«Солги мне». Оценив ее достоинства, он отвечает:

«Ты самое прекрасное бедствие, какое я когда-либо видел».

«А теперь скажи мне правду». Оценив свои недостатки, он отвечает:

«Я никогда не умел лгать».

Всегда одна и та же сцена.

Всегда один и тот же момент.

В тишине – мое учащенное дыхание.

В полутьме – лишь стук моего сердца.

Под коленями я чувствовала твердый пол. Лишь это ощущение привязывало меня к миру, который больше не казался реальным.

В тот навсегда запечатленный в моей душе момент единственным проблеском света был металлический блеск в нескольких метрах от меня.

И ее глаза.

Лихорадочные искорки внутри безумных зрачков.

Эти глаза уже давно были не ее глазами.

«Отдай их мне».

Воспоминание танцевало в сумраке рассвета.

Сидя на диване, где я укрылась от мира несколько часов назад, я снова увидела ее перед собой – как будто опять потревожила старую рану.

Сердце, казалось, билось везде: в горле, в голове, в глазах за пеленой слез, в пластах боли, залегающих в глубинах души. Я все еще чувствовала себя рабой бессилия. Пленницей паники.

Я все еще видела себя там, сидящей на полу и умирающей на дне глаз, которые слишком сильно любила.

Я не могла больше смотреть на брошюры, лежавшие на диване. Заставив себя подняться, я пошла в ванную и умыла лицо.

Надежда – это что-то, что ты бессознательно впускаешь в свое сердце, это семечко, которому ты даришь весь свет, который в тебе есть. И она забирает всё – твои луны и твои звезды, но при каждом разочаровании в душе становится все темнее, и чем сильнее боль, тем больше уверенность, что ночь в твоей душе никогда не закончится.

И начинаешь думать, что боль сама по себе и есть твоя единственная надежная опора.

Потрясенная, я решила одеться и выйти на улицу. Захотелось окунуться в волшебство города, в его добрую, доверчивую атмосферу, которую приносят с собой только эти дни года.

Я дорожила чувствами, которые вызывало во мне Рождество.

Пропитанный магией воздух, огни, способные озарить каждый уголок сердца… В Рождество я вспоминала свое детство, позолоченное счастьем, когда мама брала меня на руки, чтобы я дотянулась до высокой ветки и повесила игрушку на елку.

Рождество пахло домом. Семьей. Жизнью.

Вдохнув свежего утреннего воздуха, я побрела по улицам, пытаясь очистить голову от дурных мыслей. Я бродила, завернувшись в пальто, пока снова не оказалась перед той красивой кондитерской.

Я снова полюбовалась витриной. Она сияла теплым, мягким светом лампочек, как сундук с сокровищами, и манила ароматом свежей выпечки.

Имбирные домики, пирамидки из нуги в окружении хорошеньких щелкунчиков, чудесно украшенные бисквитные рулеты. Невозможно было оторвать глаз от этих лакомств, они зачаровывали. Я не заметила стоявшего рядом человека, пока его голос не вырвал меня из приятного оцепенения.

– Мне кажется, я вижу, как у тебя слюни текут!

Я повернулась, из-под бейсболки на меня смотрел Джеймс, на его тонких губах играла шутливая улыбка.

В одной руке он держал пакет с маленькими свертками из красной бумаги, другую засунул в карман потертых джинсов. В покрасневшем ухе под бейсболкой блеснула серьга. На нем была тонкая кожаная куртка с шерстяной подкладкой, которая явно не грела в такой холод.

– Привет, Мирея! Вот так встреча! – Он подошел ближе и повернулся к витрине, чтобы тоже полюбоваться кондитерским раем. – Любишь сладкое?

Я втянула голову в плечи, как маленькая девочка, перепачканная украденным со стола шоколадом.

– М-м-м… – протянула я.

– То есть любишь?

– Да, немного.

Он усмехнулся, глядя на меня, слегка сморщив нос от любопытства.

– Никогда не подумал бы. Ты похожа на любительницу черного кофе без сахара.

Я уткнулась подбородком в шарф и искоса посмотрела на него.

– А как ты здесь оказался?

