На исходе рабочего дня — звонок из канцелярии.
— Я только что провела по книгам новое дело. Если оно не будет интересовать вас сегодня…
— Что ему грозит тогда? Ночлег за чугунной дверью вашего сейфа?
— Оно очень страшное… — В дрогнувшем голосе трудно сдерживаемое волнение.
Три диковинно увесистых тома в плотных бежевых папках. На титуле каждого: «По обвинению Николаева…».
Стягиваю перчатки — звонок застал меня на пороге кабинета — и, не снимая шинели, пристраиваюсь на подлокотнике кресла. Привычно перебираю листы. Обвинительное заключение. А вот и главный вывод следствия:
«На основании изложенных материалов Николаев Анатолий Георгиевич, 1933 года рождения, уроженец г. Мариинска Кемеровской области, из служащих, с высшим юридическим образованием, член ВЛКСМ, несудимый, обвиняется в том, что в 1-м часу ночи с 14 на 15 августа 1958 года в Энске возле дома № 111, расположенного на углу улиц 7-я линия и Лермонтова, изнасиловал 16-летнюю Миловидову Наталью Николаевну и с целью сокрытия этого преступления удушил ее…, то есть в преступлениях, предусмотренных частью 2-й Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 января 1949 года «Об усилении уголовной ответственности за изнасилование» и ст. 136 ч. 1 пп. «а» и «г» Уголовного Кодекса РСФСР».
Невероятно! Преступник — юрист, человек, сам себя предназначавший для дела справедливости. Учен и, быть может, речист, горазд ввернуть при случае настоящий перл из Толстого, Руссо, Писарева, Песталоцци, Макаренко… Невероятно вдвойне — чтобы именно он и чтобы именно так!
Судьям обычно незнакомы по непосредственным встречам ни убийцы, которых они судят, ни убитые. Я не видел прежде Наташи Миловидовой. Я судил и сужу о ней по крупицам свидетельств, утонувших в уголовной «трилогии», по бумагам и вещественным доказательствам, но больше всего по голубенькой ученической тетрадке — ее дневнику.
Дневник я взял из дела, уходя домой. И вот далеко за полночь, в чуткой заповедной тишине, когда спали и дом, и город, я открыл первую страничку. После трудного дня я необыкновенно остро ощутил вдруг чистое и свежее дыхание юности. Меня обступил сад — не побоюсь этого сравнения, — молодой, весенний, весь в солнце…
«Я поссорилась с мамой. Она накричала на меня… Но ведь я понимаю, как ей трудно приходится. И на работе неприятности, и дома… Я сказала ей, что ей нет дела до меня, вернее, я сказала, что ей нет дела до того, как я одета, но она поняла мои слова именно так. Я ушла и долго ревела от жалости и любви к ней… Себя мне нисколько не было жалко».
«Уехали в Москву папа и мама. И у меня очень много появилось работы по дому. Недавно получила открытку и узнала, что они приедут гораздо раньше намеченного срока. Как я рада, что скоро увижу мою любимую мамочку! Как я ее люблю. Она мой самый любимый, самый лучший, самый дорогой друг. И мне ее надо беречь…»
Жажда дружбы, наслаждение дружбой — вот первое украшение ее жизни. В дружбе она преданна, мило наивна и даже ревнива. «Мне хочется видеть вокруг себя чистых, цельных людей с прекрасной душой».
«Хорошо, когда есть подруги и даже две: Оля и Белла. Ой, какая же я нехорошая! А Нина?»
После размолвки с Беллой дневнику вверяется тягостное признание: «В этом виновата я сама…» А через день — ликование: «С Беллой я помирилась!»
Я включил свет. Поднялся с кресла и снова сел, — нет, теперь не уснуть. В разгоряченном воображении — одна бьющаяся до боли в мозгу дневниковая строчка: «Вот я и сходила в кино в первый раз с мальчишкой…»
А через три месяца едва проснувшийся большой старинный город говорил о ней. И, повторяя ее имя, город требовал от следственных властей открыть и назвать еще одно имя…
И я сразу начинаю думать о нем, о Николаеве. Томный и тонный. Все, что растет на лице, над лицом, — подстрижено, подбрито, приглажено по новейшей моде. Блеск бриллиантина, влажный и черный. Маслено блестящие глаза — глаза юнги-насильника из купринской «Морской болезни».
