В августе 1932 года появились два законодательных постановления ЦИК и СНК СССР: от 7 августа — «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности» и от 22 августа — об искоренении спекуляции.

Закон от 7 августа, объявивший общественную собственность священной и неприкосновенной, содержал одно важное указание, в нем говорилось: «решительная борьба с расхитителями общественного имущества является первейшей обязанностью органов Советской власти».

— Иванов Иван, встаньте!

В зале — движение, но скамья подсудимых молчит, и в этом молчании — вызов. Будто и нет Иванова.

Напряженные секунды. Но председатель продолжает молчать, и тогда подсудимый, не выдержав поединка, нехотя поднимается.

— Я за него…

Подсудимый рисуется. Он стоит подбоченившись, в свободной презрительно-снисходительной позе, как бы давая суду чувствовать: «Что хочу, то и делаю».

— Стойте как следует! — тихо и твердо говорит Елизарьев.

Иванов будто не слышит. Он продолжает стоять в прежней позе, но уже видно, что это — игра, что он внимательно вслушивается в голос председателя, с тревогой ждет его вопросов. И когда Елизарьев поднимает на него глаза, как бы спрашивая: «Слышите?» — он переступает на месте и выпрямляется.

«Работа предстоит трудная», — заключает про себя Елизарьев, наблюдая, с каким твердым и наглым выражением лица поднимается следующий подсудимый…

Их — девять. И все девять на коренной вопрос следствия: «считаете ли себя виновными?» — отвечают суду «нет». И каждый из девяти с недоумением оглядывается на других: «Помилуйте, да это же случайные люди, я их впервые вижу». Между тем, в камере следователя все они говорили: «да». Там было девять «да», там было девять преступников. А теперь их доставили в суд — и произошла волшебная перемена: «да» превратилось в «нет», преступники стали честными людьми, приятели — незнакомыми, а все, что рисовалось черной краской, посветлело и побелело.

Елизарьев обращается к прокурору:

— Ваша точка зрения на порядок исследования настоящего дела?

…Судьи уходят на совещание.

— Мы должны ответить на один вопрос: с чего начать? — обращается Елизарьев к заседателям, — Начать ли с допроса свидетелей, как рекомендуется в таких случаях, или же сначала допрашивать подсудимых… Кстати, отказ всех девяти от своих показаний — это всего лишь маневр… Ход опытного игрока — не более. И надо сказать — второй ход. Первый они сделали в камере следователя. Их первый ход состоял в том, чтобы говорить «да». Они рассчитывали: у следователя закружится голова, он кое-как перепишет их дружные признания, не позаботясь подкрепить эти признания другими доказательствами, и пошлет дело в суд. На судейском столе окажется дело с одними «да», но без вещественных доказательств, без объективных улик… А тогда они скажут «нет» — и дело лопнет, как мыльный пузырь… Случилось ли это? Полагаю, что не случилось. В деле достаточно убедительного материала, надо лишь отсеять наносное и противоречивое.

Народный заседатель Курчатов развертывает дело:

— В таком случае, Николай Александрович, я предлагаю начать с допроса Еремеева.

В предпраздничную ночь — перед 7 ноября 1932 года — в сельхозкоммуне «Большевик», Тогучинского района Новосибирской области, была обворована кладовая. Шайка явилась на трех подводах. Висячие замки была сбиты, и воры, погрузив на телеги восемнадцать мешков муки и несколько бочек с медом, скрылись. На косяке была оставлена злобная записка: «С праздничком!» Позже, когда происшествие в кладовой уже стало забываться, опять в предпраздничную ночь — в годовщину коммуны — и снова на задах той же деревни Чемская-Каменка простучало несколько подвод. А утром по селу пошла новость: группа неизвестных почти в открытую ограбила потребительскую лавку. Бесследно исчез 70-летний старик Еремеев. И снова на косяке ветер трепал гнусную записку: «С праздничком!»

