Деревенька. Она стоит на ведущей к прииску бойкой «золотой тропе», но до железной дороги — сотни километров.

Заезжий двор. В комнате, отделенной от сенец шаткой дощатой перегородкой, — слабый свет пятилинейной лампы. Робкий, тоненький огонек все время вздрагивает на срезе фитиля, вот-вот готовый погаснуть.

Елизарьев закладывает страницу дела карандашом и, поднявшись из-за стола, принимается ходить по комнате. Тихо поскрипывают половицы, сыплется с перегородки сухая известка, в открытое окно доносится с переправы далекий голос: «Па-а-ром… Го-о-ни па-а-ром!»

«Где же все-таки правильное решение?» — Елизарьев снова усаживается на табурет и склоняется над толстым судебным делом.

Как нужна ему сейчас помощь человека, который бы по-настоящему знал деревню! Елизарьев — потомственный горожанин, и деревня ему почти незнакома, хотя первые его впечатления о ней — живые, нестареющие — относятся еще к дореволюционному времени. В 1915 году, в предпасхальную субботу, он носил в село Бугры местному попу-богатею поздравительную депешу. Ни почтовой, ни тем более телеграфной связи с этим селом тогда не было, и новониколаевское почтово-телеграфное начальство прибегало в таких случаях к «босой эстафете», которую оплачивало ничтожными грошами. С телеграммой, упрятанной в серую солдатскую шапку, съезжавшую на нос, Елизарьев на пароме перебрался через Обь и, прошагав несколько верст, вручил телеграмму адресату. С острым любопытством оглядывал городской мальчуган поля и рощи, поражался богатству бугринского попа, его большому двору, табуну лошадей, который через двор гнали работники…

Потом он носил телеграмму в деревню Вертково молодой солдатке от мужа, славшего весточку из далекого прикарпатского лазарета. Растроганная телеграммой, крестьянка усадила босоногого курьера за стол. Уплетая краюху хлеба с еще теплым парным молоком, он глядел на убогую утварь, на видневшийся через окно пустой двор с упавшим навесом, на одинокого петуха, бродившего у забора. Нет, здесь было совсем иначе, чем у попа в Буграх.

После революции, в 1922 году, он вновь попал в деревню — уже семнадцатилетним юношей. На этот раз он приехал в одно из сел Каменского уезда с выездной сессией Новониколаевского окружного суда как секретарь этой сессии. Судебные органы Сибири вели тогда напряженную решительную борьбу с самогонокурением. Страна еще не оправилась от страшного голода, а кулацкая верхушка сибирской деревни беспробудно пьянствовала. Так, в Славгородском уезде Омской губернии на самогон тратилась четвертая часть урожая, а по губернии только в январе было выявлено свыше семисот самогонных заводов. Укрытая в густой сибирской тайге «пьяная промышленность» производила «первач» в громаднейших количествах. У заводчиков был свой транспорт, своя торговая сеть, «снабы» и «сбыты». «Промышленники» сознательно переводили хлеб на самогон. Это не было равнодушием к судьбам голодающих. Это была непримиримая классовая борьба. Оружием кулака был самогонный аппарат.

С тех пор Елизарьеву не доводилось бывать в деревне. И вот сейчас — спустя девять лет — вновь оказавшись в ней, он с особенной силой ощутил потребность в умном дружеском совете. И судебное дело, из-за которого он прибыл сюда, и необычность обстановки, борьбы, отраженной на страницах этого дела, порождали все новые и новые вопросы.

«Где же правильное решение?»

На широком дворе, выстланном кругляшами лиственницы, начинает постукивать только что въехавшая подвода. Елизарьев высовывается из окна. Темно! Но вот распахивается освещенная дверь в избу, и он различает на мгновение прядающего ушами конька, телегу и две темные фигуры, поднимающиеся по крылечку. Кто-то приехал.

По сходцам редко топают сапоги, без стука открывается дверь комнаты.

Елизарьев оборачивается.

— Иван!

