Мир замер в неподвижности.

Воздух застыл.

Всегда одна и та же картинка.

Всегда один и тот же момент.

Я слышала тихий посвист своего дыхания. Чувствовала, как оно становилось все глубже, скрежетало и резало, словно кусок стекла, мою плоть.

Единственным звуком в сумерках был оглушающий стук моего сердца – искореженного молота, мало похожего на человеческий орган.

Реальность вокруг меня дрожала. Сердце часто билось, руки сжимали одеяло, пустым взглядом я смотрела в стену у кровати, уткнувшись щекой в подушку.

Оцепенение не проходило. Я не могла пошевелиться. Раздавленная этим воспоминанием, я лежала беспомощная, как птица со сломанными крыльями.

Постепенно глаза стали различать очертания комнаты: большой шкаф, разбросанная по полу одежда, свет дня, просачивающийся сквозь жалюзи.

Когда взгляд вобрал в себя эти детали, я поняла, что проснулась. Но сердце все еще колотилось в груди, выражая тревогу и беспокойство, как делало всегда. И как, наверное, никогда не перестанет делать.

Страхи оживают не с погружением во тьму. Порой именно они, разбудив нас, вызывают желание продолжать мечтать. Они вырывают нас из счастливого мира, в котором нам хотелось бы жить вечно. И они заставляют нас понять, что наш самый большой кошмар – это реальность.

Вечером я не пошла в клуб. У меня был выходной.

В свободные часы я обычно сидела на диване и писала что-то в блокноте, слонялась по дому в пижаме или занималась уборкой и прочими домашними делами. Но сегодня мне захотелось вырваться из привычной рутины.

Меня охватило желание почувствовать мороз на своем лице, вдохнуть свежего городского воздуха, ощутить на коже освежающую ласку, которую мог подарить только декабрь.

Приближалось Рождество. Предвкушение праздника потрескивало в воздухе, сияло на лицах прохожих и в уличных гирляндах. Праздничные мотивчики доносились из каждой открывающейся двери, из каждого магазина, лавки или витрины, создавая чарующую, сладковатую, словно сотканную из карамели, атмосферу радости.

Взрослые казались добрее, дети – шаловливее, в воздухе витало волшебство, в глазах прохожих сияла сама жизнь.

Я любила Рождество. Мне нравились его бесшабашная, игривая поступь, его краски, огни и гирлянды; мне были по душе его обнадеживающие обещания.

Я любила Рождество, потому что мы с мамой встречали его вместе, украшая елочку шариками из дутого стекла, которые сверкали, как мыльные пузыри. Обычно мы наряжали ее полдня, а в конце я неизменно выполняла возложенную на меня приятную обязанность – надевала на макушку звезду. «Сияющая звезда всегда напоминает нам о том, что мы дома», – так говорила мама.

Перегнувшись через перила моста, я смотрела, как в реке Делавер отражается вечернее солнце.

И все же мне не удавалось перенять у города праздничное настроение. На душе было горько и неуютно от воспоминания о прошлом счастье. Я чувствовала себя угрюмым ранимым ребенком. Даже чарующая атмосфера Рождества оказалась бессильна перед моей хандрой.

К реальности меня вернула мелодия телефона. Я вздрогнула и вынула мобильный из кармана, посмотрела на экран – и сердце екнуло: высветился тот же номер, что и последний раз.

Это была она.

Я сглотнула, глядя на экран с таким напряжением, что не могла пошевелиться, а сердце как сумасшедшее металось в груди.

Наконец я нажала на зеленый кружочек.

– Алло.

– Привет! – Ее мягкий голос сразу согрел меня, как будто я выпила горячего молока.

Я закрыла глаза. Теплая волна пробежала по телу, унося с собой тоску. Я старалась не дрожать, не поддаваться душераздирающему ощущению, которое каждый раз при разговоре с ней настигало меня. Я стиснула пальцами перила и глубоко вдохнула зимний воздух.

– Я думала о тебе, – призналась я шепотом.

– Правда?

– Ага.