А по весне на развилке дорог, почти сразу же за поселком Студеновским, из потемневшего снега вытаяла седая борода. Труп выкопали. Председатель Чемского сельсовета составил протокол: «Во рту деда Еремеева — холщовая тряпка». Начались поиски убийц, однако результата они не дали.

Спустя год в Новосибирске было зарегистрировано несколько виртуозных краж. Шайка неизвестных вскрывала и опустошала железнодорожные товарные вагоны на ходу поезда.

Поиски преступников, совершавших эти кражи, тоже долгое время оставались безуспешными. Но неудачи не обескуражили работников уголовного розыска.

Как-то на окраине города, в логу, над которым возвышался железнодорожный мост, было обнаружено белое мучное пятно. Выяснилось, что сверху упал мешок, лопнул, и кто-то из жителей окраины воспользовался «трофеем». Далее удалось установить, что воспользовалась им некая Кузьмина. На допросе у следователя она заявила, что в мешке была не мука, а манка — чуть ли не небесная, поскольку мешок «упал сверху». Уступая настойчивости следователя, Кузьмина вынуждена была более реально объяснить предполагаемое происхождение «небесного дара»: «болтают, Ванька и Васька из вагона выкинули».

На другой день Ванька и Васька были арестованы. Первый назвался Игнатовым, второй — Еремеевым.

— Еремеев, Еремеев… — раздумчиво повторил оперуполномоченный уголовного розыска. — Погодите, — а вы не из Чемской-Каменки?

Да, он из Чемской-Каменки, старожил ее, кулак. И не Еремеев, а Иванов. Был сослан в Нарым, бежал. Его приятель — тоже Иванов, Иван Иванов. И тоже кулак, и тоже нарымчанин поневоле. «Братовья мы сродные». А чужая фамилия — как бы добыча: «Потребилку разорили, много нас было; деда — на воз, за село. Убили. Вот я и взял его фамилию. Ванька — пистолю у деда взял, а я — фамилию».

Итак, все подсудимые сказали суду «нет».

Председатель объявил:

— Суд переходит к допросу Иванова-Еремеева.

Иванов поднялся вяло, с обычной развальцей. На нем была цветная рубаха без пояса, коротенький плисовый жилет — мода городской шпаны. Председатель спросил:

— Знаете ли вы сидящих с вами?

— Никого, кроме брата.

— А других?

— Других? Других следователь насбирал. С бору по сосенке.

Председатель помедлил.

— А свидетельницу Абашеву?

Подсудимый сдержанно улыбнулся.

— Знаю. Моя присуха. По-городскому — предмет сердца.

По распоряжению председательствующего в зал были доставлены вещественные доказательства: кусок ситца — старушечьего, в горошинку, сапоги, брусок мыла и другие вещи.

Председатель объявил, что все эти вещи изъяты на квартире Абашевой, и тут же спросил Иванова: правда ли, что их привез он?

Иванов ответил:

— Да, барахло мое. Горбом нажил.

— Значит, ваше? — переспросил судья и, когда тот, оглядев всю кучу, выросшую на столе суда, подтвердил «мое», негромко добавил:

— А вот ботинок, левый, — тоже ваш?

— Я уже ответил: все шмутки мои!

— А может быть, скажете: почему у ботинка нет пары?

— Не всем дана пара, — попробовал было отшутиться подсудимый. — Вот, скажем, Иван. Под тридцать парню, до скамейки достукался, а пары все нет…

Председатель оборвал паясничавшего Иванова и повторил вопрос.

— Потерял, должно быть! — ответил, наконец, подсудимый.

Елизарьев распорядился доставить в заседание еще одно вещественное доказательство. На судейском столе рядом с левым мужским ботинком появился другой, точь-в-точь такой же, только не с левой, а с правой ноги.

— Не этот ли ботинок вы потеряли? — спросил председатель.

Иванов не умом, а скорее кожей почувствовал грозящую опасность.