– О, у моего друга тут неподалеку потрясающий магазинчик декоративных украшений. – Джеймс махнул в сторону зданий на углу улицы. – Я купил племянникам, детям сестры, музыкальный стеклянный шар с пингвинчиками. Они такие обожают. – Поняв по моему взгляду, что о его сестре и племянниках я слышала впервые, Джеймс слегка пожал плечами. –  А ты какими судьбами в этом районе?

Я кивнула через плечо и ответила:

– Живу рядом.

Джеймс вдруг просиял. В его ореховых глазах отразились огоньки витрины, он азартно потер ладони, как будто только что сорвал джекпот.

– Отлично! Я замерз…

– Хм?

– Такое со мной периодически случается. Я в этой куртке неотразим, но за красоту приходится платить…

– Погоди, ты что, сам себя приглашаешь ко мне в гости?

Он застыл в смешной позе и какое-то время смотрел на меня, будто пытаясь понять, что сказал не так.

– Ты права, – в итоге выдал он, расправляя плечи, – с моей стороны это нагло, тем более после того, как я тебя отшил…

– Чего? Ты меня отшил?

– Ну сказал тебе, что ты меня не интересуешь как женщина. – Джеймс подышал на замерзшие руки и опустил голову, но я могла поклясться, что он улыбается. – В общем, разбил тебе сердце…

Я не удержалась и сердито хлопнула его по плечу. Он театрально схватился за «ударенное» место и зашатался.

– Ой, – простонал он, как ребенок, – ты портишь мой имидж! – Затем он хватанул воздух ртом и оглушительно чихнул.

– Ты сам себе его портишь, – ответила я шутливым тоном.

Он удивленно посмотрел на меня, а я повернулась и пошла по тротуару, потому что свет в витрине больше меня не согревал.

Джеймс так и остался стоять перед кондитерской – растерянный и убежденный в том, что я ухожу, даже не попрощавшись с ним. Повернувшись, чтобы встретиться с ним взглядом, я тихо вздохнула, зарывшись подбородком в шарф. Затем кивнула.

– Пошли.

– Я совсем не знаю этот район, – сказал Джеймс, счастливый, как бездомный пес, только что обретший хозяина.

Он посмотрел на кнопки лифта, на деревянную обшивку стен, даже на зеркало в потолке, в котором отражались мы и соседи.

– Но от клуба все-таки далековато.

– Не очень. На метро я добираюсь до дома даже быстрее, чем ожидала.

– Ты возвращаешься ночью одна?

– Да…

Я вдруг так сильно напряглась, что даже слова стали тугими. В этот момент меня пронзила одна страшная мысль: «Джеймс не знает об Андрасе!» Он не имеет ни малейшего представления о том, кто мой сосед.

Черт! А если мы сейчас столкнемся с ним в коридоре?

Я повернулась, чтобы посмотреть Джеймсу в глаза, и он мне улыбнулся как раз за секунду до того, как двери – дзинь! – открылись, решив мою несчастную судьбу. Я застыла на месте, понимая, что уже слишком поздно придумывать какое-либо правдоподобное объяснение своему замешательству, и, как бы отчаянно я ни искала обходной путь, прямо сейчас его не найти.

– Мирея, мы выходим или еще покатаемся?

Я очнулась. Как приговоренная к виселице, вышла и побрела вместе с Джеймсом по коридору. Я шла медленно, словно пытаясь отсрочить надвигающуюся трагедию, и, когда дошла до дальнего угла, за которым были наши две двери, вытянула голову и кое-кого увидела.

Я не успела вздрогнуть, так как сразу поняла, что это не он. Под подолом длинной зеленой юбки пожилой леди виднелась пара старых тапочек.

Кармен стояла перед дверью Андраса, согнувшись и чуть ли не прижавшись щекой к стене. Я подошла и увидела, как она из узкой щели между стеной и плинтусом достает маленький ключ. Он блеснул в ее морщинистых пальцах.

М-да, вот так тайник, надежнее не придумаешь…

– Добрый день! – весело поприветствовала нас Кармен, заметив, что в коридоре она больше не одна.

Старушка одарила нас лучезарной улыбкой, затем открыла дверь и исчезла внутри квартиры.