На мгновение нас соединила тишина, протянувшаяся между нами связующей нитью, которую никому не разорвать. Я научилась все узнавать о маме по голосу, прислушиваясь к нюансам ее тембра, к паузам между словами, к едва уловимым интонациям, к высоким и низким нотам, в которых были и нежность, и тоска, и всякое разное.

Она сказала, что позвонила сейчас, потому что по вечерам я работаю и в это время она не хочет меня беспокоить. Спросила, как у меня дела, все ли в порядке. Она произносила слова медленно, и тон был не такой бодрый и живой, как в прошлый раз.

– Мне хотелось бы быть рядом с тобой, – пробормотала она вяло.

Я выпила все ее слова до капли, чувствуя, что от них жжет горло, как от сладкой отравы.

Будь мама рядом, я отвела бы ее в кондитерскую со сказочной витриной. Мы заказали бы шоколадный десерт, я, как всегда, испачкала бы рот и рассмешила ее. Если бы она была рядом, мы украсили бы квартиру лампочками, которые ей очень нравятся, и всю ночь смотрели бы старые мультики, как в детстве.

Будь мама рядом, я, не отрываясь, тайком наблюдала бы за ней, а ночью крепко обнимала ее – из благодарности за все то, о чем стеснялась сказать при свете дня.

Но наша с ней реальность была другой.

– Я безумно по тебе скучаю, – услышала я.

Каждый нерв во мне задрожал.

– Я тоже по тебе скучаю.

Сказать это было все равно что причинить себе боль: эти слова оплели мое сердце тонкой нитью, оплели так туго, что выступила кровь.

– Они не разрешают мне увидеться с тобой, сколько бы я их ни просила…

– У тебя усталый голос, – решилась перебить я, чувствуя, как у меня скручивает живот. Спазм в горле мешал говорить, но я прошептала: – Что-нибудь случилось?

– Нет, – ответила она, но от меня не ускользнуло ее секундное колебание. – Все хорошо.

Спроси, как она.

Я замерла. Где-то подо мной бежала река, среди деревьев гулял ветер, пульс гудел под одеждой.

Спроси, как она. Спроси ее, спроси, спроси…

– Мне пора идти. – Ее голос прервал мои мысли, и сердце сбилось с ритма. Все, что я могла сделать, – это вдохнуть и крепче схватиться за перила. Я выпила эти слова в один глоток, после которого, как ни стискивай зубы, на глаза всегда наворачиваются слезы.

Я пробормотала что-то ободряющее и держала телефон у уха, пока на линии не зазвучали короткие гудки.

Слушая пустоту, в которой только что звучал мамин голос, я сгорала от раскаяния. Думала о том, через что ей приходится проходить в одиночестве, вспомнила момент разлуки – и рыдания подступили к горлу.

Однако, как только вина всколыхнулась в моем сердце, душа сразу восстала и показала мне свои ссадины, порезы и шрамы, оставленные чувствами, разрывавшими ее на куски. Ко мне вернулось давнее ощущение, что наши два сердца жили одной жизнью и мое тело раздавлено двумя любовями: к ней и к себе.

И когда я пыталась соединить их воедино, моя душа разрывалась.

Переполненная противоречивыми чувствами, я сунула руки в карманы пальто и ушла с моста.

Господин в костюме Санта-Клауса, добросовестно трясший колокольчиком перед магазином, протянул мне флаер. Я схватила его на ходу и пробежала глазами. Прочитав, замерла. «Нужно купить много подарков для друзей и родни? В Marcy тебя ждут невероятные скидки на подарки для любимых!»

Я смотрела на рекламку, и внутри меня все сжималось. Этот дурацкий клочок бумаги как будто только что ударил меня в больное место, в которое никто до этого не попадал.

Много друзей? Много… родни?

Я стиснула зубы, недолго думая, скомкала флаер и швырнула его в первый попавшийся мусорный бак. Cудьба словно взяла меня на прицел.

Подтверждение этому я получила, когда в ужасном настроении вернулась домой и наткнулась в коридоре на старую знакомую.

– Ой, посмотрите, кто здесь!

