Она существо дикое и странное – отчасти бродяга, отчасти ребенок.

Ходячая катастрофа, вызывающая восхищение.

За окном шла своим чередом жизнь. Бледно-голубое небо подернулось легким маревом. Голые деревья на ковре из золотистой травы жались к небольшим домикам, погруженным в предрассветную тишину.

Я наблюдала за пейзажем, подняв воротник пальто, стараясь держать спину прямо. Я смотрела на пробегающие ряды домов, почесывая ладонь кончиком указательного пальца.

Я не спала две ночи, ожидая этого дня, и почти ничего не ела.

В голове хозяйничали мысли, они уносили меня далеко, куда-то по ту сторону пейзажа, за пределы спокойного мира, который раскинулся за окном автобуса. Они возвращали меня на две ночи назад, к тому звонку, заронившему в меня семя тоски.

В ушах раздался незнакомый женский голос. Мозг зарегистрировал его с секундной задержкой, концентрируясь на этом неожиданном факте действительности.

– Это вы недавно звонили мне несколько раз? – спросила я осторожно, чувствуя, как сердце встает на цыпочки.

– Нет.

Значит, мама.

У меня перехватило дыхание, вспотели ладони.

Почему она позвонила мне вечером? Она ведь знала, что я работаю. Ведь она это поняла, да? Я ведь четко ей об этом сказала, да? А вдруг она что-то перепутала.

– Мне очень жаль, я не смогла… – начала я оправдываться взволнованным голосом. – Передайте ей, что мне очень жаль. Я не хочу, чтобы она думала…

– Мисс Викандер, – прервал меня миролюбивый голос, – прошу вас, не волнуйтесь.

Я стиснула челюсти, сглотнула, чувствуя, как горит горло, в то время как на другом конце провода женщина сохраняла профессиональную невозмутимость, отчего я ощущала себя маленькой и хрупкой.

– Уверяю вас, все под контролем, – продолжала она с обнадеживающей уверенностью в тихом, внятном, твердом голосе. – Я звоню, чтобы узнать о возможности назначить с вами личную встречу. Вы сможете подъехать к нам на этой неделе?

Тревога в сердце усилилась, мысли хлынули лавиной, разум затуманился, дыхание сбилось.

– Что-нибудь случилось?

– Нет-нет, мисс, речь о плановой консультации. Подобные встречи мы проводим с родственниками всех пациентов. – Мои уши заполнял мягкий тембр – мягкий, но в то же время четкий.

Должно быть, женщина почувствовала мое волнение, потому что дала мне возможность обдумать услышанное и прийти в себя. Я была благодарна ей за эту передышку – но в то же время я боялась нарушить тишину.

– Ну так что, когда вам удобно приехать в клинику?

И все же я ей не верила. Зачем звонить мне в такой поздний час? Почему не подождать до утра? Я знала, что речь не идет об обычной процедуре, несмотря на попытку сотрудницы выдать встречу за плановую консультацию. Когда-то я сказала, что мне можно звонить в любое время, но сейчас со страхом рисовала в воображении обстоятельства, вызвавшие этот звонок.

Чуть меньше часа назад автобус прибыл в городок Уиллоу-Гроув, о чем нас известила белая надпись на указателе, торчавшем посреди цветочной клумбы.

Там я не задержалась. Выйдя на станции, прошла несколько метров и, изучив расписание маршрутов, села в другой автобус, который отвез меня чуть дальше на несколько километров.

Выйдя, я увидела только полупустую парковку и супермаркет, а еще вход в здание с фасадом из красного кирпича, справа от которого блестела металлическая табличка с логотипом.

Реабилитационный центр «Карлион Хэтт» представлял собой внушительных размеров стеклянное здание, выполненное в современном строгом стиле. Воздушная конструкция, чьи многогранные отражения резали воздух под разным наклоном, напоминала огромный стеклянный улей. Полупрозрачные отражающие окна передавали четкий месседж клиники об упразднении границы между природой и функциональностью, между благополучием и эффективностью.

Я проследовала вдоль кирпичной стены и оказалась у входа. Автоматические двери открылись, и я вошла в чистый светлый холл. Подошла к стойке регистрации, где парень лет двадцати пяти заканчивал разговаривать по телефону и ставил другой звонок на удержание. К его темно-синей футболке поло был приколот именной бейдж. Гладко выбритое лицо, аккуратно уложенные каштановые волосы, молодость – все в нем излучало профессионализм и уверенность.

– Доброе утро, – поздоровался он, его коллега, сидевшая позади с гарнитурой на голове, разговаривала по телефону, – могу я чем-нибудь помочь?

– Да, доброе утро, – пробормотала я тихо, теребя воротник пальто; мои щеки покраснели то ли от тепла в здании, то ли от подскочившей температуры. – Я… у меня назначена встреча с доктором Парсоном.

– И вас зовут…

– …Мирея Викандер.

Парень поискал что-то в компьютере, поднял трубку и сказал в нее пару слов. Закончив разговор, он обратился ко мне с вежливой улыбкой:

– Сейчас за вами спустятся.

Его голос разлетелся легким эхом по холлу, и в нем не было ни намека на тревогу или напряжение, а вот у меня внутри все тряслось от страха. Я чувствовала себя неуместной, лишней в этом спокойном светлом пространстве, которое, казалось, не давало поводов для беспокойства.

Я кивнула, отошла чуть в сторону и осмотрелась. Я уже была здесь раньше, но тогда не заметила, насколько это красивое место. Центр совсем не похож на больницу: светлые стены и обстановка не казались безликими, наоборот, здесь легко дышалось и все было современное – от архитектуры до мебели. Растения с блестящими большими листьями и мягкие диванчики разбавляли белизну помещения и создавали внутреннюю гармонию. Да, все здесь было торжественным, но в то же время выглядело простым, невычурным.