Он вышел из смутного квадрата фотографии, притворно учтивый, чуть иронический, вышел и тотчас же разросся, стал плотью и кровью, и теперь стоит передо мной, руки за спину, как стоят перед судьями все подсудимые, стоит и ждет моего слова.
Оно одно, это слово. Одно.
Я вижу себя в совещательной комнате. Через закрытую дверь пробивается ровное, сдержанное гудение зала, и я твердо ставлю на бланке приговора это единственно справедливое суровое слово.
Стоп. Дневник живописует, но не уличает. Приходит мысль, что в «письменном доказательстве» — так называется в бумагах следствия Наташин дневник — нет доказательственного заряда.
Снова листаю страницу за страницей. «Где ж указания на Николаева? Уличен ли он?» — тревожно и настойчиво вопрошает внутренний голос.
Размеры дела циклопичны — три тяжких тома. Но обилие следственных бумаг — это еще не обилие улик. Суть обвинения выражена одной фразой — я воспроизводил ее выше. А вот обвинительное заключение — описание выявленных доказательств, подкрепляющих эту фразу, — заняло 38 страниц. Что побудило следователя допросить 220 свидетелей, учредить 15 экспертиз — химических, биологических, судебномедицинских?
В кармашке жакета убитой наряду с мелкими вещицами — кошельком из черной замши, гребенкой и пр. — оказался билет на танцевальную веранду городского сада.
Разыскивая виновного, следователь ищет того, кто был около убитого в последние его часы.
Две зарубки во времени — минута, когда отзвучал последний танец, и час смерти Наташи, названный экспертами в их заключении, — позволили следователю выделить время икс: 70—80 минут, в которые завязывалось и произошло преступление.
С кем же вошла Наташа в свой предсмертный час?
«Огромная разница, — писала она в дневнике, — между нашими мальчишками и этими молодыми джентльменами. У этих безукоризненно хорошие манеры, вежливость, все правила хорошего тона, а у наших грубость, неотесанность…»
И тут же здравая антитеза: «Но у наших под всем этим кроются какие-то стремления, желания, они чего-то хотят добиться, а у этих одна скука на лице…»
Симпатии и привязанности Наташи были обширны и неопределенны. Это усложняло поиск. Следствие шло на первых порах слишком общо и «широкозахватно». Искали и среди «джентльменов», и среди мальчишек. И там, и тут впустую.
И вот на следственном лотке — настоящая «золотинка». Выяснилось, что в тот роковой вечер Наташу провожал с танцплощадки Николаев — превосходно аттестуемый молодой офицер.
Провожал — это еще не убил. Убить мог другой. Но одно обстоятельство действительно настораживающе.
Как-то в танцующей толпе, на том же дощатом круге, где еще так недавно ликовала Наташа, Николаева тронул за локоть его старый знакомый — оперуполномоченный угрозыска Штырев.
Приятели выбрались из людского месива и остановились в стороне.
— Ты был здесь четырнадцатого? — опросил Штырев. — Да? А вот эту девушку… — Он осторожно показал из ладони фотографию Наташи. — Ты когда-нибудь встречал ее?
Николаев помедлил.
— Нет, — голос его звучал твердо. — Нет, не встречал.
Ложь пятнает и нередко казнит лжеца. Здесь она еще и уличала. Отрицая очевидное, Николаев сам навлек на себя обвинение. Он сам назвал версию: «Николаев». И эта версия стала окончательной.
Был ли он преступником в действительности?
Судите сами.
Опираясь на суховатую запись показаний Николаева, я постараюсь «оживить» сцены некоторых допросов.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Вы провожали Наташу Миловидову в ночь на пятнадцатое?
— Ни в ночь на пятнадцатое, ни раньше, ни позже. Я не знаю ее.