Это следователь Носов, Сняв мягкое бобриковое пальто, все в кляксах засохшей грязи, он тотчас же садится за стол и, с наслаждением уписывая кусок холодного мяса, начинает рассказывать:

— Понимаешь, у Дальнего плеса затонул приисковый шитик… — он быстро поворачивается к Елизарьеву. — Четыре пуда золота! Чуешь? Вот и еду. Лечу!.. А что это у тебя на подоконнике? Картошка? А в склянке, небось, горчица?.. Великолепно…

Он густо мажет картофелину горчицей, крепко солит ее и, отправив в рот, восхищенно разводит руками:

— Деликатес!.. Кстати, я страшно доволен, Николай, что мы здесь встретились. Мне нужен совет!

«Совет?»

Носов садится на низкий стульчик, отчего его длинная фигура комично складывается, а сухие острые колени почти достигают подбородка.

— Был я сейчас в одной трактовой деревне… Председатель тамошнего колхоза Демидов засеял двадцать га по невспаханной земле. Ну, райисполком направил нам об этом «происшествии» подробный доклад. У нас полистали его, почитали и — ко мне. «Поедешь, дескать, через село, вызови Демидова и решай на месте: судить его или не судить»… Приехал. Послал за Демидовым. А пока вызывали его, томился в сельсовете. Зной, духота… Представь, Николай: солнце забралось высоко-высоко, маленькое стало, белое, жжет яростно. Земля огнем дышит — аж соль выступила. Через дорогу, в тени, коровы стоят — даже от слепней отмахиваться перестали — до такой одури дошли. Словом, смотрю и думаю: еще такая неделя — и, считай, от всех всходов один пепел останется…

Елизарьев терпеливо слушает: он знает, что в такую минуту Носова не остановишь — увлекся. Всякое новое следственное поручение Иван буквально хватает на лету и приступает к следствию тем вдохновеннее, чем труднее задача. Он забывает о себе, не задумываясь, идет на любые неудобства и лишения, только бы доискаться до сути. В суде про него пустили шутку: «Скажите Носову: надо провести следствие на луне — в тот же час полетит!»

— Так вот, сижу у окна, наблюдаю, — продолжает свой рассказ следователь, — и вдруг сзади меня — шаги… Смотрю — Демидов. Большой, внешне спокойный. Начинаю допрос. А Демидов все как бы недослышит: ответит на мой вопрос — и покосится в окно. «Признаете, — спрашиваю, — себя виновным?» — «Признаю» — говорит. А сам слова глядит в окно. Тогда я сухо ему — официально: «Слушайте, Демидов, вы, кажется, до сих пор не усвоили, что статья, которая вам грозит, влечет за собой лишение свободы. Тюрьму!» — А он поднял на меня глаза и смотрит. Прямо, неотрывно. А потом и говорит — медленно так, глухо: «Побольше беда есть, товарищ следователь». — «Умер кто-нибудь?» — «Нет, — говорит, — хуже! Засуха! Вот если и эта туча мимо пройдет — погибли хлеба». И показывает мне на окно. Вижу — большая туча подходит. Темнее, темнее — и вдруг как посыплет! Ну, прямо ливень! Сразу дышать стало легче, посвежело вокруг, мокрой землей запахло! Стою я у окна, любуюсь, и Демидов со мною рядом. За подоконник ухватился и все небо осматривает. Потом рассмеялся: «Уж это не вы ль дождем распорядились? — спрашивает. — Обложной, стал быть, долгий. Пролетела, выходит, беда, товарищ следователь. С хлебом будут колхозы». А я подумал-подумал и говорю: «Нет у меня к вам больше дела. Поезжайте, говорю, домой, Алексей Кузьмич!» — «Совсем?» — «Совсем!»

Следователь делает по комнате несколько быстрых шагов и, повернувшись, говорит из темного угла:

— Как я рассуждал, принимая такое решение? А вот как. Если общая колхозная беда ближе сердцу этого человека, чем своя собственная, значит, он не преступник. И, значит, достаточно того, что я ему сказал. Ну, отвечай: прав? Или все-таки зададут мне баню?

— За что ж? — Елизарьев быстро поднимается из-за стола. — Твоя правота бесспорна.

Носов яростно тормошит приятеля за плечи.