– Мисс Викандер, – сказала молодая женщина с удивительно ровным цветом лица, тоже в футболке поло и темных брюках. – Я Джеки. Пойдемте, я провожу вас к доктору.

Я последовала за ней, и по телу снова разлилась тревога, в желудке появилась тяжесть. Пройдя по длинному коридору, мы поднялись на лифте на второй этаж и прошли мимо палат, расположенных по обеим сторонам. Через открытые двери я видела санитарок, которые заправляли кровати, меняли простыни, проветривали комнаты.

Я не могла понять, в каком отделении мы находимся, но в голове свербела одна и та же болезненная мысль: она… она где-то здесь? В одной из этих палат? Лежит в своей кровати, не подозревая, что дочь всего в нескольких шагах от нее.

В горле запершило от едкого вкуса паники. Я перестала глазеть по сторонам и сосредоточилась на Джеки – на ее уверенной походке, туфлях, ступающих по блестящему полу. Таким образом я старалась отвлечься от тоскливых мыслей о маме. Просто шла вперед.

Мы миновали пост дежурной медсестры и подошли к кабинету директора.

– Проходите, пожалуйста!

Я оказалась в светлой комнате с большим письменный столом, парой мягких кресел с металлическим каркасом и окном во всю стену.

Доктор Парсон, он же директор центра, встал из-за стола и пошел мне навстречу. Это был мужчина лет пятидесяти, с пышными усами и коротко стриженными светлыми волосами. Вокруг его голубых глаз виднелись морщинки. Строгий костюм придавал ему весьма респектабельный вид. Он был приветлив.

– Мирея, – сказал доктор Парсон, протягивая руку.

Мы уже встречались с ним раньше, но сейчас я была такой скованной, что даже не пожала в ответ его ладонь. Он этого как будто не заметил и пригласил меня сесть.

Я опустилась в одно из кресел перед столом, стиснула ноги и положила руки на колени. Потом повернула голову к окну и стала смотреть на шоссе за воротами.

– Надеюсь, ты легко до нас добралась? – спросил доктор Парсон, закрывая дверь. – Как у тебя дела?

Я оторвалась от окна и посмотрела на него. У меня?!

Судя по интонации, вопрос не был дежурным. Кажется, доктора действительно интересовал ответ. Наверное, в этом огромном кресле я показалась ему крошечным, беззащитным существом, маленькой девочкой, которая, несмотря на боль, терзавшую ее сердечко, нашла в себе силы попросить о помощи.

– Нормально, – тихо ответила я, надеясь, что он не распознает ложь.

Доктор Парсон был не только директором клиники. Он принимал активное участие в составлении медицинских программ учреждения, оценивал результаты лечения, при необходимости вносил корректировки, если они были во благо пациенту; контактировал с родственниками, составлял планы лечения и следил за тем, чтобы клиенты получали наилучший уход, а также координировал работу врачей и медсестер. В общем, у него была ответственная роль, включающая задачи различного характера и требующая многих знаний и опыта.

Доктор Парсон внушал мне одновременно страх и спокойствие.

– Надеюсь, я не испугал тебя, пригласив на встречу. Знаю, это для тебя неожиданно, но сразу скажу, что наша встреча абсолютно в порядке вещей. Такова политика центра. Мы заинтересованы в эффективности лечения, в достижении наилучшего результата.

– А она… как она?

Вырвавшиеся слова обожгли губы. Я словно со стороны услышала, как слабо и жалко звучал мой голос. Я старалась сохранять спокойствие под добродушным взглядом Парсона, но тревога терзала сердце, руки поневоле сцепились в замок: я боялась его ответа больше всего на свете.

– Курс продолжается, – просто ответил он, – сейчас ее ведет доктор Лок, специалист по групповой терапии.

Его ответ звучал слишком общо, но тем не менее искренне. Я плохо знала этого человека, но душа Парсона казалась мне такой же чистой и прозрачной, как здание, в котором он царствовал.

– Я… – Я сглотнула, слова были стеклянными осколками, застрявшими в горле. – Я могу ее увидеть?

Доктор некоторое время смотрел на меня недоуменно, будто удивился вопросу, ведь я и без него знала ответ.

– Нет.

Я почувствовала, как все мое нутро наполняется чем-то дрожащим и горячим. От жгучего отчаяния стало больно. А может, от облегчения?

– Именно об этом я и хотел с тобой поговорить.

Парсон медленно прошел к столу и сел в свое кожаное кресло. Оно скрипнуло, словно под тяжестью решения, о котором он собирался мне сообщить. Еще невысказанное, оно повисло в воздухе, готовое материализоваться в словах.

Какое-то время он сидел, собираясь с мыслями, опустив глаза на раскрытую синюю папку с бумагами.

Я проследила за его взглядом. Интересно, не мамина ли это медицинская карта?

– Некоторые исследования показали, что участие членов семьи в процессе лечения приводит к значительным улучшениям самочувствия пациента, – начал он. – Поэтому клиники нередко включают в свои программы метод семейной терапии. Но ты должна знать, что мы не пойдем этим путем.

Сердцебиение ускорилось. Я застыла, пригвожденная к креслу не только его словами, но и проницательным твердым взглядом.

– Для злоупотребляющих психоактивными веществами характерны особые отношения с самим веществом, – продолжил он, посчитав уместным объяснить мне причины такого неприятного, но, несомненно, хорошо продуманного решения. – Эти отношения приобретают черты межличностных.