Я повернулась на голос и, как это часто теперь случалось, увидела старушку в очках-полумесяцах возле соседней двери. Я считала бы ее безобидной, если бы не ее квартира.

Пробормотав короткое приветствие, я вставила ключ в замок. Я не доверяла соседке.

Одна моя половина еще не смирилась с реальностью, а у другой, что провела всю жизнь, залечивая детские раны, просто выбора не было.

Это в любом случае не означало, что я приняла ситуацию. Я съехала бы отсюда хоть сейчас.

Открывая дверь квартиры, я услышала детский голосок и только тогда увидела, что старушка держит на руках маленькую девочку с большими глазами.

Рыжие локоны, гораздо более светлые, чем у Андраса, были схвачены синим ободком. Она болтала ножками, обутыми в лакированные туфельки, которые хорошо сочетались с синим платьем в рубчик. Девочка была похожа на сказочного зверька, причем невероятно очаровательного.

Однако восторженное выражение ее личика и выпученные глазки, как будто она только что видела фею, произвели на меня, прямо скажем, пугающее впечатление.

– Что такое? – спросила ее ласковым голосом старушка.

Поняв, что девочка смотрит на меня, я нервно сглотнула.

В следующий момент она сделала нечто странное: раскрыла руки и потянула их ко мне.

– Учки… – пролопотала она.

Не зная, как реагировать, я стояла и смотрела на ее растопыренные пальчики, которые сжимались и разжимались, кажется не требуя ничего, кроме моего внимания. Ребенка совсем не смущали мои нахмуренные брови, суровый взгляд и недружелюбное поведение.

– О, значит, вы, юные леди, знакомы? – Старушка просияла и посмотрела мне в лицо, и я невольно отступила на шаг, чтобы ей не пришло в голову передать мне девочку – подержать на руках.

– Нет, – ответила я сухо.

А девочка тем временем продолжала требовать моего внимания.

– Я думаю, ты ей нравишься, – хихикнула старушка, крепче прижимая к себе ребенка. Она наклонилась к малышке и заглянула ей в глаза. – Смотри, какая красивая девушка, да, Олли?

Олли?

Я покосилась на девочку, пытаясь соотнести это имя с пухлым кукольным личиком, которое смотрело на меня. Имя не очень ей шло. Вероятно, уменьшительно-ласкательный вариант от Олив или Оливии.

Только сейчас я заметила на ней бусики – серебряный медальончик с тонко выгравированной луной или чем-то похожим. Он блестел на голубом воротничке ее платьица.

– Как тебя зовут, дорогая?

Я захлопала ресницами и перевела взгляд на старушку, которая смотрела на меня с наивной доверчивостью и простотой. Ожидание ответа в ее глазах было таким же непосредственным, как ее чудаковатость.

– Мирея, – пробормотала я.

Мой ответ почему-то взволновал старушку: она подалась чуть вперед, приоткрыв рот, и морщинки собрались над бровями.

– А я Кармен. У тебя в роду есть иностранцы?

– Да, далекие родственники.

– Мексиканцы?

Искреннее любопытство на ее лице не позволило мне промолчать.

– Моя бабушка была колумбийкой.

– А-а-а… – протянула она, как будто сказанное мною нас вдруг сблизило.

Во мне не было ничего от латиноамериканки: кожа не оливковая, черты лица не экзотические – наоборот, я бледная, с миндалевидными глазами и волосами цвета черного дерева.

– Мирея… Знакомое имя… – задумчиво пробормотала Кармен. – Оно как-то связано с Латинской Америкой. Это не имя святой?

– Не знаю, извините, – буркнула я, поворачиваясь к старушке спиной.

Я переступила порог квартиры и без лишних церемоний пожелала ей хорошего вечера, закрывая дверь. Только дождавшись, когда услышу ее удаляющиеся по коридору шаги, я шумно выдохнула и привалилась спиной к входной двери, вдруг почувствовав тяжесть на плечах.

Я чувствовала себя разбитой. Кем Кармен приходится этой девочке? Родственницей? Может быть, бабушкой?