– Классная у тебя соседка, – прокомментировал Джеймс.

Я закусила губу, чтобы не ляпнуть что-нибудь грубое.

– Да уж, – буркнула я, открывая дверь.

Кармен говорила, что сидит с ребенком, только когда Андраса нет. Перед приходом он обычно отправляет ей сообщение, тогда она укладывает девочку и убаюкивает ее детскими стишками, а затем возвращается в свою квартиру, что несколькими этажами ниже, всего за несколько минут до того, как он возвращается домой.

Где, черт возьми, носило этого негодяя, который только две ночи назад еле полз по этому коридору?

Джеймс стоял в центре гостиной и осматривал минималистическую, утонченную обстановку квартирки, пока я вешала пальто и спешно убирала с дивана брошюры.

– У тебя очень… мило.

Я была абсолютно согласна со своим гостем. Резко подобрев, я спросила, не хочет ли он выпить чего-нибудь горячего. Джеймс бросил куртку на спинку дивана и ответил, что не возражает против горячего шоколада.

– А это… – произнес он.

Я оторвалась от приготовления и увидела, что он держит кактус с надписью «Дай мне имя!».

Джеймс посмотрел на этот злобный маленький шарик, который жалил меня всякий раз, когда я пыталась худо-бедно поухаживать за ним, и слегка улыбнулся.

– Красавчик. И как ты его назвала?

– Никак. Я купила его себе в компанию.

– В компанию? Чтобы избавиться от чувства одиночества, девушка купила кактус?

Мое нахмуренное лицо было более чем красноречивым ответом. Джеймс тихонько рассмеялся, поставил кактус на место и забрался на высокий табурет у стойки. Он положил подбородок на скрещенные руки и стал наблюдать, как я вожусь с ковшиком, чем сильно меня смущал, потому что всякий раз, когда кто-нибудь сосредоточивал на мне внимание, я начинала нервничать.

– Ты могла бы назвать его Тимми.

– Я не буду давать колючке имя.

– Почему?

– Просто нет, и все. К тому же Тимми – ужасное имя.

– Тогда назови его Сандоканом.

Джеймс опять шутил. Я постоянно забывала, что ему двадцать девять и что нас разделяют целых десять лет. Значительная разница. У Джеймса была веселая мальчишеская душа, а меня жизнь рано «прибила к земле», нагрузив обязанностями взрослого человека. Различия в характере часто делали нас непонятными друг для друга, но каким-то странным образом мы с Джеймсом умудрялись сойти со своих полюсов и встретиться где-то на середине пути.

Я разлила дымящийся какао по чашкам, бросила в них по горсточке маршмеллоу и протянула Джеймсу готовый напиток. Пока его глаза следили за тем, как растворялись сладкие цилиндрики, в них разгорался веселый свет.

– Хорошо, что ты хотя бы немного любишь сладкое…

Я прислонилась к плите и посмотрела на него взглядом человека, который гордится своими слабостями. Джеймс какое-то время смотрел на меня, затем повернулся к пакету, который он положил на табурет рядом, и достал оттуда один из маленьких красных свертков, с наклейкой в виде оленя. Он положил сверток на стойку и подтолкнул его ко мне.

– Что это?

– Это для тебя.

Какое-то время я молча смотрела на красную бумагу. Я была так удивлена этим неожиданным жестом, что даже постеснялась взглянуть на Джеймса.

– Для меня?

– Давай, открой.

Я колебалась, потом все-таки посмотрела на Джеймса, чьи глаза сияли безмятежным спокойствием, как у человека, совершившего красивый бескорыстный поступок. Видя, что он все еще ждет, я поставила чашку на стойку, взяла сверток и начала осторожно его разворачивать, касаясь чего-то прохладного и гладкого.

Это была керамическая елочка, вся в дырочках-звездах. Внутри к лакированной поверхности была прикреплена свеча, тонкая и белая, как перышко. Окрашенная в насыщенный темно-зеленый цвет елочка была сделана просто, но с любовью. Мастер-гончар явно постарался, чтобы его работа радовала глаз. К комете на макушке по веточкам спиралью тянулись золотистые крапинки.