– Меж… личностных?

– Да. Субъект устанавливает с веществом отношения, похожие на отношения с близким человеком. Он любит вещество, ищет его, испытывает его влияние на себя глубоко интимным, личным образом.

Я с трудом понимала, о чем говорил доктор, но решила не перебивать и не загромождать его объяснения своими вопросами. Я молчала, охваченная путаными чувствами.

Наверное, доктор Парсон заметил мое замешательство, потому что его взгляд смягчился.

– Ты помнишь, о чем мы договорились на первой встрече?

Ломая пальцы, я опустила голову.

– Что ей нельзя будет мне звонить несколько дней.

– Ты помнишь почему?

– Чтобы… – Я знала ответ, но слова меня подводили. Я старалась не позволять эмоциям сбивать мне дыхание, овладевать мной. Мой разум и моя душа были готовы к разговору на эту тему, оставалось только убедить сердце не сопротивляться. – Чтобы дать ей возможность пройти детоксикацию.

– Точно. Это первый этап, через который проходят поступившие к нам пациенты. И это самый болезненный период, когда у субъекта остро проявляются состояния тревоги, депрессии и он испытывает нестерпимое желание принять вещество. Через неделю, когда большинство абстинентных симптомов ослабевает, мы разрешаем первый телефонный звонок.

Он посмотрел мне в глаза и догадался, что я вспомнила первый мамин звонок и свое волнение. Однако еще лучше я помнила страх, судорогу в животе, сдавленное дыхание и то, как покрытая синяками и ссадинами любовь заставляла сжиматься мое сердце.

– Но процесс детоксикации еще не завершился, – твердо продолжил доктор Парсон, – именно на этом этапе пациент обычно испытывает упадок сил и эмоциональную боль, сопровождаемые перепадами настроения и агрессивностью.

– Не понимаю, что вы пытаетесь мне сказать, – прошептала я.

– Зависимость – форма рабства, Мирея. – Парсон помрачнел, видимо, при мысли об этой печальной стороне своего врачебного опыта. – Вещество держит человека в кабале. Что бы ты ни думала, ситуация у твоей мамы не слишком серьезная. Но… именно отношения, которые вас связывают, являются одним из ключевых моментов диагноза.

Я смотрела на него испуганными глазами. Что?

– Когда человек, злоупотребляющий психоактивными веществами, является родителем, в вашем случае матерью, отношения с психоактивными веществами аналогичны отношениям с ребенком. Ты следишь за моей мыслью? – спросил он осторожным тоном, опасаясь, что я чего-то не пойму. – Возникающая амбивалентность, то есть двойственное отношение, приводит не только к пренебрежению, но и к гиперпривязанности. Родитель не испытывает чувства оставленности, а развивает симбиотическую связь с ребенком, воспринимая его как единственно возможный объект любви. Судя по тому, что ты мне рассказала, вы жили вместе.

Я кивнула, не в силах говорить.

Правда, которую он мне открывал, правда, которую я пыталась скрыть даже от самой себя, застилала мой разум, пока не захлестнула меня, как прилив.

Где-то на самом краю сознания снова промелькнула тень мысли, которую я всегда гнала от себя, потому что боялась понять ее страшный смысл.

– Даже если человек не употребляет психоактивные вещества, на него продолжают влиять определенные когнитивные процессы. Проще говоря, он продолжает испытывать болезненные эмоции, реагируя на обстоятельства и людей, с которыми взаимодействует.

– Что-то случилось, – прошептала я едва слышно.

Парсон замолчал.

Это был не вопрос. И не сомнение. В моих словах звучала уверенность.

Я ощутила ее еще в тот вечер два дня назад, я почувствовала ее, как чувствуешь ушиб, пульсирующий под одеждой, как боишься раската грома, увидев в небе молнию.

Я допустила не просто промах. Пропущенные телефонные звонки не были пустяком. Они были оскорблением, которое разъярило призрака.

– Все из-за того, что я не ответила на ее звонки.

– Она не в себе, Мирея, – в утешение сказал Парсон, и его слова лишь подтвердили мои подозрения.

Кошмар, который я переживала каждую ночь, вернулся и окрасил все вокруг черной паникой, а в следующий момент я представила, как она опрокидывает телефон, рвет на себе одежду, отшвыривает стул. Я представила ее лицо, искаженное неверием, мукой отверженности и оставленности – всем, что отравляло ее разум.

Я представляла ее такой, какой могли представить ее только мои страхи, какой боялась увидеть ее моя любовь, – призраком, в котором не было ничего от мамы.

Шатаясь, я встала с кресла. Я повернулась спиной к доктору и отошла от стола, обхватив себя руками. В глазах мира я упрямо старалась предстать сильной и стойкой, но, когда речь заходила о ней, я ломалась пополам от одного слова.

Пытаясь найти способ отвлечься от эмоций, сотрясавших мою душу, я подошла к окну и посмотрела наружу. Взгляд упал на низкую стену, которая тянулась вдоль здания. Она была низкая, изящная, почти декоративная. С другой стороны, зачем ей быть высокой и толстой, ведь здесь никого не запирали и не удерживали силой. Людей сюда приводили добрая воля и желание получить помощь. От этой мысли мне сделалось еще грустнее.

Я не обернулась, когда услышала приближающиеся шаги Парсона.

В знак поддержки он приобнял меня за плечи, а когда я повернулась, то увидела, что он что-то держит в руке.

Стаканчик с водой.

Я мотнула головой, но, видя, что он по-прежнему протягивает стаканчик, сдалась.

Прохладная влага потекла в горло. От воды напряжение в животе чуть ослабло, да и в голове чуть-чуть прояснилось.

