В чужой истории все мы антигерои.

– Мирея!

– Минутку.

Я очнулась от своих мыслей и натянула черную футболку. Быстро заправила ее в брюки и проверила, чтобы нигде не было видно ни сантиметра голого тела. Убедившись, что живот закрыт, я позволила войти.

Пока я надевала туфли, в раздевалку вошла Руби с неизменно доброжелательным выражением на лице. Я не видела ее пару дней – с той ночи, когда Оуэн встретил ее у клуба. Однако на ее ясном лице я начала распознавать что-то похожее на дружескую привязанность.

– Можно? – Руби села рядом и кивнула на мои волосы, которые я собирала в высокий хвост, как и всегда перед началом смены.

Я опустила руки и застыла в нерешительности, глядя ей в глаза. Потом, не совсем понимая, что она хочет делать, кивнула.

Руби аккуратно собрала мои волосы, касаясь этой густой массы нежными руками. Я сделала над собой усилие, чтобы не отшатнуться от столь ласкового жеста. Руби продолжала деликатно разглаживать волосы, и ее бережное прикосновение убедило меня, что сопротивляться не стоит. Легкими движениями она начала заплетать косу.

– У тебя потрясающие волосы, – сказала она с улыбкой в голосе, – длинные и блестящие. Вот бы и мне такие.

Я молчала, позволяя ей делать все, что она хотела.

– Знаешь, я рассказала о тебе Оуэну.

Я обернулась.

– Обо мне?

– Да, – ответила она, – рассказала ему, что ты новенькая, совсем недавно приехала в наш город и справляешься со всеми трудностями одна.

Руби практически ничего обо мне не знала, но она уже поняла, что я скрытная и не люблю, когда обо мне говорят.

– И зачем ты это сделала? – поинтересовалась я.

– Хотела, чтобы Оуэн побольше узнал о тебе.

– И зачем? – уточнила я более жестким тоном.

Руки ее задрожали, она слегка напряглась.

– Потому что ты мне нравишься, – пробормотала Руби, и ее фраза повисла в тишине, а движения сделались неуверенными. Однако она старалась сделать так, чтобы я этого не заметила.

Я могла бы загнать ее в угол упреками, заставить ее почувствовать себя неловко, но я этого не сделала.

Непонятно, почему она стремилась сблизиться, старалась быть вежливой со мной, если хватает нескольких моих слов, чтобы ее пальцы задрожали. Руби могла бы укладывать волосы Камилле или какой-нибудь другой девушке, а она тратила время на меня – существо с колючим характером.

Казалось, она не понимает, что я не способна на ласку и добрые слова, обычно скрепляющие союз подруг. Когда-то в моей жизни была дружба, но я разочаровалась в ней до такой степени, что больше в нее не верила.

– Ну вот, готово, – выдохнула Руби.

Я подняла руку и пропустила сквозь пальцы тугой жгут косы.

В глубине глаз Руби я заметила искорку восхищения.

– Тебе очень идет, – сказала она и поправила прядки у меня на висках.

Потом она поднялась. Я смотрела на ее напряженную спину, на то, как она разгладила свой фартук официантки.

Руби собиралась что-то сказать, когда несколько девушек ввалились в гардеробную. Среди них я узнала Стеллу, коллегу Руби, блондинку с гладкими обесцвеченными волосами и едва уловимыми восточными чертами лица, усыпанного веснушками.

Запыхавшаяся Стелла посмотрела на нас и обратилась к Руби.

– Вот ты где! – воскликнула она.

– Что случилось?

– Там какие-то проблемы на входе.

В ее словах слышался яркий оттенок возбуждения, как будто речь шла о каком-то скандале.

Девушки обменялись многозначительными взглядами. Одна казалась обеспокоенной, другая скорее заинтересованной.

– Значит, это нас не касается? – вмешалась я.

Все повернулись ко мне.

В этом и заключалась проблема нашего заведения. Как только происходило что-нибудь, выходящее за рамки обыденности, все превращались в любопытных насекомых – роились и кишели, готовые наброситься на скандал, как на огрызок яблока. От их присутствия «на месте происшествия» толку не было никакого, ведь они не пытались исправить ситуацию и вели себя как голодная саранча.

– Тогда оставайся здесь.

Стелла снова посмотрела на Руби, исключив меня из компании. Потом кивнула в сторону двери, приглашая ее идти за остальными.

Руби повернулась и растерянно посмотрела на меня, прежде чем послушно пошла за девушками.

Глядя им вслед, я спрашивала себя, что же там случилось, если все так всполошились. Я приехала из маленького городка, где люди любили почесать языками, но даже в наших краях не было такого интереса к скандалам и сплетням.

Я вышла из гардеробной и пошла в зал, но вынуждена была посторониться, потому что на меня наскочили два парня и побежали по направлению к выходу. Они тихо о чем-то переговаривались, и, как ни странно, я решила пойти за ними.

Мне стало понятно: чтобы проникнуть в тайную жизнь Milagro’s, я должна следить за всеми событиями, подмечать и анализировать детали происходящего. Чтобы пройти этот лабиринт, следовало изучить его механизм и начертить у себя в голове схему.

Если я хотела вызнать секреты, извлечь их на свет и держать в своих руках, я тоже должна стать саранчой, влиться в рой.

Я свернула со своего маршрута и подошла ко входу. Там, за большими дверями зала, откуда коридор тянулся к наружной двери, я всех и увидела.

Кто-то подслушивал, спрятавшись за створками, кто-то, более активный, заглядывал в коридор через щель в двери, многочисленные головы высовывались из-за тяжелых дверей зала.

Тут я увидела, что происходило у входной двери.

Зора стояла за стойкой ресепшен. По сторонам от нее располагались Сергей и другой парень-охранник. Перед ними, прямо посреди коридора, стоял господин, которого раньше я здесь не видела.

