«Старые судебные истории», «Самые памятные судебные истории». Под одним из этих названии я хотел в свое время написать книгу.

Думалось:

«Пойду с шапкой по кругу. Каждый приятель — судья, адвокат, прокурор, судебный эксперт, следователь — расскажет одну, самую для него памятную судебную историю. И сложится книга. Конечно, книга эта будет разномастная, клочковатая. Но этим-то она и возьмет».

Зная немножко архивные клады друзей, я довольно уверенно строил в своем воображении будущую книгу. Память мне подсказывала куски больших и громких процессов… Вот летний театр «Сосновка» в Новониколаевске. Суд по делу Унгерна. Барону зябко и кисло перед чрезвычайным революционным трибуналом. Опереточный франт в желтом монгольском халате, он то и дело сует в рукава сухие узкие ладони… Железнодорожное депо в Омске. Только что оглашен приговор по делу «членов мятежного колчаковского правительства». Осужденный к расстрелу министр Клафтон склонился над адвокатским столиком. «Ради прошлого, ради всей жизни, отданной публицистике и земству… — пишет он. — Ради любви к родине, увлекшей нас фатально на путь политической борьбы, молю Вас…» Это телеграмма-прошение на имя Ленина… Минуют два года. Адвокат, на чьем столике Клафтон писал велеречивое ходатайство, становится скандально известным членом коллегии защитников. Скандально известным потому, что вместе с пятью братьями-нэпманами он возрождает «очажок капитализма» — экспроприированную революцией транспортную компанию «Надежда» (девятнадцать контор в России, две — за границей). «Надежда» наречена «Сибкладью», частная фирма — советским товариществом.

…Еще один процесс. Громкий, очень громкий процесс братьев Айзиных… Еще двадцать лет спустя. Война. В зальчике военного трибунала СибВО за парапетом, ограждающим скамью подсудимых, — русская льняная борода лопатой, потерянно опущенные руки. Белоэмигрант. «Чистый абсолютист» типа Клафтона. Полковник царского генерального штаба. Шел по шерсть, угодил под ножницы. А в Краснодоне — суд над палачами и предателями молодогвардейцев…

Однако стоило шапке поплыть по кругу, как книжки созданная моим воображением, стала тотчас же преображаться. Мои друзья нередко называли не то, что я ставил за них в строку и чем, собственно, они сами горели двадцать-тридцать лет назад. Таковы уж, надо думать, причуды восприятия: одна история, даже громкая, с десятилетиями тускнеет, уходит из нашей памяти, другая же надежно вьет свое гнездо и живет в нас столько, сколько мы сами.

Больше других удивил меня Вячеслав Иванович Плотников. Он предложил жиденький сшив, безликое дело о самоволке. «Ушел, пришел». «Ушел, задержали».

Я глянул на него почти с испугом:

— Вы это серьезно?

— Вполне.

— Хм… Значит, вот это… ушел… ушагал — самое впечатляющее в вашей практике?

— В своем роде, да.

Он объяснил почему. Я почувствовал в худосочном сшиве пленительную силу человеческого тепла.

И вот — рассказ Плотникова.

— За закрытой дверью совещательной комнаты судьи, как вы знаете, делают две вещи: совещаются и пишут. Совещаются по поводу решения, пишут решение. Опыт утверждает, что их вторая упряжка — работа пером — нередко тихоходнее и долговременней, чем первая. Совещаются они быстрее. При условии, конечно, если в зале суда все шло как надо и правда о преступлении прозрачна и полна. В деле солдата Брагина до настоящей полноты не хватало лишь одного штришка, но именно это и повернуло нашу судебную ладью в водоворот длиннейших и утомительных раздумий. Ненаписанный изустный приговор рождался намного дольше, чем его письменное повторение. Почему?

Преступление Брагина лежало перед нами как на ладони. Солдат служил в очень древнем и тихом городке. В хороший летний день он вместе с другими солдатами пошел на городской стадион. Там походил, побродил и потихоньку потянулся на железнодорожный вокзал. Уехал в Энск. Шатался по городу, попыхивал сигаретой, зубоскалил с девчонками, пока не столкнулся с комендантским патрулем. Словом, в Энск — уехал, из Энска — привезли. Без ремня, кулаки-пудовики за спиной — привычная арестантская «изготовка».

Что, где, когда и как? — на эти слова-вопросы мы отвечали без запинки, как первые ученики: Брагин — то-то, Брагин — там-то, Брагин — тогда-то… Не покорялось лишь наименее доступное и наиболее тонкое — почему… Почему, с какой целью уехал солдат в Энск?