– Вы хотите вообще запретить ей звонки, – пробормотала я обреченным тоном, не ожидая от доктора ни подтверждения, ни опровержения моих слов.

Теперь я поняла, почему меня сюда позвали. Они хотели ослабить связывающую нас нить. Ту самую, за которую я цеплялась, которую я защищала, изолируясь от мира, которой много раз зашивала себе глаза и рот, потому что отказывалась видеть и признавать правду.

Они хотели увеличить разрыв между нами, чтобы попытаться скорректировать наши болезненные отношения.

– Лишь на какое-то время. Ей нужно сосредоточиться на терапии, а нам нужна полная концентрация в условиях отсутствия внешних раздражителей, вызывающих болезненные реакции. – Парсон по-прежнему стоял рядом со мной. Наверное, он привык к подобным разговорам с родственниками, которых приходилось успокаивать и убеждать в полезности того или иного метода. – Я знаю, что это трудно, – тихо сказал он, – но надо продолжать осторожно двигаться вперед. Токсикологическая картина не столь тревожная, однако ситуация все равно непростая. И ты знаешь почему. – Он посмотрел на меня сверху вниз и, хотя я надеялась, что больше не услышу этих слов, сказал: – Она не хочет здесь находиться.

Я отвела взгляд, не в силах больше спокойно смотреть на доктора Парсона.

Теперь я поняла, почему чувствовала себя такой подавленной, когда вошла в здание центра. Это состояние было связано с тем, что я сделала.

Я внутренне съеживалась от страха перед пережитым, потому что, когда все время живешь в боли, обратиться к кому-либо за спасением – значит совершить грех, который нужно искупить.

«Карлион-центр» был красивым и солидным учреждением, где работали отличные специалисты. И я вошла в его широко распахнутые двери в надежде на спасение для нас обеих.

Но я всегда буду нести в себе ужас того, через что мне пришлось пройти.

– Все может стать еще хуже, – прошептала я, погружаясь в свои страхи, – когда она узнает, что вы хотите сделать, она…

– …взбунтуется, да, – признал доктор, озвучив мои страхи и показав, что уже взвесил их на своих весах. Он бросил спокойный взгляд в окно, показывая себя хозяином этой гипотетической ситуации. – Понимаешь, в моменты, когда на пациента действуют внешние стимулы и он не знает, как на них реагировать, страх берет верх. И тогда перед пациентом возникают две альтернативы: бежать или нападать.

– И как вы планируете этому помешать?

Парсон наклонил голову вбок.

– Помешать этому, Мирея?

– Да, – ответила я, еле сдерживая раздражение из-за недоумения в его тоне. – Вы ведь не хотите этого допустить.

Некая величавость была в его позе, в том, как он стоял и смотрел на меня, оценивая мои слова и обдумывая, чем на них возразить.

Затем он достал из кармана и протянул визитку центра. Я взяла ее, не понимая смысла его жеста. Доктор Парсон заложил руки за спину и повернулся ко мне спиной.

– Что там написано?

– У меня уже есть такая, – ответила я, даже не взглянув на карточку.

– Знаю. Ответь на мой вопрос.

Я догадалась, что таким способом доктор собирался подвести меня к какой-то мысли, поэтому вздохнула и посмотрела на визитку.

– «Реабилитационный центр “Карлион Хэтт”».

– Именно! Реабилитационный, – согласился он, – не детоксикационный.

Он смотрел через окно на внутренний двор, где гуляли несколько пациентов – ходили по мощеным дорожкам, сидели на скамейках в окружении ярких клумб. На них были удобные и теплые темно-серые комбинезоны и плотные шерстяные накидки с отверстиями для рук, которые согревали и защищали от холода. Солнце целовало их бледные лица, и они свободно передвигались по двору без сопровождения медсестер. Еще одно подтверждение действия принципа свободы и доверия, на котором зиждился «Карлион-центр»: ни намека на какое-либо принуждение или ограничения.

– Детоксикация – это очищение организма от вещества. Мы этим не ограничиваемся. Здесь, в «Карлион-центре», мы обеспечиваем реабилитацию пациента, помогаем ему развить навыки, необходимые для общения с внешним миром. Некоторые программы предназначены именно для этого, – продолжил доктор Парсон, почувствовав мое замешательство. – Мы предлагаем таким пациентам, как твоя мама, возможность получить новый опыт отношений с чувствительными и отзывчивыми взрослыми людьми. Мы учим их справляться с негативными эмоциями. И помогаем им адекватно реагировать на поведение других, особенно своих детей.

Мне не верилось, я не понимала, как это возможно. Больше не опасаться оставлять ее одну. Больше не бояться непроницаемости ее глаз. Больше не жить в страхе перед тем, что произойдет, если я надолго уйду, потому что связывающая нас нить была петлей, которая душила нас обеих.

Я просто хотела иметь возможность смотреть на нее и снова видеть перед собой свою маму.

Не неузнаваемое лицо, не призрака, скрывающегося в свете ее глаз и готового в любой момент снова забрать ее у меня.

– И вы думаете, что это сработает? – немного наивно, по-детски спросила я.

Даже если я хотела этого больше всего на свете, моя душа была стеклянной и безжизненной, как перенесенное много раз страдание.

Доктор Парсон медленно кивнул.

– Наши программы одни из лучших в Штатах, – сказал он тоном, в котором не было хвастовства, но лишь спокойный оптимизм. Потом доктор повернулся и посмотрел мне в глаза, и на его лице появилось умиротворенное выражение. – Разве не поэтому ты выбрала нас?

Я не сводила с него взгляда и вместо ответа просто кивнула. Это правда.