– Рождественский фонарик, – зачарованно прошептала я, держа его перед собой на ладони.

– Я собирался подарить его тебе в клубе сегодня вечером. Не думал, что мы встретимся раньше. Похоже, ты не любительница украшать елку, поэтому я решил поддержать твое рождественское настроение этой вещицей.

Джеймс ошибался, но он и не мог знать.

Говорят, чтобы почувствовать праздник, нужно сначала подготовить к нему свое сердце, впустить в свою жизнь свет и открыться мечтам. У меня никогда не получалось выполнить ни одно из этих условий, но я любила Рождество таким, каким оно было, а не таким, каким его рисовали на открытках и рекламных плакатах.

– Очень красиво, – прошептала я, не зная, что сказать. Я сжала подсвечник в ладонях и взглянула на Джеймса, чувствуя, как у меня розовеют щеки. – Спасибо.

Джеймс улыбнулся, явно довольный моей реакцией.

Он отхлебнул из чашки горячего шоколада и поблагодарил продавщицу, которая посоветовала ему купить такой подарок.

Потом Джеймс начал что-то рассказывать, а я молчала, окутанная его словами, как облаком, очарованная подарком, который все еще держала в руках, – фонарем, у которого в моем сердце появилось свое местечко, озаренное светом из окошек в форме звезд.

Мы вместе пообедали и попрощались до вечера. Когда за Джеймсом закрылась дверь, в воздухе странным образом еще долго чувствовалось его присутствие.

Оставшись одна, я проверила мобильный и поняла, что получила электронное письмо из «Карлион-центра». Речь шла о сроках и способах оплаты первого взноса, фиксированной суммы, которую я могла продолжать выплачивать в рассрочку и после окончания терапии. Именно гибкая система оплаты и профессионализм врачей в свое время сыграли решающую роль при выборе этого центра. Их внимательное отношение к пациентам и их родственникам позволяло надеяться на хорошее лечение.

Деньги на первый взнос у меня уже были. Они лежали на сберегательном счете, на котором дедушка за много лет скопил для меня приличную сумму – на учебу в колледже. Однако этих денег было недостаточно для оплаты всего курса в частной клинике такого уровня. И мне пришлось договориться с самой собой и отправиться на поиски работы.

Я сидела в спальне, погруженная в блокнот с расчетами, когда вдруг тишину нарушил внезапный шум – плач маленькой девочки. Ее пронзительный вой и всхлипы прорывались сквозь стены и разливались по моей квартире диссонирующей симфонией.

Несколькими минутами ранее я слышала, как Кармен ушла, но Андрас опаздывал, и неудивительно, что маленький ребенок возмущался по поводу такой ситуации и требовал к себе внимания. Наверное, девочка проснулась и, не обнаружив никого рядом, недоумевала, что происходит.

Я постаралась не обращать внимания на ее плач и вернулась к расчетам, сосредоточенно нахмурив брови.

Так продолжалось добрых двадцать минут. Мои барабанные перепонки молили о пощаде. Я отложила ручку и встала с кровати.

И где, интересно, шляется этот балбес?

Нервничая, я открыла дверь и остановилась в дверном проеме. Выглянула в коридор и начала барабанить пальцами по косяку, выплескивая раздражение, пока оно не перекинулось и на ногу. Я несколько раз шлепнула тапком по полу, и в следующий момент мой взгляд упал на плинтус.

В памяти возникла утренняя сцена, подталкивая меня к…

До меня квартира наверняка какое-то время пустовала, поэтому никто не вмешивался в жизнь по соседству.

Но я уже знала девочку. Достаточно подойти к ней, и…

«Нет», – шикнула я про себя, не позволяя себе даже думать о таком. Я сердито скрестила руки на груди, глядя на плинтус так, будто это он виноват в моих мыслях.

Плач продолжал сотрясать воздух, и я нервно потопталась на месте. По-прежнему никого не наблюдая в коридоре, я снова покосилась на плинтус.

Просто проверила, там ли он еще… на всякий случай. Взглянула мельком…

В голове крутились противоречивые мысли, я кусала ногти, пребывая в состоянии нерешительности. Плач девочки теперь звучал раздраженно и безутешно. А что, если она обо что-нибудь ударилась или, еще хуже, поранилась? Вдруг с ней что-то случилось?