— Хотел съездить в Астрахань, — объяснял Брагин в суде. — В Астрахани у меня мать…

— Но почему через Энск? Ведь Энск в стороне.

— Не было подходящего поезда. Сидеть же на станции опасно — могли задержать…

«Есть прекраснейшее создание, у которого мы всегда в долгу, — это мать». По объяснению Брагина он рвался в Астрахань по зову сыновнего чувства. Что ж, возможно. Мать говорила дознавателю — она больна. Всегда больна и вроде бы всегда здорова — хлопоты по дому постоянно ставят ее на ноги…

Однако возможное и вероятное — слишком зыбкая почва для приговора. Да и «больная мать» — часто лишь ходовое объяснение самовольщиков. Не ухватился ли за него Брагин?

Помнится, кто-то из командиров метал в подсудимого настоящие громы. И к чести «громовержца» — справедливые. Брагин нес службу спустя рукава, сиживал на гауптвахте и не стыдился, а, пожалуй, гордился «званием» трудного нерадивого солдата. И потому, стоило допустить, что защита именем матери — ложь, как тотчас же рождалось твердое решение — тюрьма. А если правда?

И судьи решили — правда.

И еще решили — год дисциплинарного батальона.

Зал принял приговор приглушенным гулом одобрения. Зато заместитель командира части, завидев меня в штабе, взглянул неузнавающе и свирепо.

— В дисбат? — громыхал он. — От-то номер. Неужели не ясно, что Брагина не исправишь и за пятнадцать лет тюрьмы. Шлак!..

Для суда приговор — это последняя глава уголовной истории: книга об одном преступлении закончена.

Для «героя» же судебного повествования приговор только веха. За ним — новая полоса жизни.

Судья не наблюдает этой полосы жизни. Впервые он встречает человека в суде, и там же эта встреча заканчивается. Другого обязательного для них свидания закон не назначает. Сами же судьи такие свидания назначают редко. Брагин попал в это «редко».

После суда мы не раз встречались с ним.

Время шло. На тощеньком деле Брагина после двух циферок — номера следственного и номера судебного — чья-то рука вывела третий — архивный. Брагин уже закончил срок в дисбате и снова служил там же и тем же, что и до судебного решения, а во мне все еще жила настойчивая потребность видеться с парнем. То, что я делал для него (и, кстати, через него), увлекало меня и награждало чувством удовлетворения. И случилось же — Брагин опять ушел в самоволку.

Произошло так.

Даже после дисбата Брагин был неловок, вахлаковат, не очень-то усерден на занятиях. Естественно, ему хотели придать побольше настоящего воинского «лоска». Чтобы и шажок, и заправочка, и лихость, и уставная норма. А пока дважды откладывали его увольнение в город.

— Ты еще не солдат, а мешок, — не сдержался как-то один из начальников Брагина, самый малый и самый неотступный. — Не видать тебе увольнения и на этой неделе.

— Мешок? — хмурясь, переспросил Брагин и в тот же день с дорогой папиросой в зубах, без пилотки — пилотка сунута за ремень, был задержан патрульными на людном городском перекрестке.

Командир еще не решил, что делать с ним, — Брагин снова без спросу ушел в самоволку.

Я заспешил в военный городок.

Брагин лучше других знал: две недозволенных отлучки — это снова суд. Какой же соблазн поманил его столь неотвратимо, если ни позор, ни осуждение коллектива, ни горе матери, ни трудные слова перед теми, кто ему верил, если ничто в мире неспособно было набросить узду на его намерение?

Я вез с собой сложное чувство недоумения, обманутости, горечи — и с ним же вернулся обратно.

— Будем судить, — твердо и бескомпромиссно заключил командир части.

— Где и когда? — Я извлек из Кармана блокнот, выражая готовность записать дату и место предстоящего процесса.

В ответ — улыбка. Мудрая, с озорнинкой.

— Где? Где!.. Не торопите событий…

Уже вскоре какой-то случайный повод снова привел меня в тот же военный городок, и нетрудно понять — первое, что я сделал, это направил свои стопы к командиру части, в которой служил Брагин.

Командир части не был кабинетным затворником. Я не застал его.

— Ушел на плац, — объяснил дежурный по штабу и поглядел на часы. — Правда, давненько.

На асфальтовом прямоугольнике плаца, мутно посвечивавшем на солнце, маршировали колонны, шеренги, одиночки. Разноголосо, то здесь, то там звучали короткие команды.

— Командир части? — переспросил офицер. — Был. Был и ушел. В технический класс, как я понял.