Однако было кое-что, в чем даже мои глаза не могли ему признаться.

Дело в том, что я, никогда ни от кого не получавшая помощи, решила доверить ему не что иное, как самую сокровенную и важную часть своей души.

Вечером в заведении я показала себя не с лучшей стороны. Все выскальзывало из рук. Стаканы дрожали в руках. Я была замедленна и рассеянна, недовольные клиенты возвращали заказы.

Джеймс бурчал на меня, буравил пытливым взглядом, пытаясь понять, что со мной творится, но я, как могла, увиливала.

Я совершенно измоталась, как будто израсходовала всю свою жизненную энергию. Не спала почти тридцать часов, и после посещения центра на сердце было очень тяжело от гнетущих чувств.

Чтобы дать мне передышку, добрый Джеймс послал меня на склад за бутылкой коньяка.

Я вышла в служебный коридор и остановилась. В висках пульсировало, голова как чугунная, глаза болят. Слегка нажав на глазные яблоки, я заставила себя собраться с последними силами и не думать о возвращении домой по ледяной улице в легоньком пальтишке.

Потом кое-как доплелась до склада, включила там свет. Коробки с коньяком стояли в глубине на нижней полке.

Я пошарила воспаленными глазами по металлическому стеллажу, увидела коробку с нужным названием и вытащила ее.

И тут мои пальцы сами собой разжались! Я поняла, что сегодня точно не мой вечер. Сердце подскочило, картонная коробка упала на пол. Я подпрыгнула от резкого звонкого звука.

– О нет… – пробормотала я, и пульсация в висках усилилась.

Одна бутылка точно разбилась, потому что на пол из коробки выползла темная струйка.

Черт! Закусив губу, я поставила перевернувшуюся коробку дном на пол и раскрыла ее. Три бутылки из четырех были целы, из треснувшей вытекал коньяк. Я смотрела на жидкость с опаской, как будто это была кровь из раны, которую я не могла остановить.

– Кто здесь? – крикнул женский голос.

Я напряглась. Подняла голову, сфокусировала взгляд, и перед моим измученным взором вырисовались очертания Руби. Увидев, что тут безобразничаю я, она понизила голос до шепота:

– Мирея, это ты!

На меня нахлынуло чувство собственной неполноценности. Сколько же посуды я побила с тех пор, как начала здесь работать! И как долго еще в клубе будут терпеть мою неуклюжесть, прежде чем выгонят взашей?

Я ощущала себя полной неудачницей и неумехой, а Руби, умная и сообразительная, с умилением наблюдала за моим очередным фиаско.

– Привет! – Руби медленно подошла, глядя на меня, сидевшую на корточках рядом с коробкой. – Ты в порядке?

Я не ответила. Вероятно, меня выдавали темные круги под глазами и общий жалкий вид, ведь я к тому же весь день ничего не ела – кусок не лез в горло.

– Ты какая-то бледная. Ты хорошо себя чувствуешь?

Она положила руку мне на лоб, но я отстранилась и встала. У меня не было температуры, я просто устала!

– Ты вся ледяная, – пробормотала она в тревоге. – Сходи к Зоре, она отпустит тебя домой.

– В этом нет необходимости. Со мной все в порядке, – отрезала я, сказав неправду.

У меня кружилась голова. Затылок вспотел и по спине пробегал озноб, но под конец такого дня мне меньше всего хотелось показаться слабой и разбитой.

Я дала слабину перед доктором, показала ему свою уязвимость, и теперь, когда эмоции уступили место трезвой рассудительности, мне было стыдно. Я испытывала потребность защитить себя, ожесточить сердце и снова забаррикадироваться в своем упрямстве, которое каким-то извращенным образом позволяло мне чувствовать себя в безопасности.

– Не упрямься. Тебе явно плохо…

– Чушь! – фыркнула я, и Руби вздрогнула.

Не ожидавшая такой реакции, она застыла с широко распахнутыми глазами. Потом, часто заморгав, тихо сказала:

– Мирея, я просто пытаюсь тебе помочь.

– Зачем?! – взбунтовалась я.

Да, мне плохо, и, скорее всего, Парсон прав: испугавшись чего-то, мы реагируем двояко – убегаем или нападаем. Я никогда не умела спасаться бегством, поэтому оставался только один способ защитить себя.

– Какое тебе до меня дело? Почему ты не оставишь меня в покое? Хватит уже все время болтаться рядом со мной! Перестань меня жалеть! Мне не нужна твоя помощь!

Руби смотрела на меня так, как когда-то я смотрела на человека, олицетворявшего для меня дружбу.

Как если бы что-то сломалось и упало, не успев стать достаточно прочным. Например, как хрупкий молодой цветок во время бури. Чтобы пережить ненастье, нужны силы, и упорство, и обязательно живые корни.

Она посмотрела на меня так, будто я только что вырвала страницу из книги, основными персонажами которой были мы. Но я не сказочная принцесса и не заглавная героиня какого-то романа. Я одинокая девушка, которая любой ценой пытается спасти свою полную страданий, катастрофическую жизнь.

– Что происходит?

Порог склада переступила Стелла, коллега Руби. Наверное, она услышала наши голоса, потому что подошла к нам твердым решительным шагом. Она коротко подстриглась, и мальчишеская стрижка очень ей шла, подчеркивая овал лица, густо усеянного веснушками, а румянец на скулах, скрывавший мелкие несовершенства кожи, усиливал ее очарование.

– Тебя искала Камилла. Поступил заказ из вип-зала, – подходя, сообщила она Руби. Стелла замешкалась на мгновение и с настороженным выражением взглянула сначала на ее лицо, затем на мое. – У вас все в порядке?