Поколебавшись, я наклонилась, заглянула в щель между стеной и плинтусом и сунула туда кончики пальцев. Ключ был там, маленький и блестящий.

Я долго смотрела на него, взвешивая свои поступки последних нескольких дней. В голове вызревала очередная неудачная идея. Плохая, очень плохая идея. Поистине идиотская!

То, что я собиралась сделать, неправильно, причем неправильно со всех сторон, с какой ни посмотри, и при мысли об этом сосало под ложечкой. Я лезла не в свое дело. Меня это не касалось никаким боком…

Я снова огляделась в надежде увидеть кого-то, кто своим появлением избавил бы меня от мучительной дилеммы. Постояла у двери еще сколько-то бесконечных минут. Наконец достала из щели ключ.

Со вздохом стиснула зубы, сунула его в замочную скважину – он вошел как по маслу.

Приоткрыла дверь и осторожно заглянула в прихожую. Убедившись, что там никого нет, я вошла, быстро закрыв за собой дверь, направилась к эпицентру отчаянного крика – в конец коридора и толкнула приоткрытую дверь.

Олли с багровым личиком сидела в своей кроватке. Увидев меня, она перестала плакать. Я подходила к ней осторожно, чтобы не испугать и дать время хорошенько меня рассмотреть. Плач сменился всхлипываниями. Я приближалась очень медленно, словно в кроватке сидело маленькое дикое животное, которое я не хотела напугать.

– Ну что, с плачем завязываем? – пробормотала я.

Олли смотрела на меня широко раскрытыми глазками. Конечно, мой метод был не из лучших. Объятия, нежный голос и любящий взгляд более уместны при общении с детьми, но я ужасно неловкая в общении и со взрослыми, что уж говорить о детях. Странно, но я нравилась ей даже такая. Может, мое лицо внушало Олли доверие или как-то ее успокаивало?

Нас будто бы что-то связывало. Не знаю почему, но мне казалось, что она смотрит на меня как на яркую рождественскую звезду.

– Кармен наверняка тебя покормила. Тогда что не так?

– Ола… – уверенно ответила она.

Ну да, конечно.

Девочка захныкала и протянула ко мне ручонки, раскрыв ладошки в ясной просьбе.

– Забудь об этом, – сказала я с легким раздражением в голосе. Я не знаю, как правильно держать детей, еще не хватало ее уронить. И потом… мне не хотелось брать ее на руки.

Жизнь выстирала меня, прополоскала без кондиционера и отжала, как полотенце. Я понятия не имела, как вести себя в такой ситуации. Я не хотела и не могла проявить заботу о маленькой девочке, о существовании которой вообще не должна знать. Более того, она младшая сестра Андраса.

Мне не следовало к ней приближаться. Я не должна успокаивать ее и развлекать. Нельзя позволить ей привязаться ко мне.

– Держи, – сказала я, протягивая Олли резиновую уточку, которая неприятно пищала, если надавить ей на бока.

Олли посмотрела на игрушку с любовью. С радостным лепетом протянула к ней крошечные пальчики и взяла ее так, будто это самая интересная вещь на свете. Похоже, утка ей очень понравилась, даже больше, чем я. Вот и славно.

Я встала и на цыпочках пошла к двери. Но как только я вышла из комнаты, снова послышался плач. Я заглянула в комнату – Олли затихла. Скрылась за дверью – снова нытье.

Я стояла на пороге, уперев руки в бока и, прищурившись, смотрела на маленькую плутовку. Она быстро смекнула, что достаточно заплакать, чтобы я моментально материализовалась перед ней.

– Слушай, кажется, мы не поняли друг друга!

Олли грызла утку и смотрела на меня обожающими глазами.

– Меня вообще не должно здесь быть, понимаешь? Давай так: я пойду, а ты сиди и спокойно играй со своей уткой, – довольно грубым образом предложила я, тыча в нее пальцем, который девочка, кажется, находила неотразимым.