В техническом классе: «Был и ушел в автопарк». Из автопарка — в клуб, из клуба — в партбюро.

Я так и не настиг командира части — он укатил куда-то на автомобиле, а потому не узнал ничего нового о Брагине. Хождение по подразделениям, однако, принесло плоды, пожалуй, куда более щедрые, чем то, за которыми я охотился. Я открыл великолепие слаженный армейский коллектив. И превосходного командира. Он всюду поспевал, оставляя после себя огонек воодушевления и деятельности, что так дорого в любом деле.

Вместе с впечатлениями о коллективе пришло совсем неожиданное: «Значит, все в порядке. Все будет в порядке». Это относилось к Брагину, к будущему этого трудного, неуравновешенного парня.

Вечером в части было отчетно-выборное партийное собрание. В перерыве я подошел к командиру.

— Очень кстати, — сказал он, протягивая руку. — Вы хорошо помните первое дело Брагина? Да? А фамилию Ионова? Она никогда не всплывала?

— Ионов? Нет. Он что, подстрекал солдата к отлучкам?

— Подстрекал, — с загадочным видом подтвердил комчасти. — Только живет этот Ионов в Астрахани… И понимаете? Не пишет человек писем, не передает наставлений через других, а на вот — толкнул парня сбегать без спросу в город.

Я не помню ни точных слов, ни поворотов этого разговора. Помню суть.

В первую самоволку Брагин ушел «просто так». Наскучался по шуму вечерних улиц. И еще — в пику несдержанному сержанту: «Увидишь, какой я мешок!» Целью второй — были книжки по радиоделу. «Суда не миновать, так хоть в дисбат с книжками». Не очень-то умно. Два груза всегда тяжелее одного. Строже ответ, горше судьба. Беседа командира части с солдатом поначалу не складывалась. Солдат замыкался, угрюмо сопел, больше молчал и отчужденно думал, чем говорил. Но вот как-то случайно разговор коснулся радиодела, и Брагин посветлел, улыбнулся. И непроизвольно, само собой назвал имя Попова.

Кто не жил под властью всепоглощающего увлечения, в чьей жизни не было настоящего кумира, кто не мечтал жить, смеяться, ходить по земле точно так, как живет и делает он — живое воплощение какого-то особенного умения и таланта? Кумиром Брагина-школьника был астраханский инженер Борис Петрович Ионов. В домашнюю мастерскую инженера Брагин попал после какой-то его шкоды, при обстоятельствах весьма странных и позднее напрочь забытых. Пилил железо, паял, резал вместе с такими же мальчишками. Что-то никак не выходило, что-то получалось сперва плохо или очень плохо, но несовершенного создания касался Борис Петрович, и оно, конечно же, делалось совсем другим.

Увлечение радиоделом крепко засело в парне. Он и на действительной пытался мастерить, паять, резать, что-то придумывать. Только здесь это шло уединенно, одиночно, на дистанции от коллектива. «Сам себе велосипед», — шутил Брагин. Эта шутка была горькой.

— Напрашиваются две вещи, — заключил командир части. — Первое — от суда воздержаться, а за самоволки — баня, общественная взбучка. Соберем людей, и это будет хороший макаренковский «взрыв»… Второе — поддержать увлечение радио. До сих пор увлечение отдаляло Брагина, теперь оно должно приблизить и к коллективу, и к службе…

— Для этого необходим настоящий Ионов…

— А Барахта? У нас же есть майор Барахта!..

Два чудодейственных воспитателя — школа коллективизма и школа труда. Коллектив сможет постоянно излучать на Брагина энергию внимания и требовательности. Со вторым — сложнее Будет ли Барахта в жизни солдата вторым Ионовым? Завоюет ли его сердце?

Я решил поговорить с Брагиным. О чем? О горечи, которую он принес — грошовые обещания, обман, форс. То, что на место суда встанет коллектив, — не прощение. На доверие надо ответить.

И еще. Говорил о Барахте.

Кумиров не назначают и не дают. Их выносит на гребне сама жизнь и ставит нам в образец. Я опасался, что Брагин может не понять, а отсюда и не принять наставничества Барахты — человека умного, наблюдательного, очень тонкого знатока радиотехники, но превеликого молчуна. Нещедрый на похвалу, на внешние знаки внимания, он мог, как мне казалось, отпугнуть «подопечного».