— Ну, спасибо, Николай… А между прочим, знаешь, ехал я мимо полей колхозных, нарочно на эту непаханую деляну взглянул… Ничего хлеб… Разве немного хуже, чем на других… Ну, а у тебя что?

— У меня посложнее, Иван… Завтра мне предстоит рассмотреть дело о террористическом акте… Да ты садись.

Судья припускает огня в лампе и принимается рассказывать.

— Так… так… — тянет Носов, выслушав Елизарьева. — Как быть, спрашиваешь?

— Вот именно. Я должен найти судебный прецедент. Посоветуй, где?

— А ты не можешь задать мне вопроса полегче? — улыбается следователь. — Стоп. А может, поворошить мою походную кодификацию[5]?

Носов распахивает свой портфель. Тут и фотоаппарат, и кассеты в красных лаковых рамках, и лупа, и коробки мастики, и батарейки пузырьков в фанерном поставце, и великое множество других предметов. Он извлекает из портфеля довольно объемистую коленкоровую папку и развязывает тесемки.

— Я не уверен, что мы найдем ответ в этих разъяснениях. Не проще ли тебе поступить, как и в случае с Демидовым: не отыскивать прецедент, а создавать его?

— Слишком общий совет, Иван, — ответил Елизарьев, принимая от следователя коленкоровую папку.

— Да, пожалуй…

Друзья усаживаются рядом, но вскоре убеждаются, что нужного ответа «кодификация» не содержит.

— В таком разе придется соснуть, — решительно поднимается Носов и, покосившись на открытое окно, из которого доносится еле различимый шелест листьев березы и мерное похрупывание почтового конька, негромко спрашивает:

— А ты не боишься?

— Чего?

— А помнишь… с Воскобойниковым?

Елизарьев помнит это происшествие: кулак-подсудимый на процессе, который шел под председательством члена краевого суда Воскобойникова, сбил стоящую на судейском столе лампу и в темноте пытался обезоружить милиционера.

— Хлопнуть меня — дело, конечно, нетрудное. А если ответить тебе: не боюсь. Думаю — не решатся.

Когда Елизарьев проснулся, Носова уже не было.

На столе лежало оставленное им письмо.

«Я опустошил все твои запасы — сухари, мясо, картошку. Лишь одна горчица выдержала мой натиск. Спасибо. Продолжу вчерашнюю мысль. Ты искал прецедент, который помог бы тебе в предстоящем решении. Затем ты согласился, что можно обойтись и без него. Вот и держись такого вывода. Жизнь подвела тебя к новому явлению. Думаю, что не ошибусь, если скажу: прецедент тоже имеет день своего рождения. Правда, и у вас — в краевом суде, и в нашем коллективе не всегда еще отдают должное человеку, проявившему смелость принять на себя ответственность за какое-то принципиальное решение, а тетушка-перестраховка все еще скрипит и бодрится. Что ж, однако, из этого следует? Новое неодолимо. Но оно должно быть замечено острым взглядом и обосновано с железной неоспоримостью. Подумай, обмозгуй — у тебя еще есть время. И вспомни историю со 107-й статьей. Вот он — превосходный образец! Привет! Надеюсь встретить тебя на обратном пути.

Весь следующий день народные заседатели знакомились с делом. Елизарьев читал с ними документы, протоколы допросов и очных ставок, говорил о сильных и слабых сторонах следствия, комментировал законы и разъяснения.

В этой, почти исследовательской, работе он сам проверял себя и многое переосмысливал. Не оставляла мысль о записке Носова. «Вспомни историю со 107-й статьей». Это, пожалуй, и было самым верным советом. Историю с применением этой статьи он знал отлично.

Бюро Сибкрайкома партии слушало на своем заседании вопрос о хлебозаготовках.

В те дни страна переживала хлебозаготовительные затруднения. Кулак всячески «зажимал» товарный хлеб, он пытался взять советскую власть за горло. Это было первым серьезным выступлением кулачества в условиях нэпа. Возникла необходимость применения к укрывателям хлеба строгих мер.

Еще до заседания бюро раздавались голоса о необходимости наказывать кулаков по статье 107 Уголовного Кодекса.