— Не похоже, что этот, — угрюмо ответил он. — Федот, да не тот… Где вы его взяли?

— А вы приглядитесь, — продолжал судья. — Тот и другой — сорок первого размера. Оба с резинкой — вот она. Крученый шнурок, медные пистоны. Видите? А теперь посмотрите на штамп. Ярославская фабрика, вот и номер… Я прошу стороны ознакомиться с вещественным доказательством.

Ботинки перешли к прокурору, затем минуту-две постояли на адвокатском столе и, наконец, оказались в руках подсудимого.

— Левый ботинок изъят у дамы вашего сердца, — продолжал судья, обращаясь к Иванову, — правый найден у потребительской лавки. И знаете когда? — в день ограбления!.. Понимаете, к чему это клонится!..

Иванов молчал, держа оба ботинка в бессильно упавшей руке.

Прокурор заявил ходатайство: допросить в суде колхозника Головизина — он видел Ивановых после ограбления где-то близ поселка Студеновского; допросить сожительницу подсудимого Абашеву — она покажет, что вещи и ботинок с левой ноги ей привез Иванов; затем допросить председателя сельского совета — он поднял ботинок с правой ноги у потребительской лавки и он же составил протокол об этой находке…

— Нечего… допрашивать! — отделяя одно слово от другого, произнес Иванов. — Я у следователя открылся первым, я и тут первым скажу: виноват! Чего еще!

Вслед за Ивановым начали «узнавать» друг друга и другие подсудимые. По просьбе представителя государственного обвинения суд огласил несколько документов. Признался Золотухин, признался Батыев, потом Иван Поляков…

Но истина не падает на судейский стол, как созревшее яблоко с дерева. По делу еще предстояла борьба. Ставшее наконец ровным течение процесса вскоре было снова нарушено.

Подсудимый Евдокимов заявил: «нет».

— И Васька, и Ванька — кулаки. И весь их дом, и деды, и прадеды — давнишние кровососы. Я говорю честно. А кто я? Бедняк — безлошадник, ихний холоп. Почти всю жизнь чертомелил на Ивановых… Член сельского совета. Был премирован гармошкой. Двухрядкой, к слову сказать, хроматической. И вот, судите. Я этих чемских мироедов описывал, продавал, раскулачивал — и Ваську, и Ваньку, и богоданную их мамашу, и дядьку по мамаше, — словом, зорил их гнезда, а теперь они надели на меня петлю. Дескать, грабил я с ними. Не верьте им, товарищи судьи, туман это все! Невинный я человек среди этой братии. Честно говорю, невинный!

Судья припомнил, что Евдокимов на протяжении всего процесса как бы чуждался других, сидел на отлете, в одиночку курил во время перерывов, сумрачно поглядывая в зал. И сейчас, большой, нескладный, в стоптанных броднях, какой-то унылый и, казалось, беспомощный, он невольно возбуждал сочувствие.

…Право на допрос подсудимого перешло к прокурору. Елизарьев задумался: кто же на самом деле этот Евдокимов — враг или нет? А что если братья Ивановы намеренно оговаривают честного и чистого человека? Исключено ли это? У них выбили из рук нож и обрез, и вот они хотят использовать свое последнее, теперь уже единственное оружие — ложь, клевету, оговор.

Как поступить?

— Значит, о преступлении Ивановых вам сказал следователь? — спрашивает Евдокимова представитель обвинения.

— Да. До этого я ничего не знал.

«Враг или нет? — продолжает думать Елизарьев. — Если враг, и если то, что он говорит, искусная ложь, и если мы простим этого врага, значит, выпустим зверя из клетки… Но если наоборот? Если это честный человек и суд накажет его? Накажет, не сумев разобраться?»

Дело кажется настолько запутанным, что он уже решает отложить его и доследовать. «Поискать, подопрашивать… Но что это даст? Доследование — это потеря темпа, таящая в себе опасность погубить все дело. Надо добыть истину тут же, в процессе заседания».

