— Фамилия?

— Пятибратов.

— Имя, отчество?

— Еруслан Лазаревич… А вы не пожимайте плечами, гражданин заседатель, — неожиданно кинул подсудимый седому, с вислыми усами железнодорожнику, чуть улыбнувшемуся доброй и вместе с тем шутливо-иронической улыбкой. — Отца у меня звали Лазарем. Понятно? А сына он хотел настоящего. Русского богатыря хотел… Так и запишите, мадамочка, Е-рус-лан Ла-за-ре-вич…

Несмотря на юность, подсудимый действительно был похож на богатыря — бравый, широкоплечий. Но бьющее в глаза фатовство, наигранный блатной шик разрушали это хорошее впечатление. Одет он был кричаще: легкая фланелевая рубашка с закатанными рукавами, голенища сапог, «украшенные» сверху ободком вывернутой наружу замшевой подклейки, финская шапочка — она торчала у него из кармана, ремень с блестящей пряжкой. Прическа — тоже соответствующая: совершенно немыслимый в своей кокетливости русый чуб. Чистые васильковые глаза в сочетании со всей этой бутафорией казались чужими.

— Лет?

— Шестнадцать.

— Судимостей?

— Столько же. — И тут же снисходительно: — Шестнадцать!

— Где, когда, за что?

— Не записывал! — Он озорно покосился на секретаршу и легким движением руки поправил свой чуб. — Не записывал…

— В последний раз?

— Здесь. А сидел? Сидел вот тут! — Васильковые глаза указали на скамью подсудимых.

— Кличка?

— Кличек несколько. Буран. Амба. Отпетый…

— Значит, много?

Голос председателя звучал с обычной для него сдержанностью — негромко, спокойно. Казалось, Елизарьев не замечал ни развязности, ни рисовки подсудимого и каждое его слово принимал за чистую монету.

Он ничего не уточнял и ничего не поправлял. И, пожалуй, поэтому два паренька из публики, зачарованно глядевшие на орлов и драконов, которые были вытатуированы на шее и руках Пятибратова, нисколько не сомневались, что и председателю в глубине души также симпатичен этот отчаянный парень. Но адвокат, которому предстояло защищать Пятибратова, — не по годам бодрый старик с умным интеллигентным лицом, — хорошо видел, в какой искусный психологический поединок с пороками «русского богатыря» вступил сейчас председатель.

Елизарьев не препятствовал Пятибратову, и тот летел на крыльях бесшабашной лжи и фантазии.

— Где живете?

— Против неба на земле.

Председатель поднял на Пятибратова строгие глаза.

— Точнее? — несколько смутился подсудимый. — Последнее время на родительском сеновале.

— Чем занимаетесь?

— Да так… Тружусь по воровскому завету: деньги ваши — будут наши…

— Есть данные, что вы работали грузчиком на лесной барже.

— Ошибка! За всю жизнь не поднимал предмета тяжелее кошелька.

— Район вашей деятельности?

— Моря… Черное, Белое, Желтое… — полная палитра… Был во Владивостоке, на Диксоне…

Председатель оборвал его:

— Достаточно.

По выводам следствия, Пятибратов выкрал из квартиры старого архитектора кринку масла, дрель, готовальню, поношенные английские краги. Когда он заговорил о краже, краски стали ложиться настолько густо, что притихшая было публика начала выказывать недоверие. Уж очень много было в этом рассказе ошеломляющих приключений, маловероятных и частью совершенно невозможных: и отмыкание сложных замков, и прыжок с похищенными вещами в лестничную клетку… Даже на лицах двух пареньков появилось выражение сомнения.

Да и сам Пятибратов видимо догадался, что переборщил. Он вдруг замолк на полуслове.

— Э… Да что там! Судите!

— Откровенно ли вы рассказали? — спросил председатель.

— Это к делу не относится.

— Относится. Не хотите отвечать сами — отвечу за вас я. Судились вы не шестнадцать раз, а сейчас в первый. Ни Белого, ни Черного, ни тем более Желтого моря вы и в глаза не видели. Во Владивостоке не были. С Диксоном познакомились с помощью географической карты. Вы не Буран и не Амба. У вас скромная и мирная кличка — Техник. Русланка-техник…

Подсудимый молчал.

— А говорите вы с чужого голоса. Подражаете, — председатель подчеркнул: — под-ра-жа-е-те Амбе. Небезызвестному рецидивисту Степану Шеметову.

— А если и так? — хмуро и вместе с тем дерзко ответил Пятибратов. — Я свое сказал. Судите! — И грубо заключил: — Больше дадите, скорее сбегу!