Вероятно, я ошибаюсь, проецируя свои ожидания на других людей. Симбиоз, который был у меня с мамой, не мог быть примером, и все же я не могла отделаться от привычки протягивать родственные связи между незнакомыми мне людьми.

Глаза заскользили по кухне и остановились на металлическом продолговатом блестящем предмете, лежавшем на стойке, – на ножницах, которыми этим утром я открыла пачку печенья.

Во мне забурлили смутные ощущения. Реальность отдалилась, со дна души поднималось острое чувство. Сердце ускорило бег, в венах толчками запульсировала кровь.

«Отдай их мне!»

Я зажмурилась и со всей силы оттолкнула от себя это воспоминание. Спазмом перехватило горло.

Две половинки моего сердца поскрипывали: одна – от страха, другая – от любви, и обе – от раны, оставленной во мне в тот день в конце ноября.

Я оторвалась от стены и побрела в ванную. Там встала под душ и позволила пару укрепить мои легкие, очистив их от тревоги. Прислонившись лбом к кафельной плитке, под потоком воды я немного пришла в себя.

Никогда больше.

Никогда больше, никогда больше, никогда больше.

Когда я вышла, голова гудела. Я высушила волосы, влезла в пижаму, быстро чего-то съела и забралась в постель.

Было только девять вечера, но мое уставшее тело просилось под теплое одеяло.

Положив на подушку тяжелую голову, я не смогла представить, что хотела бы увидеть во сне этой ночью. Доминировало одно желание – погрузиться в темноту и позволить ей вобрать все плохое.

Я уже засыпала, как вдруг услышала пронзительный звук сигнализации.

Поморщившись, я обвела комнату затуманенными глазами и только тогда поняла, что это не сигнализация, а детский плач. Я зарылась с головой в одеяло, решив заснуть во что бы то ни стало. Не могло же это продолжаться вечно… Я несколько раз перевернулась с боку на бок, пытаясь игнорировать плач. Нахлобучила на голову подушку, но протяжный пронзительный вой не становился более терпимым.

Черт возьми, какие же у нее должны быть легкие, чтобы так орать?

Я покряхтела, чувствуя, как во мне растет раздражение. Всему виной усталость, хотя такое испытание было бы невыносимо для любого.

Почему он ее не успокаивает? Чего он ждет? Божьей помощи?

Мне не хотелось сталкиваться с ним, не хотелось даже видеть, но подумала, что он устроил это специально. Я даже была в этом уверена.

Спустя несколько долгих минут беспрерывного плача за стенкой я решила, что с меня хватит.

Взбешенная, откинула одеяло и встала с кровати. Сунула ноги в тапочки, вышла в коридор и без всякого стеснения ударила кулаком по соседней двери, а потом еще и еще.

Я остервенело колотила по двери, вымещая на ней злость, которую с большим удовольствием выместила бы на его противной роже.

Когда дверь наконец открылась, я чуть ли не скрипела зубами от негодования.

– Ты, черт тебя возьми… – не договорила я, остальные слова застряли у меня в горле.

На пороге предстала гора мышц. Излучавший агрессивную силу голый торс вкупе с двумя мощными плечами наверняка произвели бы неизгладимое впечатление на любое существо женского пола. Богатую мускулатуру обтягивала гладкая кожа, которая, казалось, выпускала из пор примитивную энергию этого качка.

Я застыла на месте. Дыхание сбилось. Я не помнила, зачем сюда явилась и что собиралась сказать, и обо всех правилах приличия тоже забыла.

– Кое-чего я все-таки до сих пор не понимаю, – пробормотал он сердитым тоном.

Я внутренне содрогнулась. Андрас смотрел на меня сверху вниз. Темные волосы, свирепый взгляд…

– У тебя отсутствует чувство самосохранения или ты просто тупая?

Я вздрогнула всем телом, резко отступила и чуть не запнулась о свою же ногу, но устояла. Каждая частичка моего тела приняла защитную позу.

Злоба, которая меня сюда привела, усилилась. К ней примешалось еще какое-то бурлящее чувство и обдало мое лицо горячим паром.

– Ты что, не слышишь сирену в своем доме? – рявкнула я осипшим голосом.