— Я записываю — ни раньше, ни позже… Чтобы ваше отрицание стало правдой, необходимо объяснить две следственные бумаги — показания Успенской и Шведова. Свидетели знакомы вам? Превосходно. Вы их встречали на танцевальном кругу? Тогда я цитирую…
— Извините. Возможно, речь идет о подростке. Надя. Не то Надя, не то, возможно, Ната. Это не было назначенным свиданием. Все вышло случайно. Поток людей, толчея. Я вышел с нею из горсада, и тут же, у троллейбусной остановки, мы простились…
— Следовательно, я записываю — у троллейбусной остановки. А может быть, не там, — вы прошли дальше? Нет? Тогда поинтересуйтесь вот этими показаниями. Судя по ним — дальше… С кем из свидетелей вы хотели бы встретиться?
— Я ошибся, я дошел с девушкой до Первой линии.
— Убийство произошло на Седьмой линии.
— Я уже дважды уступал вам.
— Вы уступали фактам. И троллейбусная остановка будет ложью, как сначала ложью было ваше отрицание знакомства с убитой. Повторяю, убийство произошло на Седьмой…
— Повторяю, я простился с ней на Первой линии и сел в трамвай.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Прошу садиться. Я пригласил вас, чтобы предъявить новые данные. На участке Девятая линия — мост, после танцев на веранде прошли три трамвайных поезда. Зенцова, кондуктор моторного вагона поезда 1/103, показала, что в ночь на пятнадцатое на остановке Восьмая линия в вагон вошли с задней площадки два молодых человека. Один из них был одет в светлую куртку на молнии, коричневые брюки, суженные книзу, и коричневые же сандалеты. Все, я это подчеркиваю, все названные мною предметы изъяты у вас на квартире и приобщены к делу как вещественные доказательства.
Зенцова довольно отчетливо воспроизвела словесный портрет пассажира в куртке. Это ваш портрет. Обращаю внимание: вы сели в трамвай не на Первой линии, а на Восьмой.
— Причуды и рекорды памяти. Зенцова помнит случайного пассажира, помнит, что он вошел в трамвай с задней площадки, что это было ночью и именно на пятнадцатое. Между тем как я, да, впрочем, и вы, мы оба не помним, к примеру, что было с нами, ну, скажем, 28 марта…
— Мы несомненно не помним. Зенцова несомненно помнит.
— Я немного знаком с теорией доказательств. До того, как предъявить мне свидетельство Зенцовой, вы должны были предъявить ей меня самого.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Поскольку Зенцова не опознала меня и следствие таким образом лишилось главной улики, я настаиваю на освобождении.
— Улика действительно скомпрометирована, но не утрачена. Зенцова узнала вас. В протоколе поставлено сердобольное «нет». По возвращении же из милиции Зенцова призналась своим подругам, что пощадила вас. Пожалела и сказала: не знаю. Молодой, красивый — вот и сказала «не знаю».
— Скомпрометированная улика — это уже не улика. Пшик. Вы ничего не доказали. Если и допустить, поверить, что я сел в трамвай не на Первой, а на Восьмой линии, чем тогда доказать, что я пришел туда именно с места преступления?
— Тело Наташи обнаружено в картофельной посадке. Одежда ее зазеленена картофельной ботвой. Мы заинтересовались вашей курткой. И вот на левом рукаве нашли несколько пятнышек зеленоватого оттенка…
— Скользкая параллель. Все зеленое подобно.
— Потрудитесь дослушать. Эксперты произвели срез кожицы со свежего листа картофеля. Анализ этого среза показал, что соскобы с вашей куртки и с одежды Наташи — идентичны. Заключение биологов: Николаев соприкасался с растениями из семейства пасленовых. Заключение юристов: Николаев был на месте преступления!
— Никто живой меня там не видел!
— Не совсем так. Обратите внимание на эти десять-пятнадцать листов из второго тома. Супруги Кругленко, чей дом стоит окнами в сторону картофельной посадки, в первом часу ночи читали книгу. Через ставни до их слуха донесся громкий, очень встревоженный голос женщины: «Отстань, а то закричу, и тебе будет». В ответ — что-то невнятное. Голос мужчины. Еще раз женщина: «Отстань, подлец!» Потом частый стукоток шагов и полная тишина. Супруги, естественно, этой сцены не наблюдали. Зато ее видели другие глаза. Квакина, работница типографии, возвращавшаяся домой с ночной смены, идентично воспроизводит ночной диалог, утверждая, что после слов: «Отстань, подлец!», женщина оттолкнула от себя мужчину и быстро пошла в направлении Седьмой линии, где утром был поднят труп. Мужчина последовал за ней. Квакина показала: «Он был одет в белую куртку».