Однако люди, возглавлявшие тогда судебно-прокурорские власти Сибири, не разгадав новых форм кулацкого саботажа, не находили «юридических оснований» к такой практике.

Статья 107, предусматривавшая ответственность за спекуляцию, была объявлена ими чисто «городской» статьей, применимой лишь в отношении городского спекулянта-барышника.

В действиях же кулака, ведущего разнузданную спекуляцию на хлебных ценах, эти люди не усматривали «нужных признаков».

Присутствовавший на заседании бюро Крайкома представитель ЦК партии принял сторону «одиноких голосов». Поддержанная членами бюро, а затем и Наркомюстом РСФСР новая точка зрения стала позднее официальным разъяснением.

Так родился прецедент.

Чрезвычайные меры возымели свое действие: беднота и середняки включились в решительную борьбу против кулачества, кулачество было изолировано, сопротивление кулачества и спекулянтов сломлено.

Вскоре состоялся процесс. Сессия Западно-Сибирского краевого суда под председательством Елизарьева заслушала дело о террористическом акте.

Судьи, уединившись в совещательной комнате, совместно решали теперь вопрос, так неотступно преследовавший председателя.

В чем же состоял этот вопрос?

Завязка была такова.

Миронов, молодой двадцатипятитысячник, проводил сельский сход. На повестке дня стоял жгучий вопрос — о создании колхоза.

Собрание близилось к концу.

Перо секретаря уже ставило на листе имена зачинателей артели, когда к столу, припадая на левую ногу, рванулся мужик в папахе.

Это был Гурий Сотников.

— Молокосос! — зло выдохнул он, пробираясь через народ к Миронову, и, сорвав с головы папаху, хлопнул ею по столу президиума. — Ишь ты, учитель какой выискался! Колхоз, колхоз! Врешь, парень! Ты еще щенок! — Мужик поднес тяжелые кулаки к побледневшему лицу Миронова. — Вот они… тысячи снопов на полосе вяжут, а вон Панька Шиянов, батрак безлошадный. Что я — ровня ему? В колхозе да в работе дружить с ним должен? Шалишь! Не выйдет! У меня кони — орлы. А я их в твой хомут запрягу? Не мути! Гаркни-ка лучше кучера да вали, откуда прибыл!..

Собрание было сорвано.

В обвинительном заключении говорилось:

«В тот же день Миронов был определен на постой к Николаю Сотникову — брату кулака Гурия Сотникова. Это было осуществлено при содействии подкулачников».

…Миронов сидел в горнице и читал газету. Кто-то решительно рванул дверь. Через порог шагнул большой мужик в длинном дождевике, едва державшемся на одном плече.

— Гость у меня, значит… — ехидно улыбнулся он в сторону Миронова.

Миронов встал.

— А ты не ершись, парень. — Пришедший медленно обвел горницу рукой. — Гость — так гость. Садись, покурим.

Хозяин первым сел на крашеную охрой широкую скамью у окна. Нашарил в кармане спички, закурил, Миронов тоже скрутил цигарку и, когда пригнулся, чтобы прикурить от спички, зажженной хозяином, понял, что перед ним — брат Гурия Сотникова.

— Да, с братом-то у тебя неладно вышло, — подтверждая догадку Миронова, сказал хозяин. — Обидел ты его… Ну да, бог даст, перемелется. Мужик — что тальник: его коза зимой погрызет, погложет, а по весне он снова лист пустит!

От Сотникова несло горьким перегаром самогона. Попыхивая дымком, хозяин сосредоточенно теребил никлый ус.

Неожиданно он вплотную приблизился к гостю и очень внятно сказал ему прямо в лицо:

— Эх, парень, не хотел бы, да скажу — плохи твои дела, разные бывают у нас случаи…

— Это какие же? — сухо спросил Миронов.

Хозяин чиркнул спичкой. И когда вспыхнувший огонек выровнялся, сильно дунул на него и швырнул погасшую спичку к порогу.

— Чуешь?.. Был огонек — и нету.