Я вжала голову в плечи и стиснула зубы, когда, уходя по коридору, снова услышала капризный плач. Проклятье! Что я здесь делаю? Зачем мне чужие заботы? Своих мало?

Поразительно, какими мощными могут быть легкие у малюсенькой девочки…

Я еще могла ускользнуть из квартиры незамеченной, но сомневалась, можно ли позволить ей и дальше плакать. Я где-то читала, что долгий плач – стресс для ребенка, который сильно вредит его здоровью, поэтому игнорировать его нельзя. С другой стороны, даже если так, мне-то какая разница?

В прихожей послышался шум, а потом на пороге детской нарисовалась фигура. На меня со зловещим недоверием смотрели два ледяных зрачка.

– Это шутка?

Скрестив ноги, я сидела на полу возле кроватки и писала карандашом в блокноте, Олли просунула маленькие ручки через решетку и пыталась дотянуться до моих волос.

– Наконец-то! – нервно выпалила я.

Ход был не очень удачный, потому что лед в глазах Андраса потемнел и его ресницы задрожали. Я напряглась.

– Как ты…

– Через щель в плинтусе, – уверенным тоном заявила я, пытаясь скрыть нервозность.

Только теперь я осознала безрассудство своего поступка, но в любом случае я здесь не ради удовольствия. Раздраженно захлопнув блокнот, я встала.

– Я задаюсь вопросом, как тебе удавалось так долго сохранять в неприкосновенности свою частную жизнь.

Ну вот, брякнула очередную ерунду. В зрачках у Андраса поднялась буря, они стали такими холодными, что заблестели, как перламутр.

Я никогда не привыкну к его глазам. Казалось, они созданы для целей гораздо более сложных, чем наблюдение за миром. Они задуманы как инструмент, с помощью которого можно читать чужую душу, извлекать ее из темных глубин на свет, как раковину со дна океана.

– Ты больше сюда не войдешь, – прорычал он тихим угрожающим голосом, идеально соответствующим выражению его глаз. – Никогда.

– Она плакала, – сказала я, махнув рукой в сторону Олли, – целых полчаса, а ты все не приходил. Что я должна была делать? Позволить ей кричать до хрипоты, до потери голоса? Я уже молчу о том, что тебе в таком состоянии вообще нельзя было выходить, – добавила я.

Андрас шагнул в комнату. Я невольно сжалась под его гневным взглядом и прикусила язык.

Нервно сглотнула и вынужденно отклонилась назад, прижавшись спиной к деревянной решетке кроватки. Поза была крайне неудобной. Я схватилась за перекладину обеими руками, резко подняла голову и обнаружила, что Андрас стоит ужасно близко.

– Я хочу, чтобы ты раз и навсегда кое-что вбила в свою тупую голову, – тихо прорычал он, напирая на меня одной лишь близостью своего тела, и я вжалась в кроватку, чтобы не быть раздавленной. – Держись от меня подальше. Не суйся в мою жизнь. Или ты думаешь, что я тебе за что-то благодарен? Думаешь, ты здесь кому-то нужна? Думаешь, я тронут твоей заботой? – прошипел он, и мелочная неблагодарность его слов хлестнула меня по сердцу. – Я терплю тебя через стенку только потому, что мне неохота с тобой возиться. Но если вдруг тебе в голову взбредет повторить вчерашний фокус, – выделил он голосом последние слова, – то обещаю: будешь искать себе другую квартиру. Тебе все ясно? А теперь убирайся отсюда, пока я тебя не вышвырнул, – прошипел он мне в нос.

Щеки пылали, я смотрела на него, вытаращив глаза и онемев от унижения, когда он бросил на меня злой взгляд и пошел из комнаты, как последний подлец, каким он и был. Я стиснула зубы, чувствуя, как кипящий во мне гнев затуманивает голову и не дает думать.

Поддавшись импульсу, я схватила резиновую уточку и со всей силы швырнула в него. Уточка стремительно рассекла воздух и угодила Андрасу точно по затылку.

В комнате раздался писк. Настолько резкий, что наступившая следом тишина показалась мертвой. Попрыгав на полу, уточка застыла на месте.

Андрас будто окаменел. Его плечи так напряглись, что мне стало страшно. Он повернулся ко мне медленно, еле сдерживая ярость.

