В те дни военный трибунал Красноярского гарнизона помещался в одном здании с управлением коменданта. В полдень 16 октября 1941 года я поднялся по лестнице на второй этаж. Впереди по коридору двое патрульных вели невысокого широкогрудого морячка в мокром бушлате, густо заляпанном грязью и листьями. Морячок нестеснительно горланил «Скакал казак через долину» и с потешной старательностью «ловил» пол ногами. Рука одного патрульного была неумело обмотана белой наволочкой, обильно пропитанной кровью.

У дверей с дощечкой «Военный комендант» морячок откачнулся, привычно оправил полу бушлата.

— А я не боюсь. Н-не боюсь. Слышь? Н-не боюсь…

Сверххраброе «не боюсь» было обращено к патрульному с обмотанной рукой.

Как только открылась дверь кабинета, он высоко поднял ногу в гусином шаге и заорал пуще прежнего:

— Смр-р-но! Матрос Портнягин принимает п-парад!

22 октября дело Портнягина слушалось в трибунале под моим председательством. Подсудимый был тих и грустен. Рассказывая, он поминутно трогал на лице марлевую заплатку, словно боялся, что она исчезнет, и глядел не на судей, а мимо них, на дверь, через которую то и дело входили свидетели.

О своих похождениях он доложил правдиво и поразительно памятливо.

Служил на боевом корабле Тихоокеанского флота. 19 мая, за месяц до войны, подрался на танцевальной веранде и был списан на берег. В начале октября с командой таких же, как он, по собственному выражению Портнягина, «просоленных пехотинцев», следовал в распоряжение одного морского начальника. Остановка в Красноярске. Знакомство с Люсей, черноокой задорной девчонкой. «Влюбился с первого взгляда». За разговором отстал от поезда. В течение суток — дым коромыслом, гульба в случайной компании. Еще «под турахом» метнулся на вокзал. Чтобы быстрее догнать команду, пытался сесть на товарняк, следовавший через Красноярск без остановки. Сорвался. Вот доказательство — марлевая нашлепка, разводы мазута на коленях. При задержании патрульными — артачился. Когда вели в комендатуру, какой-то гражданский, уступив дорогу конвойным, кинул ему вслед: «Кому война, а кому — гульба и дезертирство». Задетый обвинением в дезертирстве, рванулся к обидчику, но патрульные схватили «под локотки». Снова рванулся, а когда один из патрульных повис на нем, роняя винтовку, подхватил ее, вскинул, выстрелил в небо. «Я тебе покажу дезертира!» Хотел бабахнуть еще разок, но патрульный, вот этот, с перевязанной рукой, сцапал винтовку за ремень. Началась возня. Ладонь красноармейца заскользила по штыку, и как-то неожиданно для всех загремел еще один выстрел.

И вот роковая концовка — свидетельство судебномедицинского эксперта:

«Патрульному причинено огнестрельное ранение левой руки с повреждением пястнофаланговых сочленений 1 и 2 пальцев».

Суд шел в крохотном зальчике военного трибунала, помещавшемся на третьем этаже. Сюда редко заглядывали праздно любопытные, а на этот раз их не было и вовсе. Прямодушие подсудимого, с которым он неторопливо повествовал о случившемся, сообщало процессу ровный, деловитый характер. Однако в конце заседания все пошло иначе.

Одним из народных заседателей был младший политрук Батышев. Безукоризненно выбритый, свежий, в хорошо отутюженной шерстяной гимнастерке, он сиял и сверкал пуговицами, лаком оранжевых ремней, создавая впечатление щеголеватого тыловика-штабиста. Но тыловиком он не был. Лишь несколько дней назад Батышев вернулся из-под Киева и теперь проходил службу на призывном пункте военкомата.

Он сидел чуть боком к столешнице и, казалось, скучал, забавляясь спичечным коробком, — открывал, закрывал, ставил на попа, на ребро. На мое обращение, имеет ли он вопросы к подсудимому, Батышев ответил утвердительным кивком, но какое-то время еще сидел молча и отрешенно.

— Не ту кровь пролил, Портнягин, — заговорил он наконец тихо и медленно.

— А вы? — раздувая ноздри, насмешливо кинул в ответ подсудимый. — Вы там были?

Краска схлынула с лица Батышева. Он заговорил еще тише, еще медленнее.

— Ты думаешь, я так и родился с пустым рукавом? — Он отстранился, будто хотел высвободить из-за стола обрубок руки, и тут же придвинулся обратно. — Воевать надо!

Спичечный коробок кувыркнулся, запрыгал по столешнице.

— Знаю. Пошлите на корабль.

— В пехоту!.. В штрафную часть! Корабль ты заляпал грязью.