Воспроизводить мой разговор с Брагиным, очевидно, не имеет смысла. Замечу лишь, что он был трудным, кратким и, как я вижу сейчас, небесполезным. К тому времени командир части уже поручил Барахте позаботиться о том, чтобы в свободное время Брагин мог заниматься радиоделом. В парне сияла, светилась настоящая живинка.

Надолго ли? — думал я после беседы. — Очень уж неустойчив хлопец в своих увлечениях. В гражданке спал и видел себя на цирковой арене. При случае поступил в цирк на такелажное амплуа. Пригляделся — и крест на карьере циркача. Потом — идея бороздить моря и океаны… Тельняшка, бескозырка, полубак, шканцы… Чуток поплавал матросом на спасательном судне — разочарование. В армии пробовали «завлекать» парня акробатикой. Начал с огоньком, кончил тем жег «А ну ее к черту. Скукота!» Не получится ли так и с радиотехникой?

Новая встреча. Брагин выглядит вялым, живинка не играет, не светится. Я делаю вид, что не замечаю этого огорчительного состояния.

— Как служба, Брагин?

— Да неплохо, товарищ подполковник. Вот только третьего дня перед отбоем…

— Знаю, знаю.

— Не пошел на ужин и получил замечание… Во как хотелось, чтобы приемник заговорил, — он делает жест, означающий «под завязку». — Менял лампы, проверял напряжение. Молчок, могила.

— Так и не получилось?

— Почему не получилось? С чужой помощью только…

— Кто ж помогал? Барахта?

— Не… хлопцы. Майор молчит.

— Я ж говорил…

— Помню. Правда, книжки дает, — он делает паузу и уточняет. — Книжки дает хорошие…

Потом еще одна встреча.

Брагин перегорел, пообвык. В облике его заметно прибавилось хорошей воинской ладности.

— Майор требует мастерить от себя, — с ходу выкладывает он первую новость. — Что-нибудь свое. С пользой для войск… А приемники, говорит, это вроде бы детская хворь. Все пацаны хворают коклюшем, все парни ладят приемники и пишут стихи…

— Он прав, конечно.

— Я тоже так думаю.

— И все-таки чем-то ты недоволен?

— Борис Петрович давал каждому хлопцу задание. А у майора заданий не водится Ищи, говорит. Если не потянешь, тогда, дескать, можно подумать и о задании.

— Ну и как? Ищешь?

— Да есть одна мыслишка.

Нет правил без исключения. Кумиров выносит на своем гребне сама жизнь — это правило. Барахта — исключение. Назначенный в наставники, он стал властителем дум, любимцем солдата. Конечно, он остался при этом молчуном, превеликим молчуном, но солдат и офицер понимали друг друга с полуслова, и, собственно, лишь полслова им и надо было для службы и дружбы.

Летом в Доме офицеров была устроена межгарнизонная выставка лучших рационализаторских работ. Первые экспонаты размещались в гулком спортивном зале, после чего выставка по ступенькам сходила в роскошный старый сад. Стенды и столики белели меж древних лип и каштанов.

У одного из таких стендов я увидел Николая Степановича Барахту. Он стоял спиной ко мне и что-то говорил группе солдат. Завидев меня, кивнул и тут же, как только люди отхлынули от его стенда, заговорил о Брагине:

— Здесь выставлены его придумки. Не видели? О! Совсем, совсем неплохо. Специалисты считают, что его переговорное устройство лучше заводского.

Такого количества слов подряд Барахта при мне никогда не говорил. Чтобы подзадорить его, я принял вид скучающего скептика.

— Ну, так-то уж и лучше?

— Лучше.

Потом я осматривал и трогал брагинские «придумки», а Барахта говорил и говорил о своем воспитаннике. Я уже знал, что Брагин стал комсомольцем, отличником боевой и политической учебы, что в канун Нового года его в порядке поощрения отпускали домой на побывку, но вот о преимуществах сконструированного им переговорного устройства слышал впервые. Установленное в машине командира части, оно прошло испытания на полях учений и после еще много месяцев действовало надежно и безотказно.

— Полупроводники! Вы понимаете? Соль нашего века.

— А где же сам Брагин?

— Я отправил его по делу. Хотите встретиться? Побродите пока по выставке, он найдет вас…

Брагин нашел меня, и мы долго сидели на скамье под каштанами.

— Значит, скоро домой? — спросил я. — Ты, очевидно, знаешь, что год дисбата тебе зачтен в срок действительной. Есть приказ.

— Знаю. Только вот никак не сделаю выбора. И по родным скучаю и тут прирос. И в Астрахани — дом и здесь — дом. Может, останусь на сверхсрочную. Не решил еще, но, кажется, останусь.