— Так ли именно?
— Прочтите сами. Вот здесь… Убили вы? Я не спрашиваю, я утверждаю — вы!
— Мотивы?
— Мотивы открывает сама картина преступления. Зов плоти.
Улики — плечо к плечу. Они обступили обвиняемого тесным нерасторжимым кольцом. Я удовлетворен.
Первое сомнение постучалось робко, как нищий. Я слушал другое дело, и по какой-то странной ассоциации память выдернула из-под спуда и поставила передо мной мрачную картину ночной встречи: фонарь, из-под его шляпы косо ложится на землю зыблящийся круг света. «Отстань, подлец!» Вздрагивающие плечи убегающей. В шаге преследователя что-то неотвратимое и жестокое.
Какое-то мгновение Квакина наблюдала действительного убийцу. Конечно, это был Николаев. Но почему бы не предъявить его Квакиной. «Он или не он?» А может, чета Кругленко опознала бы в нем ночного преследователя по голосу? Три кирпича-сшива, уйма пустопорожних следственных действий, а вот последнего мазка на холсте доказательств так и не сделано.
Досудебное изучение дела составом суда заняло девять дней. Председательствующий — член военного трибунала округа подполковник юстиции Б. Г. Ферштман и народные заседатели — подполковник Н. А. Тютчев и майор А. Н. Камышлов рассмотрели и взвесили «золотинки» следствия. У меня в те дни были свои хлопоты, но раздумья над версией «Николаев», неотступные и нередко внезапные, как приступ недуга, терзали меня. «Он или не он? Что за причуды? Он! Только он!» Чего, казалось бы, легче — мысленно повторить открытую следствием, запротоколированную истину. Но я не вижу ее. Перед мысленным взором — что-то беспокойное, как вьюжная замять, тусклое, серое. И чем дальше катится колесо времени, тем бесформеннее это видение. Я уже по-другому представляю и себя перед листом ненаписанного приговора. Я не уверен, что смог бы теперь поставить на нем единственно справедливое и самое строгое слово. Точнее, уверен: не поставил бы. И не потому, что затупились чувства, угас порыв ярой неприязни к злодею, — не затупились, не угас! Все проще — я боялся непоправимой судебной ошибки, трагедии через осуждение.
За сутки до подготовительного заседания я сидел у себя за горой бумаги и безвылазно строчил, помнится, что-то чрезвычайное в нашем обиходе по срочности.
Ферштман вошел возбужденный и непривычно воинственный. Так входят «доругиваться» после поражения в споре.
— В моем представлении это мина под выводами следствия, — начал он громко и запальчиво, не в обычной своей манере сдержанного, почти застенчивого человека, и развернул на закладке один из томов «трилогии»:
— Вчитайтесь!
Я побежал глазами по пестрой странице. «Банщицы, что сидели в открытом окне на подоконнике, принялись в страхе кричать, что есть сил».
— Теперь припоминаю: преступление, о котором идет речь в этом протоколе, произошло ночью, в тополях у городской бани. Но это — другое преступление. Оно стоит обособленно. И только курьез мог затащить его в одну папку с делом Николаева…
— Не курьез и даже не интуиция — здравый смысл. Оба преступления, судя по всем деталям, совершены одним и тем же лицом. В тополях возле бани неизвестный душил свою жертву. Та же цель и тот же прием. И если бы не завопившие банщицы…
— А если допустить, что два преступления совершены двумя преступниками?
— Я думал точно так же, пока не обратил внимания на дату. Оба преступления произошли одной ночью. Преступник вполне «успевал», выйдя из огорода, где была убита Наташа, какое-то время пошляться по городу и затем в тополях у бани набрести на новую жертву.
Я поинтересовался, по каким именно соображениям Ферштман «выводит» из «игры» фигуру Николаева.
— Допустим, действительно орудовал один преступник. Однако почему этим одним не мог быть Николаев?