Руби продолжала смотреть на меня. Я отвернулась, схватила коробку с коньяком обеими руками и услышала ее тихий ответ:

– Да. Уже иду.

Не говоря больше ни слова, Руби повернулась и направилась к двери, а Стелла смотрела ей вслед. Наверное, она услышала больше, чем я думала, потому что повернулась ко мне с плотно сжатыми губами и бросила на меня укоризненно-враждебный взгляд, в котором пылало обвинение. Потом она тоже вышла, и я снова осталась одна.

Сжав челюсти, я покосилась на место, где мгновение назад стояла Руби. Вдруг я пошатнулась и почувствовала, будто в груди завязался тугой узел, в глазах заплясали маленькие черные точки. На мгновение я потеряла ориентацию в пространстве, но продолжала неподвижно стоять и моргала, пока точки не исчезли.

Знакомое ощущение, я его испытывала, когда слишком быстро вставала с постели: секундное головокружение, мельтешение черных точек в глазах, которые быстро исчезали, и все снова было нормально.

Я не хотела отпрашиваться у Зоры, сообщать ей, насколько я слаба, незадачлива и бесполезна сегодня.

Как могла я навела порядок, достала из коробки одну бутылку и вышла, заперев склад на ключ.

Ноги немного тряслись, но я сосредоточилась на своих движениях. Пошла в зал, готовая снова вернуться к работе за стойкой. Я уже подошла к двери и протянула руку, чтобы дернуть за ручку, как вдруг дверь открылась.

Я едва успела увернуться, чтобы меня не ударило створкой, но, видимо, отшатнулась слишком резко, потому что перед глазами все заходило ходуном. Голова затуманивалась, ноги подкашивались, и я изо всех сил старалась не упасть.

Не знаю, как я не рухнула на пол. Я часто дышала, но сердце, казалось, очень устало и просило передышки. Мне потребовалось какое-то время, чтобы справиться с этим маленьким приступом и сфокусировать взгляд на человеке, загородившем проход.

Только его мне сейчас не хватало!

Андрас смотрел на меня холодными, похожими на лезвия бритвы глазами, в которых не было ни малейшего намека на эмоции.

– Отойди в сторону!

Его твердый громоподобный голос отдал мне приказ, но я почему-то не отреагировала. Вообще не понимала, что происходит. Перед глазами все снова поплыло. Закружилась голова. По спине прокатились друг за другом волны жара и холода, парализуя каждый нерв.

– Ты меня слышала?

Черные точки вернулись и, словно рой насекомых, носились туда-сюда, засоряя взгляд. Я поморгала, но пятнышки не исчезали, наоборот, их становилось все больше и больше. Я постаралась пошире открыть глаза, но ничего не видела.

– Я же сказал тебе: отойди!

Бутылка выскользнула у меня из рук, но я не услышала, как она разбилась.

Воздух дрогнул, потом меня что-то словно бы подхватило. Ослепшая и оглушенная, в первые секунды я не почувствовала чужого прикосновения к себе. Лишь в следующий миг осознала, что уперлась во что-то мягкое и теплое, что уберегло меня от жесткого падения на пол.

Последнее, что я помнила, – это запах, интенсивный, чувственный и энергичный аромат мужских духов, который проскользнул в мои легкие шелковой лентой.

Потом сознание отключилось.

Открыв глаза, я не сразу поняла, где нахожусь.

Я медленно возвращалась в реальность: я лежу, что-то касается моей щеки, пальцами я нащупала что-то мягкое. Бархат?

Я поморгала, сосредоточившись на окружающей действительности. Узнала атласные шторы и изысканную обстановку кабинета Зоры. Сквозь золотистые абажуры в комнату тек мягкий свет, отчего стены приобретали нежный оттенок.

Я села. Оказывается, кто-то перенес меня на антикварное розовое кресло на изящных медных ножках.

Вокруг было тихо. Я закрыла глаза. Интересно, сколько я проспала?

– Похоже, ты привязалась к моему креслу.

Я повернулась на голос. Из угла кабинета на меня пристально смотрела Зора.

– Сиди, не вставай, – сказала она, когда я опустила ноги на пол. – Поешь.

Рядом со мной стоял изящный деревянный столик с красивой инкрустацией. На него кто-то поставил бумажный стаканчик с чаем и тарелочку с ломтиками лимона, рядом положил салфетку, а еще… Я буквально застыла. Пончик!

В белой глазури с разноцветной посыпкой, он выглядел настолько аппетитно, что казалось, будто он ненастоящий. Я смотрела на него не отрываясь и чувствовала, как рот наполняет слюна.

Я не умела легко принимать подарки, но этот был слишком заманчив. Да и под суровым взглядом Зоры я просто не вправе отказаться.

С легким трепетом я взяла ароматный пончик, откусила – и вкус шоколада взорвался во рту. Удивительно нежный и воздушный, пончик будто только достали из духовки. Я прикрыла глаза, смакуя сладость. Душа пела.

Я наслаждалась каждым кусочком, затем слизнула с губ цветные зернышки и допила сладкий чай с лимоном.

Мне заметно полегчало. Теперь, когда мое тело снова стало восприимчивым к внешнему миру, я почувствовала напряжение в кабинете. Поза Зоры – скрещенные руки и приподнятый подбородок – выражала недовольство.

– Мне сказали, ты сегодня еле на ногах стояла. Что, черт возьми, с тобой случилось?

Она понимала, что у меня упадок сил и низкий уровень сахара в крови, но все равно хотела от меня объяснений.