Я с трудом заставляла себя смотреть ему в глаза, потому что у меня в голове поднялся шторм. Я сдерживалась изо всех сил, чтобы не пялиться на его скульптурное тело, не уступить безумному импульсу, сейчас кипятившему мне кровь.

Он нахмурился и оглядел меня с ног до головы.

Только в этот момент я заметила белые беспроводные наушники в его ушах и поняла, что, он, наверное, тренировался и, видимо, не услышал, что девочка плачет. А когда я задубасила по двери, наверное, почувствовал какую-то вибрацию и наконец услышал ее пронзительный плач. Однако моя злоба победила детский рев – он пошел не к девочке, а к двери.

– И что?

Он издевается надо мной?

– А то, что я пытаюсь заснуть! – рявкнула я.

Андрас наклонил голову, и его глаза скользнули по моей безразмерной майке с длинными рукавами, голубым штанам от старой пижамы.

– Да неужели? – ухмыльнулся он. – Спорю, что когда все обедают, ты только заканчиваешь ужинать…

– Давай уже успокой ее!

Его взгляд пригвоздил меня к полу с такой силой, что я вздрогнула.

– Давай уже исчезни отсюда, – процедил он сквозь зубы.

Он говорил спокойно, но от звука его низкого грудного голоса я съежилась, как морская звезда.

Все мое существо вопило, что не надо испытывать его терпение, не надо провоцировать это злое животное, которое, казалось, с трудом удерживалось от броска. Но в стрессовых ситуациях я слишком часто следовала инстинкту, а не здравому смыслу.

Он уже закрывал дверь, когда мой хриплый голос нарушил тишину:

– Будь уверен, я это сделаю.

Андрас замешкался на пороге, а я, подняв голову, испепеляла его взглядом.

– Я найду другое место, где жить, это точно. По крайней мере, буду иметь несчастье видеть тебя только на работе.

Андрас оперся рукой о дверной косяк и наклонился так, что мышцы его брюшного пресса оказались прямо передо мной.

Я окаменела, внутренности сжались, дыхание перехватило. Я не могла ни кашлянуть, ни моргнуть.

– Тебе больше негде жить. У тебя нет других вариантов, – прошептал он, двигая пухлыми губами в нескольких сантиметрах от моего лица. – Иначе ты бы никогда не согласилась жить так близко ко мне. Разве не так?

Я почувствовала пульс в висках, сердце колотилось от чего-то, что еще страшнее, чем страх. Когда его дыхание начало смешиваться с моим, мозг подскочил в черепной коробке, от первобытного страха сжался желудок – и я все-таки поддалась импульсу.

Мой взгляд заскользил по его телу: крепкая грудь, четко очерченная мускулатура, мощный торс, источавший мужскую энергию, косые мышцы образовывали треугольник внизу. Я подняла голову и уперлась глазами в его глаза.

В моей груди застучал молоток, когда наши взгляды встретились. Он стоял неподвижно: губы сжаты, веки полуприкрыты, под ними его глаза сверкали раскаленным блеском – голубые и в то же время сумрачные, они умели прогибать под себя мир. Андрас смотрел на меня исподлобья.

Смущенная, я отскочила, обрезая ядовитые щупальца, которые обхватывали меня со всех сторон, и только тогда сигнализация моего сердца завизжала так громко, что оглушила меня. Я чувствовала на себе его взгляд, когда повернулась, чтобы уйти. Я была почти уверена, что слышу, как он вдыхает мой аромат, наклонившись чуть вперед, чтобы взять его в плен своих легких.

Я дернула на себя дверь, забежала и закрылась на все замки.

Казалось, будто этим вечером он украл у меня что-то. Что-то, что будет принадлежать ему до тех пор, пока судьба не спасет меня от взгляда его бесстыжих глаз.

Я никогда не пойму, чего лишилась. Я никогда не узнаю, в какой именно момент обнаружу пропажу.

Но однажды, совсем скоро, я пойму, что даже самое страшное землетрясение зарождается в маленькой трещине в недрах земли. Чтобы залатать старые расщелины или разнести ее на кусочки?

Это мне было неизвестно.