— В таком двойном преступлении мне видится и зверь и охотник… — Ферштман говорил теперь уже в обычном своем тоне, раздумчиво и ровно. — Он выходил на охоту, выслеживал отбившихся от людских толп… Все обходилось без танцевальных веранд и ухаживания. Николаев не подходит для такой роли. Возьмите его письма, письма к нему, дневниковые записи, свидетельства друзей. Это натура другого ряда. Потом алиби…
— Алиби от обратного?
— Ну да. Николаев цеплялся за утверждение, будто в момент происшествия на Седьмой линии он уже вернулся домой. Следователь опроверг это алиби. Но опровергая одно алиби, доказал другое. Вот слова матери обвиняемого: «Ночью я проснулась и вспомнила, что в квартире не закрыто окно. Я поднялась, задвинула на створке щеколду и снова легла. Через 15—25 минут сквозь дремоту я услышала звук ключа, вставляемого в замок. По шагам определила — пришел сын. Пройдя к себе, он включил свет и радио». К моменту же происшествия близ бани радиотрансляционная сеть уже не работала. Следовательно, совершить оба преступления и по возвращении домой включить радио Николаев не мог.
— Но одно, первое мог? Куда вы денете гвоздь-улику — оригинально решенное биологическое исследование?..
Ферштман поглядел на меня, помолчал и неожиданно спросил:
— Простите, вы уверены, что на вашем плаще не найдется зеленого пятнышка? Куртку Николаева, как известно, проштемпелевал один из представителей семейства пасленовых. А ведь это семейство преогромно и вездесуще. Помимо картофеля, тут и белена, и табак, и помидор, и красный перец, и черный паслен, который растет, к примеру, как сорняк.
На подготовительном заседании один из судей спросил прокурора-докладчика, в чем обвинение видит коренные улики против Николаева.
Прокурор ответил: «В том, во-первых, что он провожал убитую с танцевальной площадки, и в том, во-вторых, что на его одежде, как и на одежде убитой, обнаружены идентичные зеленые пятна».
Это не убедило судей. Они нашли, что «золотинки» следствия посвечивают чужим, неверным блеском.
Итак, дело, обшитое мешковиной в нашлепках сургучных печатей, отправилось в Энск на доследование — за правдой. Три тома пошли за четвертым, чтобы этот четвертый превратил правдоподобие в истину. Но, быть может, не правдоподобие, а сама правда, святая правда уже открыта следователем? Убийца изловлен — это Николаев, а мы требуем — ищите. Город ждет эпилога. Город, возмущенная совесть, закон. А серьезные дяди из трибунала недосчитывают пятака в миллионе и хотят, чтобы следователь сделал невозможное — деревянную железку.
Вскоре пришло известие, что прокуратура Энской области прекратила дело за недоказанностью обвинения. Николаев вышел на свободу, многотрудная «трилогия» стала архивной единицей. Следствие потерпело жестокое поражение. Но только ли следствие?
«Вот и сходила в кино в первый раз с мальчишкой…»
Я вновь жил под впечатлением этой простой дневниковой строчки. Недоумение, протест, чувство невыполненного долга перед чистым и светлым миром несчастной — трудно передать то сильное и сложное, что пришло с известием о прекращении дела. Казалось, впервые так близко и отчетливо увидел я зло, возникшее из неумения бороться со злом.
Реабилитация мнимого убийцы становилась и реабилитацией действительного убийцы. По делу, снабженному архивным номером, настоящего преступника не ищут.
Прошло около двух лет со дня преступления.
Как-то в июне близ Энского городского сада остановился пешеход, несколько помедлил, пережидая поток автомобилей, и стал переходить улицу. Через широкий ее рукав, а потом и вдоль улицы он шел медленно, то и дело останавливался, оглядывал дома, палисады, жадный в своем внимании и в чем-то по этой причине рассеянный — так бывает с человеком, который после долгих лет разлуки вновь вступает в город своего детства. Он был странен, этот человек, — шагал, вместо того, чтобы ехать: рядом звенел, стучал железный след трамвая.
Пешехода занимал другой след. В своем движении он повторял путь Наташи в трагическую дочь: сначала городской сад, потом Первая линия, потом Вторая, фонарь в косо нахлобученной шляпе, картофельная посадка…
След трагедии. Чем он привлек внимание пешехода? Да и кто этот странный пешеход?