Мужчина пятидесяти – пятидесяти пяти лет с горделивой осанкой в жемчужно-сером костюме-тройке по фигуре, густые с проседью волосы аккуратно зачесаны назад, массивную челюсть обрисовывала короткая борода. Странно, но было что-то притягательное в его жестких, острых, как осколки, глазах. В набалдашнике трости сверкал огромный изумруд. Судя по тому, что он на нее почти не опирался, трость ему нужна как символ богатства.

Кто он?

Я посмотрела на того, кто стоял рядом с ним, и мой интерес только усилился. По правую руку от господина стоял человек, который, казалось, был вырублен из каменной глыбы. Квадратный лоб, выступающие низкие брови, сквозь бобрик на голове просвечивал уходящий за ухо шрам; из-под ворота рубашки, как и на запястьях, выглядывающих из-под рукавов бомбера, виднелась вязь татуировки, лицо и руки потемневшие, как дубленая кожа. Нетрудно было предположить, какую роль он играл при господине в костюме.

– Вот как ты встречаешь дорогого гостя? – Голос этого человека прозвучал как эхо в пещере: низкий, глубокий, глухой, замогильный.

Смущенные, мы все слушали его, притихнув.

– Ты здесь нежеланный гость.

Зора стояла, олицетворяя собой несгибаемость, о чем говорило ее тело, застывшее в непреклонно прямой позе. Она источала суровость, которую только такая женщина и способна источать. Однако гость, казалось, перед ней совсем не робел.

– Но, в конце концов, существует же какая-никакая вежливость, – пробормотал он насмешливо, в то время как его глаза бегали по Зоре, а потом мужчина посмотрел ей за спину.

Зора обернулась. Досада промелькнула в ее глазах, когда она увидела нас. Строгая, она подала знак парню рядом, он кивнул и двинулся в нашем направлении.

Все волной отхлынули назад. Кто-то выругался. Меня вдруг оттолкнули чьи-то руки, прокладывая себе путь в толпе. Собравшиеся расступались перед охранником, действовавшим как сторожевой пес. В попытке разогнать толпу он схватил за футболки пару парней, приказывая им вернуться к работе. Я шмыгнула в сторону, прежде чем он меня заметил. Прижалась спиной к стене и, пригнувшись, побежала к стойке Кристин и спряталась за ней. Ничего глупее придумать было нельзя, но в тот момент желание все видеть главенствовало над здравым смыслом.

Зора, казалось, знала этого человека и не допускала мысли, чтобы пустить его внутрь. Наверное, она его боялась.

– Эх, Зора-Зора, – пробормотал господин в костюме, смакуя ее имя на губах, как ликер. – Что бы сказал твой отец, если б узнал, как ты обращаешься с его старым другом?

– Ты никогда не был другом, – прошипела она едким тоном и уколола мужчину острым, как шип, взглядом.

Я напрягла слух, заметив ее болезненную реакцию. Не в стиле Зоры столь открыто выражать свои эмоции. Однако такое бунтарское поведение, казалось, делало ее в глазах господина еще более… очаровательной. Он улыбнулся, обнажая полоску белоснежных зубов.

– Я был другом Октавиуса Линча.

– Не смей произносить его имя.

Голос Зоры, такой низкий и царапающий, похожий на рычание, резанул мне слух. Я вздрогнула. Ее ледяная броня дала трещину, поврежденная тем, кто, казалось, точно знал, куда бить, чтобы попасть в уязвимое место.

Сергей напрягся, сделал шаг вперед. И господин улыбнулся, ни в малейшей степени не обеспокоенный этим предупредительным действием.

Кто такой Октавиус Линч? Отец Зоры?

– Стоит ли напоминать, что я пришел сюда раньше тебя?

– Живи и дальше воспоминаниями, Арчер, но не смей появляться в моем заведении.

– В твоем заведении? – повторил он медленно. Глаза его вдруг зажглись хитрым холодным блеском, настолько острым, что он мог, наверное, поранить. – Вот как ты называешь свой убогий бордель, замаскированный под цирк? – Арчер медленно подошел к Зоре, сжав губы в презрительной ухмылке, в его глазах теперь читалось чувство превосходства. – Я всегда испытывал слабость к редким драгоценным камням. Но ты, Зора, лежа на бархатной подушечке, никогда не выглядела настолько сногсшибательно, чтобы тобой можно было восхищаться. Не так ли? – Он внимательно оглядел каждую черточку лица Зоры, а потом подошел к ней вплотную, холодно взглянув на Сергея. – Нет, Зора, ты не посмеешь меня тронуть. Мы вместе создали этот великолепный клуб. И ты это знаешь. Знаешь, кому обязана успехом.

Арчер подошел к Зоре так близко, что дышал ей в лицо, и посмотрел на нее так, будто она была полным ничтожеством. Самым желанным, чувственным ничтожеством, перед которым он когда-либо имел удовольствие стоять.

– Даже у таких людей, как мы, есть этический кодекс. И в глубине души ты знаешь, что никогда не осмелилась бы сделать мне ничего дурного. Верно я говорю? – Довольные и алчные, его глаза оставались тусклыми, как мутные воды. – А сейчас почему бы тебе не велеть своему кукленку подать мне сигару и проводить в зал? Хочу посмотреть представление, которое вы…

Арчер не успел закончить фразу, потому что чья-то рука появилась над головой его охранника, вонзила ему ногти под брови и дернула голову назад.

Все случилось так быстро, что никто не успел среагировать: парень с татуировками упал на пол с таким грохотом, что стены в коридоре содрогнулись.

Я остолбенела, выпучив глаза, сердце колотилось как бешеное. Даже Сергей, стоявший в нескольких шагах от господина с тростью, глазом не успел моргнуть.