Дородная тетка, повязанная цветастым кашемировым платком, удивленно ойкнула и подалась вперед.

Тем временем председатель раскрыл пухлый конверт, перевязанный резинкой.

— Что это? — требовательно спросил он у Пятибратова, развертывая небольшой чертеж, склеенный из нескольких прямоугольников ватмана.

Щеки и шея Пятибратова зарозовели, выражение лица стало угнетенно-обиженным. Но Елизарьев не отступал:

— Я спрашиваю, что это за штука?

Поборов мгновенную растерянность, Пятибратов ответил:

— Ничего! Это уж совсем к делу не касается.

— Все-таки?

— Ну, чертил в свободное время, проектировал…

Заседатель — старый железнодорожник, оседлав нос очками, держал перед собой «чертеж», как держат газету, и усердно рассматривал его. На бумаге красовался ядовито-зеленый локомотив на высоких красных колесах с белым вензелем: «ЕЛП» — Еруслан Лазаревич Пятибратов.

У станционной ограды на втором плане толпились девушки, а на деревянной платформе застыла темная фигурка дежурного в алой форменной фуражке.

— Нет, это не чертеж. — Заседатель-железнодорожник сердито ткнул пальцем в девичий рой у ограды. — Так, обыкновенная картинка!

Пятибратов встрепенулся, нетерпеливо откинул чуб, свисавший ему на глаза, и зло выдохнул:

— А вы не так скоро, гражданин заседатель! Тут и подумать надо!..

— Что же тут думать. Я — машинист. Паровозный машинист. И уже вижу, повезет он или не повезет. Не повезет!.. Колеса под Шмидта, труба и вот эта часть — под Декапода, свисток… Ну, свисток вроде необычный. А главное: каким же способом построить ваш локомотив? Ни расчетов, ни деталей…

Лицо подсудимого — это заметили все — стало по-детски растерянным.

Дело слушалось без прокурора. Выступал лишь представитель защиты, приглашенный матерью Пятибратова. Он говорил:

— Мой подзащитный хочет быть Амбой, неуловимым профессиональным вором. Точнее, он хочет казаться Амбой. Он стремится выставить на всеобщее обозрение свои блатные «подвиги» и стыдится при этом своих хороших увлечений. Он стыдится себя как труженика. Стыдится того, чем надо гордиться, и гордится тем, чего надо стыдиться. Вы помните, надеюсь, как вспыхнул он, увидев на судейском столе сделанный им чертеж локомотива? Амба застыдился Техника… Так кто же он на самом деле? Я вижу в этом случае подражание какому-то характеру, который Еруслану Пятибратову представляется чрезвычайно сильным. Этот «сильный» характер как бы незримо присутствует здесь, в нашем зале. Но полностью ли он господствует над Пятибратовым? Чего больше в этом человеке — плохого или хорошего, кто он по строю своей души — вор или труженик? Я решаюсь ответить: труженик. Но труженик, еще не осознавший себя и своего истинного места в обществе, петляющий от хорошего к плохому. И вы, граждане судьи, призваны помочь ему окончательно отойти от плохого и перейти к хорошему!

После заседания в совещательной комнате происходило следующее.

Как только была прикрыта дверь, Елизарьев спросил заседателя-железнодорожника:

— А что, Иван Иванович, будет у вас осенью набор в ФЗУ?

Старик железнодорожник понимающе глянул на судью и улыбнулся в усы.

— Как же! Будет. Да вот получится ли из него толк?

— Это вы о ком? — Судья перевел смеющиеся глаза на заседательницу в красном платочке. — Зоя Павловна, слышите?

Под стеклом лежала бумажка с текстом статьи 320 Уголовно-процессуального кодекса:

«При постановке приговора суд должен разрешить следующие вопросы:

1) имело ли место деяние, предписываемое подсудимому;

2) содержит ли в себе деяние состав преступления;

3) совершил ли означенное деяние подсудимый;

4) подлежит ли подсудимый наказанию за учиненное им деяние;

5) какое именно наказание должно быть назначено подсудимому и подлежит ли оно отбытию подсудимым».

Эта мудрая статья закона была во всех случаях путеводной для Елизарьева. Работа в совещательной комнате шла обычно по этим последовательным ступеням — первой, второй, третьей, четвертой, пятой, неразрывно соединенным одна с другой могучей связью логики. Судья знал по опыту, что нельзя решить второго вопроса, не решив первого, как нельзя решить и третьего, не решив второго.

На этот раз совещание судей началось с «непредусмотренного» формой вопроса: будет ли набор в ФЗУ? Остальное представлялось ясным.