– У меня… был сложный день, сильно устала, – ответила я, проталкивая признание сквозь зубы. Стресс этого дня вгрызся в мое тяжелое, как свинец, сердце, раны на нем горели и гноились, но я молча терпела мучения.

– А тебе не пришло в голову сказать об этом кому-нибудь? Например, мне?

Я виновато опустила лицо и закусила губу. Холодная тишина кабинета усиливала чувство вины, я стыдилась каждого сантиметра своего тела, занимающего это удобное мягкое кресло-лежанку.

– Меня не волнует, чем ты занимаешь или не занимаешься вне стен клуба. Но если твоя личная жизнь плохо влияет на работу, это становится моей проблемой, – сухо сказала Зора, чьи блестящие глаза искрились раздражением. – За час ты разбила две бутылки, и Джеймс почти весь вечер был за стойкой один. Если тебе трудно выдерживать быстрый темп, поищи себе другую работу.

– Нет, – быстро прошептала я. Зора разговаривала со мной очень жестко, но у нее были все основания злиться. – Я справлюсь.

– Сомневаюсь, – так же сухо возразила она, – ты уставшая, рассеянная, в руке у тебя вечно этот чертов телефон. Ты уходишь, чтобы ответить на звонки, и не возвращаешься, пока не поговоришь. Думаешь, ты у себя дома? Если ты не относишься к работе серьезно, я вынуждена предположить, что она тебе не так уж и нужна, как ты говоришь.

Я вздрогнула, мне показалось, что я куда-то проваливаюсь. Зора делала вид, что не замечает меня, но теперь, когда я зашла слишком далеко, она не могла игнорировать мои промахи.

Однако мне ее слова показались глубоко несправедливыми, потому что не у меня одной что-то случалось. Да и кого в клубе можно назвать идеальным сотрудником?

– Мне нужна эта работа.

– А мне нужен кто-то, кто будет справляться с этой работой, Мирея.

– Пожалуйста, – сказала я, сжав кулаки; мой голос стал тоньше от упрямой настойчивости, – не увольняй меня!

Неласковый взгляд Зоры, казалось, чуть потеплел.

Почти все в этой женщине было для меня загадкой. Например, ее сдержанная, даже жесткая манера держаться, за которой наверняка скрывались глубокие мотивы, или ее подход к делу, то, как она заботилась о своем клубе, в который за столько лет вложила слишком много сил, чтобы не чувствовать за него ответственности.

И неслучайно я, у которой в жизни была всего одна привязанность, увидела в ней знакомый образ.

– На завтра даю тебе отгул. Джеймс как-нибудь управится в баре, – твердый бескомпромиссный взгляд Зоры идеально сочетался с ее непреклонным голосом. – Но начиная с пятницы я требую, чтобы, придя сюда, ты действительно была здесь. – По тому, как пристально Зора смотрела на меня, я поняла, что она дает мне еще один шанс и мне не следует злоупотреблять ее терпением. – Все личные звонки будешь согласовывать со мной.

– В этом больше нет необходимости, – прошептала я тихо.

Информацию из центра я получала через оператора, но мала вероятность, что мне позвонят в вечернее время.

Зора внимательно посмотрела на меня, прежде чем пройти через комнату к столу. Она открыла ящик и достала зажигалку.

– Я больше не хочу видеть твоих обмороков. Ты должна лучше заботиться о себе.

– А кто меня сюда принес? – спросила я.

Повернувшись ко мне спиной, Зора вставила сигарету в тонкий мундштук и сунула в рот. Зажгла сигарету и выпустила дым через нос, но не обернулась.

– Сергей.

Сам момент потери сознания я не помнила, только помутнение в глазах, склад, разбитую бутылку… и Руби.

Я тихо вздохнула и посмотрела на Зору. Я хотела спросить ее об Арчере, о том, что все-таки произошло два дня назад.

Этот человек надсмехался над ней и, желая напомнить ей о ее месте на иерархической лестнице, упомянул ее отца Октавиуса Линча.

Что между ними произошло?

– Иди домой прямо сейчас. Уже поздно, – сказала Зора, прерывая поток моих невысказанных вопросов.

Оставалось только подчиниться. Я встала с кресла и, пошатываясь, поплелась к двери. Затем, не поблагодарив ее, о чем почти сразу пожалела, вышла.

Я взяла свои вещи и через несколько минут уже стояла на улице под неоновой вывеской закрывающегося заведения. В переулке всегда царила странная, почти неестественная тишина, как будто город с его ночными звуками не воздавал должного здешней маленькой Стране чудес.

– Мирея, – послышался голос.

Я повернулась к мусорным бакам и в свете фонаря увидела фигуру. Это был Джеймс, выносивший мусор.

Он поправил бейсболку и подошел ближе, его глаза выражали удивление и беспокойство. Я крепче сжала ремень сумки.

– Привет, – пробормотала я, полагая, что все уже знают о моем позоре.

Джеймс сунул руки в карманы брюк, и в этом жесте, как и в его глазах, отразилась нерешительность, которую за последние дни я хорошо научилась в нем распознавать.

– Как ты себя чувствуешь?

– Все окей, – ответила я коротко. Не хотелось среди коллег прослыть слабачкой.

– Пошла за бутылкой коньяка и не вернулась, – пробормотал он, то ли подшучивая надо мной, то ли выражая свое беспокойство. – Ты заставила меня волноваться.

Я тихо фыркнула, и Джеймс отвернулся. Затем пробурчал:

– Серьезно тебе говорю.

Я подозрительно посмотрела на него. В его взгляде было что-то странное – какое-то едва уловимое, пульсирующее беспокойство. Я уже немного знала Джеймса, чтобы понять: его тревожило что-то связанное со мной. В таких случаях он прятал глаза, смотрел вниз или вдаль, мне за плечо. Но он был ненамного выше, и я без труда поймала его взгляд.