– Что такое… – Арчер повернулся и увидел своего бодигарда на полу.

Тот приподнял голову, но грубая пятерня, ухватившись за щеки, смяла его лицо, и через секунду охранник впечатался носом в стену.

По коридору разнесся ужасный грохот. Арчер изменился в лице, выронил трость и начал сползать на пол, цепляясь за стену. Блестящие туфли заскользили по ковровому покрытию, руки в перстнях задели рекламный постер в раме под стеклом, и он сорвался с крючков, стекло разлетелось на мелкие осколки.

Только теперь Сергей, казалось, вышел из ступора: он подскочил к парню со шрамом и навалился на него, удерживая на месте. Зажатый в клещи, тот не мог пошевелиться. Арчер посмотрел на поверженного охранника, потом перевел взгляд на своего обидчика. Переносица аристократического носа покраснела, на ней напухала ссадина, которая несколько портила его благообразное лицо. Он пристально смотрел на отчаянного безумца, осмелившегося разукрасить физиономию ему, «дорогому гостю» и важному господину, и сразу как будто огорчился, поняв, что перед ним всего лишь мальчишка.

– Ты кто такой вообще?

– Вообще-то ты и сам можешь догадаться.

– Как ты смеешь! Сукин сын! – заорал Арчер вне себя от ярости, но в следующую секунду, когда тяжелая подошва ботинка-амфибии уткнулась ему между ног, его лицо скривилось и застыло как маска. Арчер замер, теперь тоже прижатый к полу, и впился ногтями в ковролин. Он побагровел и исподлобья смотрел на нависающего над ним парня недоуменно-негодующим взглядом. Он как будто до сих пор не верил в происходящее.

– Я расскажу тебе забавную сказочку, – вкрадчивым голосом сказал Андрас, – останови меня, если ты ее знаешь.

Он сильнее надавил ногой на пах, и Арчер напрягся всем телом. От напряжения у него на висках вздулись вены, кожа на шее покраснела еще больше, по лицу пробежала нервная судорога. Было заметно, каких физических и душевных усилий ему стоило терпеть такое во всех смыслах униженное положение.

– Жил-был на свете толстый глупый баран, – начал Андрас. – Баран был твердо убежден, что весь мир – это его загон. Он ел, пил, гадил, барахтался в своих нечистотах, разгуливал по загону, надувшись от собственной важности. Так он жил не тужил, пока однажды в загон не забежал бродячий пес и не украл у барана его маленький уродливый рай. Тогда баран побежал за помощью к фермеру. И знаешь, что он обнаружил? – Взгляд Андраса стал пронзительным. – Что, оказывается, никто не собирался спешить ему на помощь, и на то была причина…

Арчер часто задышал. В его глазах промелькнула тревога, как будто до его сознания дошел иносказательный смысл этой сказочки.

– Это ты… – выплюнул он со жгучей злобой.

Я ничего не понимала. Легко было догадаться, кто здесь пес, а кто баран, но вот кто фермер? Может, это этический кодекс, о котором упомянул Арчер и которым пренебрегал Андрас?

Или нет… Все наоборот. Может, Арчер был фермером, а роль грубого деревенщины играл кто-то отсутствующий здесь, он и был неизвестной величиной в этом уравнении.

Андрас надавил ботинком сильнее. Его глаза посверкивали холодным блеском, когда он наклонился к Арчеру.

– Хочешь послушать продолжение?

– Хватит!

Андрас скривил губы.

– Не волнуйся, сказочка короткая.

– Проклятый предатель, ублю… – Боль перехватила остальные слова, лицо Арчера стало пунцово-красным.

– Что до предателей, то их здесь два. – Андрас наклонил голову, как змея, готовая кинуться на мышь-полевку. – Вопрос только в смене семьи, не так ли?

Он едва успел договорить. Парню со шрамом удалось вырваться из клещей Сергея, он вскочил и бросился на Андраса, как разъяренный зверь. Схватил его за плечи и с такой силой впечатал спиной в стену, что все постеры закачались, а я, вдохнув, забыла сделать выдох.

Охранник зажал Андрасу руки, собрал пальцы в кулак – и градом посыпались удары. Я подумала, что Андрас от них как-нибудь увернется, но нет: неумолимый, меткий железный кулак раз за разом попадал в челюсть.

Я вздрогнула и зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от ужаса.

Из рассеченной губы Андраса на разбитый постер брызнула кровь. Волосы упали ему на лицо, под ботинками заскрипели осколки. Воздух, казалось, все еще резонировал от последнего удара.

Я смотрела на него вытаращенными глазами, бледная и оцепеневшая от страха.

Какого черта он не уворачивался?

Андрас глубоко вздохнул, как будто чувствуя, как по телу волнами расходится боль. Закрыл глаза.

«Интересно, что этот бедолага теперь будет делать?» – подумала я и в следующую же минуту получила ответ.

Андрас расслабил мышцы, весь как будто обмяк. Воздух входил в его легкие с утробным шумом. Казалось, каждая клеточка его тела пульсировала от боли, каждая косточка вибрировала от полученных ударов.

Он открыл глаза, и в них я увидела лихорадочный блеск, какой бывает при сильном нервном возбуждении, и раскаленную ярость, которая, как будто вобрав в себя боль, подарила ему болезненное облегчение, вызвала выброс безумия прямо в вены.

Впервые в жизни я испугалась кого-то по-настоящему. Я не хотела на это смотреть. Это было выше моих сил. Я зажмурилась и могла только слышать звуки ярости, исторгаемые из глубин чужой души. Наружу наконец-то вырвался монстр, который жил в его глазах, зверь, который закатывал зрачки, когда смеялся и входил в раж.