Николаев? Может быть, в нем проснулся юрист, ревнитель справедливости, и он чем-то хочет помочь истине?
Отец Наташи? В канун отъезда из города он бродит по знакомым улицам. «Вот здесь шла она в последний раз».
Тогда мальчишка? «Грубиян» с настоящей целью в жизни. И тоже — не встреча, а прощание с городом… «Натка, Натка»…
Или человек икс, преступник? Ведь, говорят, преступника манит на место преступления.
В январе 1961 года из разных судов и судебных архивов было запрошено несколько уголовных дел и в их числе — дело Николаева.
Через какую-то пору — звонок из канцелярии:
— В почте — пятитомное дело из Энска. Ссылка на наш исходящий. Обвиняемых — один. Зыков… Николай Федорович.
Странно! Раскрываю последний сшив пятитомника, на последнем листе — приговор. Что за чертовщина! В деле Николаева не может быть приговора. А вот и формула обвинения. Черным по белому:
«Подсудимый Зыков в ночь с 14 на 15 августа 1958 года, будучи в нетрезвом состоянии, в г. Энске, на углу улиц Лермонтова и 7-я линия, возле дома, принадлежащего гражданину Горелову, изнасиловал и задушил ученицу 9-го класса Энской средней школы Миловидову Наташу, шестнадцати лет».
Значит, дело, замурованное в архивной комнате, воскрешено. Кто-то прочел старый остывший след. Кто?
Торопливо просматриваю том за томом. Три первых тома — следственное производство по делу Николаева. Четвертый — дело Зыкова о других случаях изнасилования. Оно решено 1—2 февраля 1960 года одним из народных судов Энска. Пятый том сплотил эти два уголовных дела в одно. Он содержал развязку давней истории.
Он начинался с документа о том, что следователь по особо важным делам Кондрашов, рассмотрев дело об убийстве ученицы 9-го класса Энской средней школы Миловидовой Н. Н., 1942 года рождения, и принимая во внимание, что преступление не раскрыто… «постановил: дело об убийстве Миловидовой Н. Н. принять к своему производству и приступить к следствию».
Кондрашов!
Не мнимый и не действительный правонарушитель, не кто-то из близких Наташи, а именно он, следователь по особо важным делам, и был тем странным человеком, который в разгар летнего дня отправился по старому, остывшему следу.
Старый след. Врачи не любят лечить залеченных больных, работники следствия — разгадывать старые уголовные тайны, запутанные не самой жизнью, не изощренностью злодея, а неумением и ошибками следователя. Но ведь надо. Надо лечить всех больных, искать всех преступников.
После первой серии ходов — обследования района трамвайных линий — отчетливо выявилось: убийца не Николаев, а случайное лицо.
— Я рассуждал так, — объяснял позже Кондрашов, — если насильником был провожавший, то почему он не воспользовался более подходящей обстановкой. Место нападения неизвестного на Л. (тот, второй случай возле бани) находилось неподалеку от места убийства Миловидовой. Очевидно, преступник хорошо ориентировался в местности.
На втором этапе поиска подала голос версия «Зыков». Предметное выражение и наглядность она получила в одном любопытном следственном документе. То была фотография сравнительно небольшого формата — план части Энска. На сером фоне плана — дюжина красных крестиков, занумерованных красными цифрами от 1 до 12. Номерами 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7 Кондрашов пометил места семи идентичных нападений: пять из дела Зыкова, решенного народным судом, два из дела Николаева — на гражданку Л. и Наташу Миловидову. Номера 8, 10, 11 стояли на трамвайном кольце и трамвайных остановках. Несколько на отшибе — дом Наташи (цифра 9), в середине, в прошве красных крестиков — дом Зыкова (цифра 12). Места преступлений обвинительно и грозно обступали прибежище преступника — дом, из которого он выходил.
