мыслей. Чтобы не угодить в ловушку своих тревожных ощущений и снова не сесть на диван, я быстро оделась и выбежала за дверь.

Войдя в лифт, я почувствовала, как изменился воздух вокруг меня – стал прозрачнее и легче. Сделав глубокий вдох, я долго не выдыхала, чтобы задержать приятное чувство облегчения. Потом медленно выдохнула и закрыла глаза, пока с мягким шумом закрывались двери лифта. Я должна сосредоточиться и восстановить контроль над своими эмоциями. Я не хотела казаться расстроенной.

Трудно признаваться самой себе в том, что, даже не прикоснувшись, он вызывал во мне сильнейшее смятение. Это меня пугало. Нет, ужасало.

Он что-то сделал со мной. Ко мне как будто прилип его взгляд. Хотелось содрать его с себя, стереть с кожи, но я не знала как.

Сейчас мне очень нужно выбраться наружу, в город: его запахи, пронизывающий холод и рождественские гирлянды не раз помогали мне хотя бы ненадолго забыть о проблемах. Одолеваемая беспокойными мыслями, я мечтала поскорее спуститься вниз.

Что я и сделала бы, если бы в этот самый момент двери лифта снова не открылись на моем этаже.

Если у ужаса и есть цвет, то он серо-белый – именно таким, наверное, стало мое лицо.

Андрас смотрел на меня сверху вниз, густые темные волосы обрамляли его лицо с выступающими скулами, на которые падала тень от ресниц. Руки он держал в карманах своей громоздкой черной куртки.

Мы жили в одном доме, и рано или поздно что-то подобное должно было произойти, тем более что последние несколько дней работал только один лифт, второй неисправен. Но какой же неудачницей надо быть, чтобы обнаружить его прямо перед своим носом именно тогда, когда изо всех сил пытаешься выкинуть его из головы.

Я остолбенела, когда Андрас тяжелыми шагами вошел в тесное пространство лифта. Я инстинктивно прижалась к стенке, смотря куда-то прямо перед собой и так сильно поджав губы, что они, наверное, исчезли с лица.

По детской привычке я думала, что если не смотрю на Андраса, то его не существует.

Я неподвижно стояла, борясь с желанием впиться ногтями в ладони. Но когда он встал рядом на расстоянии в несколько сантиметров, возвышаясь надо мной огромной тенью, я испытала ужасное ощущение.

– Мы едем или как? – Его жесткий голос эхом отозвался в моем позвоночнике. Он задел меня рукой, чтобы нажать на кнопку, и я дернулась как ошпаренная, отмахиваясь от его прикосновения, как от самого большого зла на земле.

– Не подходи! – зашипела я. – Не прикасайся ко мне, не разговаривай со мной, даже не дыши со мной одним воздухом!

Андрас, наверное родившийся с усмешкой на губах, спрятал улыбку, наблюдая за моей истерикой.

– Только попробуй улыбнуться! – угрожающе добавила я, стискивая зубы, потому что он меня ужасно раздражал.

– И что будет?

– Ты сам прекрасно знаешь, – прорычала я, чувствуя, как мое тело закипает от жгучего чувства беспомощности.

Смесь лукавства и невинности – я ненавидела этот оттенок в его голосе, когда он вот так меня провоцировал.

Привлекательность не единственное, чем одарила его природа: Андрас был наделен проницательностью и склонностью к провокации, поэтому никогда не упускал возможности над кем-нибудь поглумиться.

Он не появлялся в клубе с ночи нападения, так что я была избавлена от его присутствия хотя бы на работе. Ясно, его рана еще не зажила, и он пока не в форме, чтобы вернуться к привычной роли в клубе, но двигался он, как всегда, быстро и уверенно, а холодный блеск в глазах не потерял остроты.

Если ушибы на его теле и болели, то он этого не показывал.

Я напряженно следила за цифрами этажей на табло. Хотелось выйти, освободиться от него как можно скорее. Как же мне неуютно, а еще, когда мы оставались наедине, всегда происходили какие-то странные вещи. Да, нужно как можно скорее избавиться от его удушливого присутствия! Но, вместо того чтобы спускаться, лифт начал подниматься.

Я занервничала. Двери открылись, и в кабину вошел мужчина с телефоном у уха.

Мне пришлось подвинуться, чтобы дать ему возможность нажать на кнопку «ноль», которая уже и так светилась ярким кольцом. На следующей «остановке» зашла пара с коляской.

Лифт собирал жильцов по этажам и постепенно заполнялся. Днем так было всегда, ночью «пассажиров», конечно, не было.

Лифт опять остановился, чтобы впустить женщину с собакой. Она видела, что мы все прижаты друг к другу, как сельди в бочке, но тем не менее тоже втиснулась. Постепенно нас с Андрасом прижали к задней стенке, придвинув друг к другу. Женщина рядом со мной сосредоточилась на экране телефона, и я повернулась, чтобы освободить для нее немного места.

Я старалась не думать о своем плече, которое касалось руки Андраса, о тихом стуке пульса в ушах.

Потом я случайно задела ногой собаку. Наверное, она нервничала от такого количества нависших над ней людей, потому что оскалилась и тихо зарычала, вынудив меня отступить к мускулистому телу рядом.