Я слышала его дыхание, сердцебиение, слышала, как щелкают хрящи охранника под давлением его пальцев; глухие хрипы, придушенные стоны застревали в моей голове. Я чувствовала яростную силу нападавшего, его неистовство, дикую ожесточенность его ударов, слепое безумие – от них у меня в жилах стыла кровь.

Когда все закончилось, Арчера с его человеком выволокли на улицу. Из-за стойки я не видела Зору, не могла посмотреть, с каким выражением она все это время хранила молчание. Я подождала, когда коридор опустеет и только тогда выбралась из укрытия.

На ватных ногах я доплелась до тяжелой темной двери, толкнула ее и оказалась в зале. Пошевелила пальцами, стараясь унять дрожь в руках, и поморгала, чтобы смахнуть с глаз испуг: не хотелось, чтобы кто-то догадался, где я была и что видела. Унять нервную одышку, однако, не получалось.

– Мирея?

Я вздрогнула и обернулась.

– Все в порядке? – спросила Камилла.

Не без усилия я кивнула, потом улизнула в сторонку и сделала дыхательное упражнение. Сердце забилось чуточку ровнее, и я смогла нормально дышать. Когда пульсация в груди поутихла, я подошла к бару, где обнаружила Джеймса, который, прищурив один глаз, проверял срок годности на этикетке бутылки.

– Чем занимаешься? Чего глаз закрыл? – спросила я сиплым голосом, решив сосредоточить внимание на коллеге, чтобы прийти в себя. Отличный способ выйти из оцепенения, ничего не скажешь.

Не поворачивая головы, Джеймс скорчил гримасу.

– У меня дальнозоркость, – буркнул он.

– То есть ты плохо видишь вблизи?

– Только одним глазом. Второй у меня близорукий.

Впечатленная ответом, я вздернула брови.

Джеймс пожал плечами.

– А что такого? Они компенсируют друг друга. Вот так странно и здорово я устроен.

– Действительно, – согласилась я.

Оставив в стороне размышления о чудачке-природе, которая создала Джеймса таким, я заставила себя заняться делом.

Темой сегодняшнего вечера был криминал. Танцовщицы готовились показать провокационное, дерзкое представление в духе бурлеска. С этой целью их снабдили кожаными корсетами и пистолетами, заряженными конфетти.

Может, именно из-за этого шоу Арчер так стремился сюда попасть?..

Мысль о господине с тростью вызвала у меня очередной приступ дрожи. Пытаясь с ним справиться, я помыла руки и принялась методично наводить порядок в бэке – переставлять бутылки, поворачивать их нужным боком, чтобы этикетки были хорошо видны и красиво блестели под лампами.

Я добралась до последней полки, когда краем глаза заметила чье-то присутствие у барной стойки.

– Сделай мне «B‑52»!

Пальцы сразу перестали слушаться, и я чуть не выронила бутылку. Этот голос впился мне в позвонки и вызвал дрожь в спине.

Я обернулась и увидела на барном стуле Андраса. Взгляд у него был прямой и пронзительный. Он сидел, облокотившись на сверкающую чистотой стойку, из кожаных перчаток-митенок выглядывали длинные пальцы с покрасневшими фалангами.

У меня на лбу выступил холодный пот, сердце тяжело забухало, раздувшись до размеров мяча для регби и с каждым ударом рискуя застрять между ребер.

Я нервно сглотнула и заставила себя не смотреть на эти руки. Однако, взглянув на его лицо, вздрогнула: губы красные и опухшие, растянутые в усмешке, кровоподтек в углу рта подчеркивал порочное очарование его лица, которое в данную секунду было обращено ко мне – его глаза из-под четкой линии бровей смотрели в мою сторону.

Я быстро отвернулась, наивно полагая, что если не вижу Андраса, то его и как будто нет.

При других обстоятельствах я наградила бы его испепеляющим взглядом и из чувства протеста напомнила бы, что нам запрещено обслуживать сотрудников заведения, за исключением танцовщиц. Но сегодня были особые обстоятельства.

Молча я схватила бокал. И, пока готовила заказанный напиток, чувствовала на себе его взгляд.

«B‑52» был особым коктейлем – слоистым. У ингредиентов разная плотность, поэтому они не смешивались. Том рассказывал, что напиток назвали в честь бомбардировщика времен вьетнамской войны, с которого сбрасывали зажигательные бомбы. Вот почему коктейль при подаче поджигали.

Я взяла кофейный ликер – и он чуть не выскользнул из вспотевших рук. Бутылка ударилась дном об столешницу, и этот звук эхом разнесся по лабиринту моих нервов. Я мельком взглянула через плечо на «клиента».

Он смотрел куда-то в сторону, мягкий свет ламп очерчивал его привлекательный профиль. Во рту – соломинка, взятая со стойки. О чем-то задумавшись, он передвигал ее из одного угла рта в другой, то слегка зажимая зубами, то отпуская и снова обхватывая мясистыми губами.

Этот, черт его дери, поганец знал, что он красив, знал, насколько испорченный, сложный и безумный он человек. Андрас – это резкая смена кадра в черно-белом кино; это разнузданный смех в доме ужасов; это молния, разрезающая ночное небо над разрушенным городом во время грозы конца света.

Он самое притягательное и загадочное существо, какое я когда-либо встречала, но исходящий от него мрачный блеск делал его похожим на ошибку Бога, создавшего идеального грешника.

Андрас снова повернул голову и впился в меня взглядом, полным дикой, первобытной силы, вторгшимся в меня так грубо и внезапно, что по моему телу пробежала судорога.

Бокал выскользнул из рук и упал – прямо мне на туфли.