— Простите, — поворачивается он в сторону прокурора, — я имею несколько вопросов к Иванову.

Иванов-Еремеев встает.

— Это правда, что Евдокимов не был с вами?

— Правда.

— Но вы же говорили — и говорили здесь, в этом зале, — что Евдокимов ходил с бандой на дело. Так ведь?

— Я хотел насолить ему. А теперь одумался. Открыться решил! А насчет того, что он наше хозяйство зорил — это правда. Было!

«Было!» Это слово, произнесенное отдельно и пущенное вдогонку всей фразе, заставило судью насторожиться. На мгновение ему показалось, что Иванов бросил спасательный круг Евдокимову. Но почему? Ведь только что он топил его?

У судьи вырабатывается со временем профессиональная чуткость к фальши. Бывает странное явление. Мерно течет речь свидетеля, истца, подсудимого, но вдруг в какой-то внешне ничтожной подробности судья улавливает фальшь. Так дирижер большого оркестра безошибочно различает неверное звучание отдельного инструмента, слышное, быть может, только ему. Трудно сказать, относится ли эта профессиональная проницательность судьи к области чувств. Скорее — здесь больше рассудка, рассудка, привыкшего мгновенно улавливать малейшее нарушение логики, хотя со стороны это и может показаться интуицией.

Следуют новые вопросы.

— Скажите, Евдокимов, каким образом у вас оказались овчины, похищенные в сельпо?

— Я их купил в магазине.

— Но ведь их привезли за каких-нибудь пять-шесть часов до ограбления… Они еще не были в продаже.

— Были.

— Хорошо… Но зачем вы купили так много — шестнадцать штук?

Подсудимый опускает глаза.

— Затрудняетесь. Тогда повременим с этим вопросом… Не скажете ли теперь, где и когда вы были ранены?

— На охоте.

Вопросы, заданные затем народными заседателями, прокурором и, наконец, представителями защиты, позволили прояснить важные подробности. В предпраздничную ночь перед 7 ноября Евдокимов «петлял вокруг деревни», после чего «ускакал до города», где кутил с Ивановым и торговал на рынке барахлом.

Когда допрос свидетелей был окончен, судьи получили из зала малюсенькую записку: «Спросите Евдокимова, не родня ли ему Ивановы?»

Минутное колебание. Процессуальная форма не допускает вопросов из публики. Но этот неожиданный вопрос не праздный.

Председатель обращается к Иванову-Игнатову:

— Не состоите ли, подсудимый, в родстве с Евдокимовым?

Иванов-Игнатов, видно, быстро соображает, не связан ли этот вопрос с только что прочитанной судьей запиской, но отвечает невозмутимо:

— Нет уж, какая тут родня!

Судья повторяет этот же вопрос Евдокимову.

— Десятая вода на киселе, — с развязностью отвечает Евдокимов.

Прокурор поднимается с места и просит поставить этот вопрос перед каждым из подсудимых.

Несколько раз слышится: «не знаю», но вот встает Иван Поляков, чемский сельчанин, давний друг Евдокимова.

— Дядька он ихний, Евдокимов-то. Одной крови. Это — во-первых. А другое: когда мы обчистили потребилку, то деда Еремеева кинули поверх барахла. Потом стали решать, что с ним делать? Кто-то сказал: «А что, если Еремея бросить в канаву, пускай своей смертью умрет, — старик он безвредный, нас не видел, тьма кругом, да и глаза у него тряпкой завязаны». Тут вот и затарахтел Евдокимов: «Прикончить его — и никаких! Он, дескать, меня видел». Так ведь, Евдокимов?.. А ранили Евдокимова не на охоте, а во время погони. Милиция за нами верст двадцать шла следом.

Председатель глядит на Евдокимова.

Тот бледен и пытается улыбнуться, но улыбаются только одни губы, а в глазах стоит бессильное холодное бешенство.