Щекой я задела его грудь – и тут же мое сердцебиение ускорилось, живот свело.

Замкнутое пространство, тишина, его близость – это слишком для меня. Я чувствовала исходящее от Андраса тепло, аромат его парфюма, мерно пульсирующую силу.

Я посмотрела вверх и наткнулась на вырез футболки, из которого выглядывала массивная грудь.

Я скользнула взглядом по ключицам, по шее и двинулась к его глазам… которые уже ждали встречи с моими.

Я отвела взгляд, краснея. Лифт продолжал спускаться, и мне показалось, что Андрас наклонил ко мне голову. Его волосы упали на лицо, рот оказался возле моего уха, пространство между нами наполнилось вибрацией, которую никто, кроме нас, не чувствовал.

– Тебя это пугает? – прошептал он.

– Что?

– Что ты так близко ко мне…

Я ощутила его дыхание на своей шее. Вены охватила кипящая паника, сердце отчаянно забилось. Я сглотнула, охваченная ощущениями, и впала в столбняк.

Его пальцы дотронулись до обнаженной кожи моего запястья. Грубые и теплые, они медленно скользнули вверх и вниз, поглаживая и плотнее обхватывая запястье.

Я не могла дышать.

Андрас усилил нажим. Подушечки его пальцев впились в мою тонкую кисть, а большой палец лег на вену. Я почувствовала, как моя кровь пульсирует под его пальцем, мягко трепещет. Тихо вздохнув, я уткнулась носом в его футболку, чувствуя, как его волосы щекочут мне щеку, а мужественный подбородок прижимается к моей скуле. Я чувствовала его дыхание, мой мозг отключался, сердце колотилось, и кровь во мне стонала, кричала, требовала чего-то непонятного…

Наконец мы доехали.

Люди вывалились из лифта, и я бросилась в холл с такой скоростью, как будто от этого зависела моя жизнь.

Я остановилась, чтобы подышать, и мои легкие наполнились дрожащим облегчением, потому что, казалось, из них только что выкачали весь воздух.

У меня снова перехватило дыхание, когда он прошел мимо.

– Ты…

Андрас остановился, повернулся ко мне и приподнял бровь.

– Я?

– Хватит! – Я шагнула к нему и несколько раз сердито толкнула, изливая на него все свое раздражение. – Хватит, перестань делать то, что ты делаешь!

Он попятился, но скорее в шутку, а не под натиском моих рук.

– Ты самый… ужасный человек на свете. Я тебя ненавижу!

– Серьезно? – прошептал он, наклоняя ко мне лицо и пригвождая напряженным взглядом к месту, где я стояла. У меня сжалось сердце, когда я увидела промелькнувшее в его глазах ясное намерение унизить меня. – А может, ты просто хочешь казаться самой себе правильной? Не старайся так, а то выглядишь жалко.

Сказав это, Андрас выпрямился, безжалостный и торжествующий, но я схватила его за воротник куртки и дернула на себя. Я заметила удивление, ярость и обжигающую вспышку, которая быстро погасла в его глазах, когда, не помня себя от возмущения, я притянула его вплотную к себе.

– Думаешь, я не ненавижу тебя? – прошипела я в его пухлые губы; он приоткрыл их, и я порывистым сердитым вдохом вобрала в себя его выдох. – Думаешь, я не это чувствую? – продолжала я, ощущая, как мое сердце колотится, подгоняемое эмоцией, гораздо более пугающей, чем гнев, заставляющей меня притянуть его к себе еще ближе. – Я не могу испытывать ничего другого к эгоистичному трусу, которому нравится унижать других. К черствому, подлому существу, которое играет с людьми и которому нет дела даже до своей сестры! Какие, ты думаешь, у меня могут быть к тебе чувства? У кого вообще могут быть к тебе какие-то хорошие чувства? Ты жалок! – прошипела я злобно, и он посмотрел на меня так, будто и не ожидал ничего другого. – Ты останешься совершенно один и без капли любви, потому что только этого ты и заслуживаешь!

Мой голос гремел по коридору. Какое-то мгновение вокруг нас ничего не было, кроме эха моего гнева и тяжести только что сказанных слов.

Пока тишина вырезала эти слоги на камне, в его взгляде бесстрастно сиял мрачный резкий свет, какого я никогда не видела. Меня поразили его холодность, бездушность, как будто мои слова упали в бездонную пропасть.

И я впервые увидела ее – его внутреннюю рану. И задалась вопросом, эта ли неизлечимая рана питалась его болью, толкала его на безумные поступки, покрывала его тело шрамами, рисовала усмешку на его губах.

Возможно, однажды я пойму, что у страдания много имен, но один голос. И оно поет песню, которую может услышать только сердце, эта гармония тихих нот слышна лишь тем, кто тоже познал страдание.

Когда он снова заговорил, я, кажется, услышала ее.

Прямо там, в его голосе – тихом, проникающем в самые сумрачные уголки моей души.

– Ничто так не бодрит тебя и не доставляет большего удовольствия, чем показывать все ничтожное и безжалостное, что в тебе есть. В этом твоя отдушина и спасение от бед. Тогда скажи, чем мы отличаемся друг от друга?