Он откатился в сторону, не разбившись, и я вздрогнула, чувствуя, как тесно стало в горле. Я обернулась и обнаружила, что Андрас наклонился чуть вперед, пытаясь заглянуть за стойку и оценить масштабы бедствия. Потом он посмотрел на меня, и я испугалась, что сейчас он все поймет, догадается по ужасу в моих глазах, уловит в них отражение того, что я видела в коридоре…

– Вуаля, «В‑52»!

У Андраса перед носом появился маленький стаканчик с трехцветным напитком. Джеймс очень медленно опустил коктейль на стойку, тем самым привлекая к себе внимание. Трюк сработал: Андрас оторвал взгляд от меня и теперь следил за движениями моего коллеги, который изящно поднес зажигалку к стаканчику. Чирк – и по стеклянному ободку заплясало синее пламя.

И тут на высокий стул рядом с Андрасом села девушка, надо сказать, роскошная. Ее красивое лицо обрамлял каскад блестящих каштановых кудрей. Она щелкнула языком и кивнула Джеймсу:

– Мне, пожалуйста, то же самое.

На ней было чудесное платье металлического цвета, вырез подчеркивал грудь, через боковой разрез виднелись тонкие, как у фламинго, стройные ножки. Изящные гладкие руки были обнажены до запястий, через кружевные перчатки, как карамельки, блестели покрашенные вишневым лаком ноготки.

Пока Джеймс готовил для нее «B‑52», девушка плавно положила ногу на ногу, показав миру стройные лодыжки, одну из которых обвивал милый ремешок. Затем она взяла из вазочки засахаренную вишенку и, кладя ее в рот, посмотрела на Андраса.

Наблюдая, как медленно она обсасывает ягодку, я почувствовала, как у меня свело живот.

– Я не боюсь обжечься, боюсь больше не почувствовать жара огня, – произнесла она фразу, очень похожую на цитату из фильма или книги, и кивнула на пылающий напиток. Потом поиграла со стебельком вишенки, обхватив его губами.

Андрас взял стакан и подул, чтобы потушить пламя. Я наблюдала за его жестами, за тем, как его глаза встретились с ее глазами, когда он поднес стакан к губам и залпом его осушил.

Он слизал с губ влажный янтарный след от коктейля, скользя взглядом по телу, которое было бы не прочь, чтобы им овладели прямо сейчас, да хоть на этой барной стойке, и неважно, что здесь не самое лучшее для этого место, плевать на присутствующих.

Мне следовало отвернуться от них, правильнее не смотреть эту сцену из эротической драмы, которая как будто отравляла мою кровь, но по какой-то причине я не могла пошевелиться.

Он пожирал ее глазами, гладил взглядом изгибы ее идеального тела, а движения девушки были заряжены горячей чувственностью.

Я заметила, как она закусила губу, когда, уходя, он прошел мимо нее совсем близко. Я услышала, как она вдохнула мужской аромат, который тянулся за ним.

И все-таки удивительно, почему ее не отпугнули синяки и ссадины на его лице.

Когда след этого потрепанного красавца наконец простыл и на память о нем остался лишь пустой стакан, я почувствовала, как у меня в животе будто бы завязался тугой узел. Я наклонилась, чтобы вытереть лужицу на полу и заодно скрыть от чужих глаз свое нервозное состояние.

– Все нормально, не переживай, он периодически себе его заказывает.

Я взглянула на Джеймса, который сел рядом со мной на корточки с тряпкой в руке.

– Ты о чем?

– О «B‑52». Обычно он здесь не пьет, но иногда позволяет себе.

Я снова опустила глаза на пол и смотрела, как быстро двигаются руки Джеймса, вытирающего капли кофейного ликера. Я чувствовала себя оглушенной, уязвимой и растерянной.

– А почему ты мне это говоришь?

– Не знаю. Мне показалось… что ты разволновалась.

Я посмотрела в его искренние ореховые глаза. И чуть не поддалась секундному искушению рассказать обо всем. Открыть рот и рассказать о том, что я видела: о бездне в сердце Андраса, полной монстров, о нашей встрече у меня в квартире.

Обо всем…

– Я в порядке. Толькo устала, – выдохнула я, не глядя на Джеймса.

Просто меня от него трясет. Просто тошнит от него.

Он как будто вылез из черного-пречерного ада и любит боль так же сильно, как любит свое безумие. Нажимает на мои больные точки, не используя рук, и улыбается чужому горю, как звукам красивой музыки. Он меня ужасает.

Джеймс кивнул, как будто понял реальные причины моего беспокойства. Он помог мне навести порядок за стойкой, а потом мы сделали коктейли для танцовщиц, которые скоро должны были начать выступление.

– Пойду отнесу.

Я взяла поднос с напитками и пошла к гримерной, аккуратно пробираясь между столиками. Добралась до боковой лестницы у сцены, нырнула за плотную штору, которая как будто перерезала за моей спиной легкую фоновую музыку зала, и оказалась в пространстве, наполненном звуками шагов, девичьими голосами и шорохом костюмов. Такой резкий переход впечатлял, словно клуб вмещал в себя два отдельных микрокосма. В этом маленьком мирке, гудящем как улей, витали запахи духов, облачка пудры, под лампами сверкали обнаженные плечи, девушки переодевались, болтали, делали макияж.

Одна танцовщица сейчас застегивала на поясе кожаную кобуру, другая смазывала бесцветным лаком поехавшую стрелку на чулке. Третья, с красивой волнистой прядью, выглядывающей из-под полицейской фуражки, с нарисованной над губой родинкой, сидела у стены на скамейке, положив ногу на ногу. Она курила и что-то читала на листке бумаги, наверное, сценарий бурлеска, – брови нахмурены, лицо сосредоточено.