Первой мыслью Миронова после этого было уйти из избы Николая Сотникова, но, глянув на свисавшую с полатей пухлую детскую ручку, он передумал: «Нет, не может быть. Чтобы здесь же, у себя дома?.. Нет, просто пьян хозяин!»

И он остался.

Ночью Миронов проснулся от напряженной возни. У ног его против освещенного луной окна темным силуэтом стоял хозяин. На правой его руке, державшей топор, висела жена. Она шепотом уговаривала мужа, а Сотников бил ее жесткой ладонью по мокрому от слез лицу.

— Пусти, говорю… За кого на мужа встала? За щенка?! Пусти!..

Далее в обвинительном заключении говорилось:

«После покушения на Миронова, произведенного Николаем Сотниковым при подстрекательстве его старшего брата Гурия Сотникова, началось следствие. Николай Сотников бежал. В связи с этим следствию не удалось найти видимых улик причастности Гурия Сотникова к террористическому акту, и уголовное производство было прекращено. В следующем, 1930 году старший Сотников — Гурий — был раскулачен. Руководил раскулачиванием Миронов. Год спустя, в конце марта 1931 года, Гурий Сотников при неустановленных обстоятельствах вернулся в свое село Желтые Пески. А вскоре, 5 апреля того же года, бесследно исчез возвращавшийся через это село из служебной командировки двадцатипятитысячник Миронов…»

И дальше:

«Показания колхозницы Крюковой и некоторые другие данные навели следствие на верный путь. В 17 часов 9 апреля 1931 года за селом в поросшей камышом заводи было найдено тело Миронова. Эксперты заключили, что активист был убит свинцовой пулей из четырехлинейной берданы. Пуля имела отличительную особенность: насечку — крест на головке. 12 августа, с патронташем, в котором несколько патронов были заряжены такими же пулями, был задержан Павел Шиянов, бывший батрак Гурия Сотникова, только что поставивший дом-пятистенку. На первом же допросе Шиянов признал себя виновным в убийстве, заявив, однако, что «решил Миронова по запальчивости: был «под мухой», поссорился с ним на переправе и пальнул». Допрошенный вторично 16 августа Шиянов объяснил совершенное им убийство уже иными мотивами и показал, что на террористический акт в отношении Миронова его подбил Гурий Сотников…»

На протяжении всего процесса перед судом стояли два человека, представлявших два разных общественных полюса, — батрак и кулак.

Террористом-убийцей был батрак, развращенный подачками хозяина. Пулю в Миронова послал он. Он пролил кровь. И, следуя закону, органы расследования именно его привлекли с ответственности по статье 58-8 Уголовного Кодекса РСФСР, первая строка которой гласила: «Совершение террористических актов». Кулак же Гурий Сотников не выслеживал Миронова, не хоронился в кустах, не стрелял и не проливал чужой крови. Он лишь «присоветовал». И вот, по старинке, Гурий Сотников предавался суду не по статье 58-8, не как террорист, а, через статью 17, как подстрекатель к террору.

В совещательной комнате возникло несколько вопросов. В судебной литературе того времени писалось: тот, кто сам убил, опаснее подстрекателя к убийству и потому должен быть строже наказан.

Но справедлива ли эта догма? Не отодвигает ли слово «подстрекатель» в тень истинного убийцу Миронова — Гурия Сотникова? Просто ли подстрекатель этот человек?

Нет.

Не подстрекатель, а организатор террористического акта. И, значит, не мягче, а строже он должен быть наказан.

— А то как же, — удивился один из заседателей, степенный дед, стеснительно кашлявший в кулак. — Ведь Панька-то Шиянов — пешка, это каждый знает. Подвинул ее ноготком, ну она и пошла. Хочешь — вправо, хочешь — влево или, скажем, вовсе из игры долой. Гурий его запугал, задарил — вот он и стрельнул. А не будь Гурия — не было бы и смерти… Как ты его давеча назвал?

— Организатор, — отозвался Елизарьев и поставил на листе бумаги дату приговора.

— Во!.. Организатор… То брата своего к плохому клонил, то Паньку…

…Судьи признали Сотникова организатором террористического акта, действия его квалифицировали прямо по статье 58-8 УК и наказали его как главного виновника.