Когда была прочитана последняя фраза приговора, Пятибратов глухо спросил:

— Меня — условно?

— Да. Условно. С годичным испытательным сроком. Теперь вам нет надобности бежать.

Председатель подал милиционерам знак, что они свободны. Пятибратов, растерянный, с посеревшим лицом, покосился на конвоиров, направившихся к выходу, и вдруг помахал им вслед финской шапочкой:

— До скорого свиданья!

Эта дерзкая выходка ошеломила зал. Глухой шум прокатился в публике. Все смотрели на председательствующего, но он молчал, ему не хватало дыхания.

«Неужели просчет?»

Всеобщее молчание было настолько внушительным, что Пятибратов ощутил вдруг неловкость и опустил голову.

— Суд делает вам строгое замечание! Это — во-первых. Во-вторых, — председатель помедлил, как бы взвешивая уместность того, о чем ему хотелось сейчас спросить Пятибратова, и все-таки спросил: — Словом… хотите ли получить обратно свои чертежи?

— Нет, — быстро ответил тот, не поднимая глаз. — Вот только писульки там есть да карточки — их прошу!

Елизарьев хорошо помнил и «писульки», и фотографию. На лицевой стороне фотокарточки — хорошенькая женская головка, а на оборотной — воровские вирши:

А ниже: «Твои слова, твоя Мура».

«Писульки» почти сплошь состояли из таких же «шедевров» блатной поэзии. И если Пятибратов тянулся сейчас к этой ветоши, пренебрегая чертежами, значит, он по-прежнему дорожил воровским и стыдился хорошего, значит, он не понял, не оценил человечности судебного решения…

— Хорошо, зайдите после заседания.

Судьи ожидали Пятибратова в полном составе. Через полуоткрытую дверь было слышно, что говорил выходящий из зала народ. «Этакого варнака и — на волю… — искренне возмущалась женщина в кашемировом платке. — Да он отца родного зарежет! Неверно? А вот и верно. Зарежет!» Голос женщины потонул в нестройном гуле возражений. «Выправится парнишка… И суд вон признал… Дурит только!..»

Елизарьев курил у окна, то и дело поглядывая на дорогу: «Придет ли?» Неожиданно на противоположной стороне улицы он заметил знакомую финскую шапочку с кожаной пуговицей на макушке: Пятибратов бежал по тротуару. Достигнув перекрестка, он приветственно помахал кому-то рукой и легким кошачьим движением прыгнул через канаву. По дороге, в облаке пыли двигался громадный грузовик. Машина чуть сбавила ход, и над высоким ее бортом мелькнули голенища сапог с белыми «манжетами».

Грузовик сделал крутой вираж и с ревом скрылся в переулке.

«Все!» — стукнуло сердце Елизарьева, и в тот же момент он почувствовал, что кто-то стоит рядом с ним. Обернулся. На него тревожно смотрели внимательные глаза машиниста.

— Ну что ж, Николай Александрович, пойду… — железнодорожник смущенно развел руками. — Звони, если что! Прямо в паровозные бригады…

— Позвоню, Иван Иванович… А насчет набора в ФЗУ — узнай все-таки…

…Из народного суда Елизарьев сразу же отправился на партийное собрание и домой вернулся поздно. Жены еще не было. Она занималась в политкружке, и молодому судье предстояло «кулинарить» самому. Он приготовил ужин и только что сел за стол, как в прихожей послышались неторопливые шаги.

Обернувшись, судья вздрогнул от неожиданности: в широко распахнутой двери стоял Пятибратов.

— А я к вам, товарищ судья, — смущенно сказал он, вытирая вспотевший лоб.

— Ну, проходи, проходи… Ужинать будем.

— Да нет. Не до ужина, я на пару слов. Объясниться… Сразу-то, как я из суда вышел, — машина. Шофер знакомый. Вот и опоздал малость.

Усаживаясь на предложенный стул, Пятибратов покосился на этажерку с книгами.

— Судебные?

— И судебные, и политические… А больше — беллетристика…

— А по части техники отстаете, видать! — с шутливым осуждением сказал Пятибратов.

Елизарьев не ответил. Он молча прошелся по комнате и, обернувшись к Пятибратову, неожиданно потребовал:

— А ну-ка, Еруслан, покажи руки!

Юноша с недоумением вытянул перед собой тяжелые кулаки, перепачканные машинным маслом.

— Это зачем же?

— Не так. Ладонями вверх!..

Елизарьев снова прошелся по комнате.

— Вот что, Еруслан. Ты — не вор. Не твоя это натура, не твоя судьба! С такими-то руками и за отмычки? Брось отмычки и никогда — слышишь, никогда — не прикасайся к ним… Мы, трое судей, поручились за тебя. Понимаешь, поручились? Совестью своей.