Эти девушки пришли работать в Milagro’s, преследуя одну цель: выжить в большом городе. Значит, они мало чем отличались от меня, которой это заведение, как маяк, посигналило лучом во тьме – одарило спасительным светом, избавившим от страха перед неизвестностью. Нас объединяла потребность найти свой путь в жизни, преодолеть преграды и найти способ построить свое будущее.

Я поставила поднос на столик, и танцовщицы сразу окружили меня.

– А где мой? – недовольным тоном спросила девушка с длинными рыжими хвостами.

Я протянула ей бокал. Она взяла его с таким брезгливым выражением на лице, будто ей всучили дохлую мышь.

– Не тот!

– Как раз наоборот.

– А что случилось с моей двойной «Пина коладой»?

– Она стала одинарной и безалкогольной.

Девушка метнула в меня раздраженный взгляд и демонстративно вернула бокал на поднос, что не произвело на меня должного впечатления. Зора дала четкие инструкции: никакого алкоголя перед выступлениями.

– Девочки, до начала пять минут! – вмешался техник сцены Уэш, державший под мышкой папку. Стекла его очков сверкнули отраженным светом ламп, прежде чем он скрылся за тяжелой бархатной шторой.

– Этот костюм просто ужас какой-то, – пробормотала танцовщица, застегивая кожаную кобуру на бедре.

– А мне нравится, – отозвалась девушка с рыжими хвостами, вильнув бедрами так, что короткая черная юбка из блестящей ткани заколыхалась.

На руках у нее были латексные перчатки выше локтей, на пышной груди – кожаный бюстье-балконет, подчеркивающий ее стройную фигурку. Она засмеялась, выхватила из кобуры игрушечный пистолет, прищурила глаз и, вытянув руку, прицелилась во что-то невидимое прямо перед собой.

– Только попробуй снова нажать на курок – я заставлю тебя проглотить этот пистолет, – пригрозила блондинка на скамейке, щелчком большого и указательного пальца сбрасывая со своей пряди блестки.

– Девочки, никто не знает, как защелкиваются эти дурацкие штуки? Не могу их застегнуть, – пожаловалась темнокожая девушка в подтяжках c заклепками поверх топа. Она крутила в пальцах серебристые наручники, пытаясь понять, как они устроены.

– Нужно резко нажать, а чтобы их расстегнуть, нужно нажать на кнопочку, – ответила рыжая.

– Боюсь, сломаются…

– Да брось! Они очень прочные, – сказала рыжая, выхватывая из коробки пару наручников.

Она ловко покрутила их на указательном пальце. Это движение выдавало ее бойкий, если не авантюрный характер.

– Надо действовать смело, – продолжила она с озорным выражением на лице, – иначе они не защелкнутся. Главное – быстро и сильно нажать. Смотри, вот так… – и мстительным жестом она застегнула наручники на моих запястьях.

– Видишь? – промурлыкала она, одарив меня шаловливым взглядом и уперев руки в бока; зеленые зрачки посверкивали, как скарабеи. – Классные, да?

– Сними их с меня! – Я начала крутить запястьями, пытаясь освободиться, и рыжая плутовка захихикала.

Улыбка сияла на ее блестящих от помады губах, и по глазам было видно, что она наслаждалась этой «забавной» ситуацией.

– Они тебе идут.

– Слушай, хватит шутить! – Я закипала от злости, пока ее разбирало детское веселье. – Ты меня вообще понимаешь? Даю тебе три секунды!

В этот момент со стороны сцены раздался истошный крик: «Девушки! Быстро на сцену»! – и все повернулись к выходу.

В следующую секунду вокруг меня поднялась суета: торопливые движения рук, шаги, возгласы. Меня швырнуло пару раз из стороны в сторону, когда стремительная масса из девичьих тел вся разом двинулась из гримерки. Я зажмурилась от боли, когда кто-то прошел по моим ногам острыми шпильками. Отступив, я споткнулась об вешалку на колесиках и упала навзничь.

Я вцепилась в металлическую опору, меня завалило сценическими костюмами. А девушки вылетели из гримерки, как испуганные голубки. В зале заиграла музыка, знаменуя начало вечернего представления.

Еле сдерживая ругательства, я кое-как подтянулась и встала на ноги. Со скованными руками сделать это было трудновато, но я справилась, вынырнула из-под тряпья – и опять стиснула зубы от боли, потому что волосы на голове сильно натянулись. Пробежав пальцами по косе, я добралась до места, где волосы запутались вокруг чего-то металлического. Начала распутывать узел, но безуспешно, тогда я сделала несколько рывков головой, надеясь все-таки освободиться. Кожа больно натянулась на затылке, и я подумала, что все это уже совсем не забавно.

– Это шутка, дурацкая шутка, – бормотала я себе под нос, все еще не желая признавать абсурдность ситуации.

Невезение я всегда представляла себе в образе маленькой вредной толстой девчонки по прозвищу Невезуха, которая постоянно дергала меня за волосы и ставила подножки, желая посмотреть, сильно ли я расшибусь, если упаду, или останусь более-менее цела после всех ее издевательств.

– Эй! Кто-нибудь! – громко позвала я. Стыд смирил мою гордость. – Уэш?

Я надеялась, что хотя бы техник меня услышит, но музыка в зале играла слишком громко. Воображаемая Невезуха где-то раздобыла палку и садистски тыкала меня ею, как будто я была полудохлым жуком на обочине дороги.

– Черт возьми!

От злости я начала кусать наручники. Надеялась зубом попасть по кнопке, но эта чертова пипка была маленькой и вихлястой, не получалось ее зажать. М-да, ну и жалко же я выглядела сейчас…

Как я умудрилась попасть в такую идиотскую ситуацию? Как?!