– Что-то не так? – начала я допрос.

– А?

– Ты что-то от меня скрываешь, – упрекнула его я, как будто он был виноват. – Обо мне сплетничали, да?

Он посмотрел на асфальт, а потом его взгляд метнулся в конец улицы. Джеймс все-таки мало чем отличался от Руби: оба не умели скрывать эмоции, их лица читались как открытые книги.

– Нет, ничего такого.

– Тогда что?

– Ты уверена, что с тобой все в порядке?

Я непонимающе уставилась на него. Замешательство переросло в подозрение, подозрение – в раздражение.

По правде говоря, я не привыкла, чтобы кто-то беспокоился обо мне, и не могла понять, что стоит за его вопросом. Дружеских чувств между нами я не допускала, потому что пережитое мешало мне снова проникнуться чувством бескорыстной привязанности к кому-нибудь. Я скупа на доверие, понимание, соучастие – на то, что другим кажется банальным, а для меня это – испорченный фрагмент в сложной мозаике моей жизни.

– Просто закружилась голова от усталости. День был трудный. Я упала, и Сергей поднял меня наверх. Вот и вся история. Слушай, Джеймс, если в будущем ты захочешь мне что-то сказать, пусть даже неприятное, говори, глядя мне в глаза, ладно? Давай, спокойной ночи.

Я пошла по тротуару не оглядываясь. Да, я повела себя грубо, может, даже слишком резко, но у меня был дерьмовый день, а Джеймс страшно раздражал меня своими деликатными ужимками. Мне хотелось поскорее уйти, побыть какое-то время вдали от всех, чтобы…

– Это был не Сергей.

Я остановилась посреди переулка и не сразу обернулась.

Его светло-коричневые глаза казались кусочками застывшей смолы во мраке ночи, на этот раз он смотрел прямо на меня.

– Что?

– Это не Сергей тебе помог.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Джеймс опустил подбородок, и козырек бейсболки скрыл его лицо. Казалось, он раздумывал, говорить ли мне что-то, как будто эта ситуация ставила его в затруднительное положение.

– Ты долго не возвращалась. Пошла на склад – и как будто испарилась. Я вспомнил, какой ты была бледной и вялой, и забеспокоился. – Джеймс потеребил козырек бейсболки. – Я никогда не отхожу от стойки, тем более если тебя нет. Но мы только открылись, и время было мертвое, поэтому я пошел тебя искать. И нашел… Мирея, тебе помог не Сергей, а Андрас.

Я нахмурилась, а Джеймс тем временем подошел, не давая моему мозгу времени сформулировать хотя бы одну ясную мысль.

– Ты не помнишь, что произошло?

– Я…

– Я был уверен, что он оставит тебя лежать и позовет кого-нибудь, чтобы о тебе позаботились. Он никого не уважает, кроме самого себя, и, поверь мне, я знаю, о чем говорю. А тут вдруг… взял тебя на руки. Ты показалась мне такой маленькой, – прошептал он. – Он понес тебя наверх, я пошел за ним. – Джеймс понизил голос и, проведя рукой по затылку, почесал щеку. – Я хотел убедиться, что он не сделает тебе ничего плохого, поэтому тоже подошел к офису Зоры и увидел, как он положил тебя на кресло. Прежде чем распрямиться, он замер и… так на тебя посмотрел.

– Как?

Джеймс покачал головой. Он казался искренним, но я с трудом понимала, о чем он говорил. А может, мой напарник поскользнулся, ударился головой об стойку, и у него начались какие-то галлюцинации? И все-таки пришлось ему поверить. И мысль о том, что рассказанное – правда, будоражила душу и вызывала у меня то ли скептицизм, то ли огорчение.

– Но зачем Зоре мне врать?

– Ну… Никто не забыл ту ошеломляющую пощечину, которую ты ему залепила при первой встрече… – Джеймс сопровождал бормотание легким пожатием плеч, и почему-то я поняла, что он не врет. Зора многое мне не сказала. Например, не удосужилась сообщить, кто мой сосед, но я никогда не думала, что она может мне солгать.

– И почему ты мне это рассказываешь? – спросила я.

– Ну… мне показалось, что ты должна знать, как все было на самом деле. И потом, он подхватил тебя и прижал к себе настолько естественно и инстинктивно, что… – Он не закончил фразу, но его слова вызвали во мне противоречивые мысли и пьянящее чувство защищенности.

– Ты… ты ведь с ним не общаешься?

– Конечно нет! – ответила я таким голосом, будто он только что выдвинул против меня возмутительное обвинение. От негодования у меня даже загорелись щеки. Джеймс не знал, что Андрас жил со мной по соседству, что я пробралась в его квартиру и что мой почтовый ящик находился практически внутри его ящика.

Он не знал, что мы уже несколько раз сталкивались, не знал, что мы пикировались взглядами, мечтая уничтожить друг друга.

Может быть, я никогда не пойму, что произошло в тот вечер, но в одном я была абсолютно уверена: злоба – это владычица, которая не умеет прощать; она безраздельно правила в сердце Андраса, и на этом поле битвы не было ничего, что стоило бы спасать.

– Я прекрасно знаю, что он за человек. Тебе необязательно предостерегать меня от общения с ним.

Джеймс пристально смотрел на меня, как будто пытался взглядом меня переубедить, но для меня существовала только одна истина.

Я пережила много страданий.

Я испытала их на своей шкуре.

Я видела ад в глазах тех, кого любила, но никогда… никогда не увижу рая в глазах тех, кого ненавижу.