— Я не знаю, чего вы хотите. — Пятибратов поднялся со стула.

— Я уже сказал, что хочу. Завтра пойдешь к Ивану Ивановичу… к этому усатому… и он определит тебя в ФЗУ. Будешь учиться.

— Положим, завтра я никуда не пойду. Мы ремонтируем машину. А насчет учебы — пустые хлопоты, Канительное это дело. Не к шубе рукав…

— А ты бывал на этих занятиях?

— Все равно знаю.

— Раз не бывал — значит, не знаешь… Обещай мне встретиться с Иваном Ивановичем.

Пятибратов долго молчал.

— Ну что ж… Для вас разве…

— Будем считать, что договорились. А теперь садись, придвигай тарелку.

— Нет, не останусь. У меня ведь и матка есть.

— Тогда не держу. А за чертежом зайдешь в суд.

Через пять лет, в погожий осенний день, судьба занесла Елизарьева на небольшую сибирскую станцию. Ему порекомендовали остановиться в комнате паровозных бригад. Проходя по коридору мимо кухни, в которой паровозники готовили себе походный обед, он заметил высокого дюжего парня, показавшегося ему знакомым. Парень стоял спиной к нему у низкого стола, обитого жестью, и, по-видимому, чистил картошку. Шею его обвивал татуированный уж, спрятавший голову под край тельняшки.

— Пятибратов!.. — негромко позвал Николай Александрович и тотчас же увидел, что не ошибся.

— Ну вот и встретились, товарищ Елизарьев, — просто сказал Пятибратов и нерешительно посмотрел на свои перепачканные руки. — Ну да ладно, грязь-то ведь эта чистая. — Он вытер ладонь о штанину. — Здравствуйте!

Судья крепко пожал его большую тяжелую руку.

— Здравствуй, здравствуй, Еруслан… Возишь?

— А как же! — Пятибратов ухмыльнулся. — Иван Иванович приспособил. Ведь он сейчас здесь. Вы до Новосибирска? С четвертым? Так он вас и повезет…

…Жители станции могли в тот вечер наблюдать двух собеседников, долго сидевших в круглом железнодорожном скверике, у пустой веранды. Один из них что-то сосредоточенно чертил на песке, чертил и объяснял, с разрумянившимся возбужденным лицом, другой слушал, иногда спрашивал и снова слушал, внимательный и счастливый.

На совещании народных судей я наблюдал такую сцену.

Один из участников совещания — белокурый, в светлом офицерском кителе без погон, с пестрым рядом орденских планок на груди — читал в перерыве книгу, лежащую перед ним на откидном дубовом столике.

Когда зазвучал звонок и в зал потянулись люди, продолжая на ходу кулуарные разговоры, я услышал громкий веселый голос:

— Разрешите полюбопытствовать, что за книга?

Сосед человека в кителе взглянул на переплет и рассмеялся:

— Вон что? Макаренко. «Книга для родителей»…

И, усаживаясь, шутливо спросил:

— Женишься?

— Готовлюсь к рассмотрению одного дела.

— Какого?

— Уголовного. О несовершеннолетнем.

При этих словах мне невольно пришла на память история Пятибратова.

Книга о воспитании — руководящее пособие народного судьи!

Разве не убедительное это свидетельство гуманных целей нашего правосудия?

Советский закон достаточно требователен ко всем — и к людям старшего поколения, и к молодежи. Но в то же время он полон истинной человечности, особенно в применении к малолетним правонарушителям.

Помнится, кто-то сравнивал советского судью с лесоводом. Какая это верная параллель!

Я представляю себе весенний благоухающий лес. На всем, что открывается глазу, — горячий блеск солнца. Я вижу шагающего этим привольем лесовода-труженика, юношески влюбленного в жизнь, в лес, в каждое дерево. Я представляю себе его благородную миссию на нашей земле.

Ничего не укроется от его проницательного взгляда! Вот здесь надо выкорчевать старый, трухлявый пень, срезать сухую ветку, которая калечит дерево. Вон там — освободить молодую поросль от сорняков, закрывающих над нею чистое, ясное небо. А вот пошатнувшееся деревцо. Оно требует твердой участливой руки — надо поставить подпорку, присыпать свежей землей оголившиеся корни…

Так и советский судья. Он живет в молодом саду советского общества. Он работает, побуждаемый стремлением поддержать это вечное цветение, им руководит деятельная забота о будущем. И, понятно, с каким особенным вниманием относится он к судьбе тех, кто воплощает в себе это будущее, к судьбе молодежи.