– Это она, – брякнула я, указывая пальцем на Олли.

– Не ври, – прошипел Андрас с такой злобной гримасой, но Олли она показалась очень смешной – девочка захохотала и замахала ручками.

Воздух в комнате загудел от напряжения. Оно проникло под кожу, в спину, в руки, оно было всюду…

Затем Андрас бросился на меня. Я неуклюже метнулась в сторону, чудом сумев из-под него вывернуться. Упала на коленки, вскочила и побежала из комнаты.

Он перехватил меня до обидного легко и быстро – поймав за ремень, загреб в охапку своими ручищами, и пол ушел у меня из-под ног. Я извивалась и брыкалась, но он крепко вцепился длинными пальцами в мои бедра. Я вцепилась всей пятерней ему в лицо и потребовала, чтобы он сейчас же меня отпустил. Андрас стиснул челюсти, испепеляюще посмотрел на меня и выполнил требование единственным доступным ему способом, то есть руководствуясь своим извращенным чувством юмора: он бросил меня на диван.

Я подпрыгнула на пружинистых подушках, инстинктивно подняв руки, но застыла, не успев их опустить, – Андрас одной рукой уперся в спинку дивана возле моего плеча, другой – в подлокотник и склонился надо мной.

Сердце замерло, по спине пробежала дрожь, от ужаса сдавило грудь. Андрас навис надо мной, и одного этого было достаточно, чтобы любой мой протестный импульс затух под его высокомерным взглядом.

– Только попробуй сделать так еще раз!

Агрессивный запах его духов пьянил меня. Я зажмурилась, сердце сжалось где-то у горла. Он уперся коленом в диван, и, хотя он не прикасался ко мне, мне казалось, я чувствую на себе тяжесть его тела.

– Отодвинься, – еле выдохнула я.

Мои щеки пылали, но я делала все возможное, чтобы не выдать смятения сердца. Андрас ни в коем случае не должен догадаться, какую панику вызывает во мне его дыхание и как остро покалывает кожу, когда он слишком близко.

У него на лице еще оставались следы драки. И, к сожалению, ссадины совсем не портили его – наоборот, добавляли шарма его чертовски красивому лицу.

– Ну что, где теперь твоя смелость? – поддразнил он меня грудным, но каким-то жестким голосом.

Непослушные пряди падали ему на лицо, обрамляя дерзкую красоту. Мне безумно захотелось зарыться руками в его волосы, потянуть их на себя, тянуть и тянуть до тех пор, пока ему не станет больно, пока его лицо не приблизится к моему настолько, чтобы я наконец почувствовала порывистое горячее дыхание, с шумом вырывающееся из его бесстыжих губ.

– С тобой она мне не нужна, – выплюнула я, вложив в голос все свое упрямство, всю неприязнь и враждебность к человеку, прижимавшему меня к дивану одним только взглядом и замком из рук.

Андрас наклонил голову, и в его глазах заплясали смешинки.

– Означает ли это, что ты признаешь поражение?

– Это означает, что я не трачу время на тех, кому нравится быть паршивцем.

– Ой, поосторожнее со словами, – прошептал Андрас так тихо, что у меня сразу пересохло в горле. – А то ты вдохновляешь меня быть еще лучше.

Мы оба знали, что его представления о лучшем не совпадали с традиционными представлениями о добре. Я прищурилась, глядя на него со всей злостью, на какую была способна.

– По-моему, только этим ты и занимаешься, – произнесла я с упреком. – Лезешь из кожи вон, чтобы казаться буйнопомешанным. Ты вроде не глупый, а придумываешь всякие идиотские истории и играешь в них роль больного на всю голову парня. А еще ты любишь вызывать отвращение у любого, кому не повезло с тобой столкнуться. Ты как будто испытываешь от этого извращенное удовольствие. Так что лучше уже некуда, ты хорошо постарался, чтобы казаться таким, каким я тебя вижу.

– Казаться? – повторил Андрас, скривив рот в усмешке. – Я не кажусь тем, кого ты видишь. Я такой и есть, – сказал он и посмотрел мне в глаза, сокращая расстояние между нами до миллиметра. – Только не говори, что уже думаешь обо мне по-другому.