— Ничего я не заляпал. — Портнягин ловил ртом воздух. — Есть пехота в тельняшках. Пошлите в ту, которая в тельняшках…

— Болтун. Бакалейщик. Торгуется, как цыган на конном базаре.

Я тронул младшего политрука за локоть. Он явно забывался. Батышев покивал мне, поморщился.

— Извини, браток, — сказал он Портнягину. — Но слово — в силе. На корабль только через пехоту.

Все это далеко выходило за пределы форм и правил судопроизводства. Я объявил перерыв.

Вскоре судебное разбирательство было возобновлено, а в совещательной комнате я заметил Батышеву, что его резкость меня очень удивила.

— Прошу извинить, — просто сказал он. — После ранения я и сам не в восторге от собственной выдержки.

— Но это не все. Вы поспешили выдать подсудимому вексель.

— Относительно отправки на фронт?

— Да.

— Другого решения быть не может.

— Вы же сами отметили — Портнягин пролил кровь. Не ту кровь…

— Портнягин делал все, чтобы догнать команду.

— И все-таки он был вне команды более суток.

— Как хотите, но там он нужен.

На этом месте в разговор вступил, третий судья — пусть он условно именуется в нашем повествовании капитаном Рябкиным.

Деланно собрав на лбу морщинки, Рябкин простодушно улыбнулся сначала в мою сторону, потом в сторону Батышева.

— А нам не накапают за такое решение?

Батышев поглядел на него долгим сожалеющим взглядом и, хмыкнув, стал закуривать. Рябкина это задело.

— Что бы вы сказали, если бы пострадавший был вашим сыном?

— По-моему, это несерьезно, — сказал Батышев, глядя на меня. — Предлагаю голосовать. Я за направление парня на фронт.

Раскуривая папиросу, он подошел к окну и замер, глядя на шумную хлопотливую улицу. Вся его фигура дышала страстной и, пожалуй, злой убежденностью.

Мы решили так, как предложил Батышев. Матрос был наказан лишением свободы с отсрочкой исполнения приговора до окончания войны. В последних строках решения говорилось.

«Портнягина направить в Действующую армию. Если Портнягин в составе Действующей армии проявит себя стойким защитником СССР, то по ходатайству командования части он может быть вовсе освобожден от наказания, назначенного по настоящему приговору».

На другой день, 23 октября, я вызвал машину, чтобы отправиться на пересыльный пункт и уже в другой обстановке, проще и доверительней, объяснить Портнягину смысл нашего решения. Такого характера встречи были обыкновением и гордостью трибунальцев.

— Стоит ли? — засомневался Батышев. — Парнишка прямой, капризный… Чего доброго, истолкует наши благие порывы как ненужное назойливое няньканье. — И тут же озорно прищелкнул пальцами. — Впрочем, идея. Я мог бы рассказать хлопцу одну любопытную историю. Что скажете, если я заменю вас в этой беседе?

Не знаю, что именно говорил Батышев осужденному. Их уединенное свидание состоялось тотчас же, а уже вскоре Портнягин убыл на фронт.

Прошло больше года. К той поре я был переведен в Новосибирск на должность члена трибунала военного округа.

Как-то с юга, труднейшим маршрутом через Каспий к нам прибыл очень вместительный неуклюжий сундук с имуществом прифронтового трибунала — скатерти для судейского стола, настенные часы, письменные приборы из черного мрамора, а на дне — морские брезентовые мешки со связками судебных дел. Упорядочение прибывшего архива было поручено моему сослуживцу по Красноярску — судебному секретарю А. В. Лобачеву.

— Интересная новость! Читайте! — в крайнем возбуждении ворвался он ко мне в тот же день с тоненькой синей папкой. — Помните?

И он сделал движение, каким Портнягин проверял на лице марлевую заплатку.

Я прочел: «Дело о снятии судимости с рядового Н-ской части Портнягина Григория Алексеевича».

Это на обложке. А вот что в протоколе:

«Портнягин находился в роте автоматчиков с декабря 1941 года. За этот промежуток времени он проявил себя храбрым и беззаветно преданным нашей Родине бойцом, 27 и 28 января, в бою Портнягин огнем своего автомата уничтожил трех фашистских солдат. Когда подразделение стало отходить, он под огнем противника вынес раненого товарища вместе с оружием. В последних боях с 5 по 11 февраля он также выделялся смелостью…»

«Где он теперь? На корабле?» — подумал я, дочитав последнюю строку, и в моей памяти возник Батышев, его тонкая поджарая фигура у окна, сама страсть и порыв, и я от души пожалел, что не мог тотчас же поделиться с ним радостной вестью о Портнягине.