Версия «Зыков» и наглядное ее выражение созрели как плод настойчивых и многообразных усилий следователя. С помощью работников милиции, общественного актива, дружинников, знакомясь с архивами судов, Кондрашов накопил довольно красноречивый материал о нападениях на женщин… И вот из пестряди случаев мальчишеского озорства, грубого заигрывания с девушками, хулиганства, изнасилования он выделил пять преступлений Зыкова. Те пять преступлений, за которые народный суд наказал его предельно длительным лишением свободы. Они, эти случаи, были чем-то схожи с нападением на Наташу, хотя все пострадавшие от них и остались живы. Судебномедицинская экспертиза подтвердила это, сказав: «Да, схожи».
Старый остывший след заговорил.
Зыкова затребовали из заключения, и, удивительное дело, он был доставлен в… улике: в светлой куртке с молнией — такой же, которая была найдена в свое время у Николаева! На втором допросе он признался: «Девушку на Седьмой линии задушил я». Потом судебная коллегия энского областного суда сказала слово, самое суровое, какое она могла сказать.
Вот и вся эта история.
Главное в ней — ошибка, просчет, заблуждение.
В своем общем значении ошибка смешна, нелепа, нередко трагична. В «Ревизоре» она двигает колесо смешного, в «Отелло» — колесо трагического. Кто не смеялся ошибке, кого она не наказывала?
Судебноследственная ошибка никогда не смешна и всегда неисправима — возвращение свободы и доброго имени через оправдание в суде не возвращает всего, что теряет оправданный, его близкие, общество. Оправдание — это уже опоздание, опоздание с выводом о невиновности, и потому чем раньше оно приходит, тем меньший вред сопутствует ошибке. Такова пропись.
В Энске не слишком спешили, и дело Николаева было прекращено лишь с истечением критических сроков следствия, прекращено неумело, невдумчиво, без выхода на истинный след, но решение это обрывало «роковой бег ошибки» и в этом смысле было хорошим решением.
А что, если бы трехтомник Николаева не пошел на доследование, а лег на судебный стол? Что тогда?
Наиболее вероятное — оправдательный вердикт. Оправдан Николаев, и тем же приговором без слов, без имени оправдан Зыков.
Наименее вероятное — Николаев объявляется убийцей. Обвинительный вердикт. И снова, без слов, без имени оправдывается Зыков — найденного не ищут. Николаев встает на место Зыкова, заменяет Зыкова… Перед кем и перед чем? Перед строжайшим словом закона? Значит, еще одна трагедия в том же деле, более страшная, чем первая, — трагедия человека и общества?
Говоря «наименее вероятное», я вижу в председательском кресле не многоопытного, тонко мыслящего юриста, а молодого судью, недавнего студента, натуру неистовую в борьбе со злом, эмоционально подвижную и в чем-то пока неустойчивую, — опыт еще не научил его.
Трудно сказать, каким было бы его первое впечатление о доказательной стороне обвинения, но оно могло совпасть с мнением следствия. Какое-то время я и сам жил под впечатлением «железной» доказанности обвинения, и потому, повторяю, мнения могли совпасть.
И этому способствовали бы эмоции — чувство сострадания к несчастной, восхищение ее духовным богатством, сознание необратимости случившегося, словом, все то, что шло от дневника, от свидетельств Наташиных друзей, от потрясающих в своем рабочем обыкновении фотографий места происшествия.
В ходе процесса мог, разумеется, зазвучать и голос сомнений. Сомнения могли настроить судей на оправдание, однако на пути к нему стоял психологический шлагбаум. И дело тут не в заботе о чьем-то посрамленном престиже. Престиж, который препятствует справедливости, не щадят. Дело в глубокой внутренней потребности понять в объяснить заблуждения коллег — сведущих юристов.
Следствие вела бригада. Бригаде содействовала оперативная группа — двенадцать работников угрозыска. Обвинительное заключение подписал прокурор следственного отдела прокуратуры области, утвердили — начальник того же отдела и областной прокурор. Две прокуратуры — гражданская и военная — видели в Николаеве убийцу.
Трагедия очень близко подходила к судейскому столу и отступила.
Почему? Что остановило ее?
Мудрая вдумчивость трех судей? Талант следователя Кондрашова? И первое, и второе, и, пожалуй, третье, особенно важное — почтительность перед законом. Атмосфера законности господствовала даже и там, где ошибались. Она вела и привела к истине: два дела слились в одно, действительный убийца занял место мнимого, суд сказал слово, которого требовала сама логика нашей жизни.