Я буравила его глазами, красная от возмущения, и еле-еле сдерживалась, чтобы не приподнять голову и не выплюнуть свой ответ прямо ему в лицо. Напряжение между нами действовало на меня как галлюциноген – возбуждало, подстегивало мои эмоции, они становились пронзительными, неистовыми, жаркими.

– Я не изменила своего мнения о тебе. – Мои губы дрогнули, когда я поняла, куда он смотрит: его глаза следили за движениями моего языка, наполняющего каждый слог ядовитым презрением. – Я редко меняю мнение о людях, которых встречаю, и ты не исключение. Ты – правило. Хочешь знать почему?

– Спорю, ты мне скажешь.

– Потому что ты воплощаешь в себе все, что я ненавижу в людях, – выдала я, наклонившись ровно настолько, чтобы прошипеть ему эту правду прямо в лицо. Его глаза по-прежнему были прикованы к моим губам.

– Я воплощаю все, что заставляет тебя чувствовать себя слабой, – прошептал Андрас всего в нескольких сантиметрах от моего лица. – Вот что тебя бесит.

Мы играли с чем-то гораздо более опасным, чем слова. С чем-то, что было способно глубоко укорениться в душе и развратить ее. Меня выводила из себя его жизненная философия, возмущало его пренебрежительное отношение к людям, я ненавидела его, как ненавидят болезнь, вызывающую бред, от которого перехватывает дыхание.

И я наверняка казалась ему таким же ядом.

– Зачем ты пришла сюда, если тебе даже смотреть на меня противно? – выдохнул он мне в губы. – Я скажу: потому что, даже если мы убеждаем себя, что любим ласку, памятный след остается только от укуса.

Я почувствовала его дыхание на своих губах. Сердце бешено забилось. Его тепло, его голос, его дыхание… Я чувствовала их в своей крови и в животе – ощущение было настолько сильным, что закружилась голова.

Я захватила ртом воздух, тот самый, который он у меня отбирал, даже не прикасаясь ко мне.

– Отодвинься, – тихо прохрипела я, – оставь меня в покое!

– Ты можешь уйти в любой момент.

– Если не будешь прижимать меня к дивану…

– Тогда сама отодвинься от меня, – прозвучал тихий шепот, такой глубокий, что я задрожала. Долгая горячая судорога пробежала по спине.

Я сглотнула, и моя и без того напряженная спина вздрогнула от набежавшей горячей волны, и он это заметил.

Его пальцы медленно стиснули кожаную спинку дивана и так и замерли. Я не могла дышать, когда он приблизил свое лицо к моему. Сердцебиение усилилось, и я почувствовала прикосновение его горячих губ к мочке уха.

– Отойди от меня!

У опалившего мою грудь чувства не было имени, оно ворвалось в капилляры и обожгло тело раскаленным пламенем; меня охватила отчаянная, безумная дрожь – странное, неправильное ощущение, от которого заныло в животе.

Я просунула голову под его руку и бросилась с дивана на пол, не беспокоясь о том, что могу больно удариться. Сердце колотилось, я быстро встала и попятилась, отходя все дальше от Андраса, от его тела.

Он по-прежнему склонялся над диваном как зверь, готовый сожрать свою добычу.

В его глазах, темных и сияющих одновременно, я увидела торжество и жестокость, трепет и безрассудство.

Собственное дыхание обжигало, душа пульсировала, словно живая плоть, а тело вибрировало в ответ на глубокий утробный крик, и я дрожала от ужаса и растерянности. Я смотрела на него так, будто он только что чем-то заразил меня, будто он передал мне болезнь, от которой нет лекарства.

Я больше никогда близко к нему не подойду – об этом сейчас кричали мне сердце и разум. Он это знал и именно поэтому так и поступил.

Теперь Андрас лежал на диване, запрокинув голову, и улыбался.

Я погружалась в бездну своих мучений, а он прогонял меня, проникая в меня, вливая в мою кровь самые низкие из своих грехов, его глаза как будто внушали мне: «Загляни в мою голову, а потом заставь меня ее потерять».