Вдруг зазвонил мобильный. Я вздрогнула. Попыталась достать его из заднего кармана брюк: зацепила кончиками ногтей и потянула, чувствуя, как кольца наручников впиваются в запястья. Нет, видимо, сегодня я еще не исчерпала свой лимит на неудачи. Звонки шли один за другим, а я могла только скулить и извиваться, как зверек в клетке.

Хотя, возможно, невезение в этот раз следовало представлять не в виде противной девчонки, не в образе скучающей проказницы, забавы ради подставляющей подножку, – сегодня оно воплотилось в фигуре человека с голубыми глазами, сверкающими, как звезды, человека, который наблюдал за мной с таким же безразличием, с каким звезды обычно смотрят со своих холодных космических высот.

У меня в груди похолодело.

На пороге гримерной стоял Андрас. Скрестив руки, прислонившись плечом к дверному косяку, он равнодушно наблюдал за моими судорожными метаниями белки в капкане.

– Я думал, сюда дикая кошка забежала и орет, – пробормотал он низким густым голосом, – а это, оказывается, ты.

Я привыкла видеть эту улыбку – оскал сбежавшего из цирка зверя, но в его глазах сейчас было что-то другое. Не боль, не рассеянная тень страдания – из них как будто кто-то убрал солнце. Вырвал его из небесного свода, который без звезды, дававшей жизнь, теперь не знал, как умереть.

В его взгляде было что-то, что угасает с каждым днем, что пульсирует, кричит и ноет, как неизлечимая рана.

– Я не видел, как ты сюда вошла, – сказал он.

«Убирайся, вали отсюда, исчезни!» – наверное, именно это означал мой тихий стон сквозь зубы. Глаза заметались по гримерной, отчаянно ища спасительную лазейку, но когда он оторвался от дверного косяка и двинулся в мою сторону, они снова остановились на нем.

«Не смей! – должна была я ему прокричать. – Не подходи ко мне! Убери с меня этот свой самодовольный взгляд и даже не думай приближаться!»

Андрас, видимо, все понял без слов, потому что, подчиняясь маниакальной привычке мне назло всегда все делать с точностью до наоборот, он медленно подошел.

Остановился передо мной. От близости его тела меня бросило в дрожь.

Я не смотрела на него, отвернулась в сторону, дрожащая, но упрямая – как будто представляя, что его здесь нет, я могла избавить себя от его присутствия.

Он долго буравил меня взглядом, а я в это время слышала только шум в ушах – течение бурлящей в моих жилах крови, а еще ощущала его дыхание, заполнявшее тесное пространство между нами.

Андреас поднял руки. Я замерла, когда он протянул их за мою спину и точными движениями развязал ленту на косе.

Мои волосы рассыпались между его пальцев.

Остолбеневшая, с комком в горле, с застывшим взглядом и скованными легкими, я чувствовала его прикосновение сквозь густые локоны, которые он освобождал от металлических крючков вешалки.

– Ты об этом кому-нибудь рассказала?

Я нервно сглотнула, услышав его голос так близко. Я знала, о чем он говорит: о той стороне его жизни, которая меня не касалась.

– Нет! – Сгустившаяся в горле слюна заглушала слова, что выдавало мой страх.

Его пальцы сжались сильнее.

– Ты об этом рассказала… кому-нибудь? – повторил он тихо, с нажимом, на этот раз медленнее.

С содроганием я подумала о Зоре, о том вечере, когда прибежала к ней, чтобы сообщить то, о чем узнала. Подумала о нашем разговоре, о твердости, которую увидела в ее глазах, когда я сообщила, что хочу съехать.

– Нет, – ответила я глухо.

Наступившая тишина только усилила напряжение, повисшее в воздухе. Мне следовало отодвинуться, отойти, резко отскочить от него теперь, когда я «отвязалась» от вешалки, но его рука в моих волосах парализовала меня. Я окаменела от его прикосновений, от его присутствия, от едкой подозрительной интонации, с какой он выдыхал каждое слово.

– И последний вопрос, – пробормотал он, и я взмолилась про себя, чтобы это действительно было последнее, что мне доведется услышать от него в этот вечер. –  Что ты чувствовала, когда подсматривала за нами из-за стойки?

Я оледенела, нет, превратилась в соляной столп. Он наклонил голову, явно наслаждаясь моей реакцией.

– Сердечко ушло в пятки, в ушах застучала кровь?

– Нет, – прохрипела я.

– Нет? – прошептал он, сильнее сжимая мои волосы в огромном кулаке, и мое сердце замерло. – А теперь что скажешь?

Инстинктивно резко я оттолкнула его, но он был так же быстр: дернул за цепочку наручников и притянул меня к себе. Я уперлась ладонями в его каменную грудь, в моем теле напрягся каждый мускул, я стиснула зубы. Оказавшись в ловушке, я подняла голову и посмотрела в лицо человеку, которого ненавидела больше всех на свете.

– Ты ублюдок! – выплюнула я, глядя на него со смущением и отвращением одновременно.

Он смотрел на меня из-под ресниц, в его глазах мелькнула тень.

– Да, я такой.

– Ты меня не напугаешь, – процедила я, наконец выдернув руки и ударив кулаками ему по груди.

Это невыносимо – ощущать его взрывную силу, которая отдалась в моих пальцах. Я лгала, потому что правда была другой. Андрас – опасный мерзавец, и при столкновении с ним у меня внутри все съеживалось и скручивалось, а душа дрожала. Я ненавидела его сумрачную, изменчивую натуру, тайное сластолюбие в его взгляде, который пачкал все, на что смотрел.

– Отрицаешь, что боишься меня? – Он крепче обхватил пальцами цепочку наручников, и я почувствовала себя мухой в лапах паука. – Отрицаешь, что я имею над тобой власть?

– Единственная власть, которая у тебя есть, – это вызывать во мне отвращение, – прошипела я и наклонилась, чтобы до него быстрее дошли мои слова.

Горло перехватило, сердце бешено колотилось, я вся горела, мне не хватало воздуха. Он как будто высосал из меня всю энергию.

Андрас наклонил голову, и в его радужках отразился еле сдерживаемый смех.

– А сколько ты знаешь таких, как я?

Я посмотрела на него.

– Интересуешься, есть ли кто-то покруче тебя?

– Хочу знать, есть ли среди них те, кто тебе верит.

Его сверкающие глаза скользнули по моему лицу, как будто в моей бунтарской манере разговаривать с ним было что-то, что его интриговало.

– У тебя получается их обманывать? Или ты дрожишь перед ними так же, как передо мной?

Я с яростью оттолкнула Андраса. И он громко расхохотался. Грудной, притягательный смех лился из его груди, как дисгармоничная музыка.

– Ты думаешь, я буду участвовать в твоем кукольном спектакле только потому, что я согласилась никому ничего не рассказывать? Ошибаешься! – Я сжала кулаки, стараясь смотреть прямо ему в глаза. – Я не марионетка и быть ею не собираюсь. Вдолби это себе в голову. Развлекайся как-нибудь без меня, понял? Я не твоя игрушка, Андрас! – сказала я, выплюнув его имя так, как если бы оно было грязным ругательством.

У меня всегда было раскатистое, бархатное «р» и такое же мягкое «с». Мама называла эти мои звуки чувственными, когда, как маленькая вредная девочка, хотела меня поддразнить. По ее словам, такая дикция досталась нам от дедушки, да и, наверное, от других далеких колумбийских предков, чья кровь текла в нас.

Странно, но Андрас, кажется, их расслышал. Теперь он смотрел на мои искривленные губы, на которых все еще горело его имя. Непонятно, какое впечатление произвела на него моя дикция, но что-то в его глазах будто бы изменилось. В них промелькнуло осознание, словно сменился ракурс, под которым он на меня смотрел.

– Игрушка?

– Да. В конце концов, разве этот мир не создан только для тебя? Разве это не твой персональный парк развлечений?

Я пыталась справиться с ненавистной дрожью, которую он во мне вызывал, единственным известным мне способом: открыто бросить ему вызов.

– Нет, мне это неинтересно. Видишь ли, я в этом не участвую. И меня не волнует, если ты воспринимаешь мои слова как дерзость, провокацию или угрозу. Думай что хочешь, но я не буду все это терпеть, как другие.

Я смотрела ему прямо в лицо и со всей своей хрупкой, упрямой, отчаянной искренностью заявила:

– Я здесь ради моего чуда. И никто, даже ты, его у меня не отнимет.

На мгновение, на какую-то крохотную секунду мне показалось, что его глаза устремились сквозь меня куда-то вдаль, к неведомым мирам, путь к которым знал лишь он один, где, возможно, существовало что-то, что еще не превратилось в пепел.

Он расслабил пальцы. Я воспользовалась моментом и вырвалась на свободу, одарив его самым язвительным взглядом, на какой была способна, прежде чем протиснуться между ним и шкафом и наконец добраться до двери и выбраться из гримерки. Из зала доносилась музыка, удары сердца сливались с ней в сумбурную симфонию.

Я еще раз оглянулась, затем торопливо пошла по коридору. Звуки музыки делали пространство вокруг меня похожим на грохочущее нутро огромной гитары. Я надеялась встретить кого-нибудь из ребят, чтобы понять в потемках, где выход, но потом наконец нащупала ручку двери.

Тянуть ее на себя не пришлось: дверь открылась, и передо мной предстала Руби.

– Куда ты пропала? Джеймс послал меня тебя искать.

– Сними их с меня.

– Мирея, что… – Руби не договорила, увидев у себя перед носом мои запястья в наручниках.

Руби смущенно посмотрела на меня, после чего обхватила запястья и указательным пальцем нажала на крохотную кнопку на замке. Механизм щелкнул. Я наконец скинула кандалы, они остались у Руби в руках. Даже не поблагодарив ее, я принялась растирать покрасневшие запястья. Для работы мне нужны были подвижные ловкие руки.

– Дай мне минутку, – прошептала я, шумно вздохнув, – всего одну минутку.

Кажется, Руби меня не понимала, по крайней мере, до тех пор, пока я не отодвинула ее в сторонку и не пошла в противоположном направлении.

– Ты куда, Мирея? Ты нужна в баре!

Я чувствовала ее взгляд у себя на спине, пока не повернула за угол и не оказалась в лабиринте коридоров, опоясывающих Milagro’s. Нашла тихий угол, привалилась к стене и вынула мобильник. Посмотрела на время: почти восемь. Потом – на значок-трубку.

Четыре пропущенных звонка. Четыре!

Сердце сразу забилось гулко и тяжело. Меня охватило чувство, похожее на панику, вслед за которой всегда приходило чувство вины, столько раз за жизнь терзавшее мне душу. Я попыталась успокоиться, но в очередной раз навалившееся отчаяние прошептало, что это моя вина, что я невнимательна, что это не просто пропущенные звонки, а нечто большее. Я чувствовала, как отчаяние перерастает в нервозность, а та превращается в страх, и все внутри меня опускается куда-то вниз по длинной винтовой лестнице, и вдруг пальцы почувствовали слабую вибрацию.

Мобильный! Он снова зазвонил.

Не теряя ни секунды, непослушными пальцами я разблокировала экран, чтобы ответить. И жгучий страх в одну секунду сменился облегчением.

– Мама?

Но это была не она. Зазвучал чужой голос.

На другом конце кто-то сдержанным профессиональным тоном, бьющим по нервам как молотом, произнес:

– Мисс Викандер? Добрый вечер. Вас беспокоит «Карлион-центр».