Я возвращался в Новосибирск из Белокурихи — известного сибирского курорта. Был май. Утро.

Наш автобус катил по гладкой, чуть смоченной дождем степной дороге. Ветерок, залетавший в окно, наносил запахи весенних трав, мокрой земли и особой, непередаваемой свежести раннего утра. Справа начиналась заря, светлело и краснело небо, а слева — в темном ночном углу еще плыли над землей редкие клочья тумана. Когда автобус останавливался, было слышно, как в нескольких шагах от нас «ковали» перепела.

Я устроился в глубине автобуса, и поэтому все пассажиры были у меня на виду. Многих клонило ко сну, некоторые разговаривали, тихо, полушепотом. Впереди меня сидел юрисконсульт одного машиностроительного завода, с которым я был шапочно знаком, а рядом с ним — молодой инженер-горняк, с золотыми звездочками в темных петлицах.

— Как это ни странно, — заговорил юрисконсульт, — но в нашей среде — в среде юристов, адвокатов, а иногда и в среде хозяйственников — можно еще услышать дикое выражение: «выиграл дело», «выиграл иск» или наоборот: «проиграл дело», «проиграл иск»… Признаюсь: меня это крылатое выражение обижает. «Выиграл!»… Что это — на ипподроме или за карточным столом? Хотите, я расскажу, как я однажды «выиграл», — он подчеркнул это слово иронической интонацией, — одно очень принципиальное дело?

Приведу его рассказ. Дело было действительно принципиальное. И председательствовал по нему, как потом выяснилось, Елизарьев.

— Было это совсем недавно, — рассказывал юрисконсульт. — Утром, в десятом часу, звонок из народного суда, — просят юрисконсульта. Подхожу. «Петр Петрович? Не забыли, что завтра слушается одно ваше дело?» — «Помилуйте, отвечаю, помню превосходно». А секретарь продолжает: «Мне поручено передать вам одну важную просьбу. Когда пойдете к нам, захватите для народного судьи две металлические детали, первая — «1-КСН», вторая — «1-6К8». Слышите?» — «Слышу», — отвечаю, но сам в полном недоумении: зачем эти металлические детали понадобились вдруг народному судье? Не удержался, спросил. И получаю в ответ: «Узнаете, не волнуйтесь». Ответ, казалось бы ясный — не волнуйтесь, но со мной произошло как раз обратное. Словом, я вылетел из тележки на целый день. А почему, вы сейчас поймете…

Дело, по которому мне предстояло выступить, было чрезвычайно простым… Ларионов, директор нашего предприятия, имея указанно из Москвы о сокращении управленческого аппарата на одну штатную единицу, уволил инженера Бурова, работавшего в плановом отделе. И вот Буров судился с нами, утверждая, что его увольнение необоснованно. При чем же, спрашивается, металлические детали «1-КСН» и «1-6К8», тем паче, что Буров не имел к ним никакого отношения?

В полночь я отправился к Ларионову. Доложил, что завтра будет рассматриваться дело по иску инженера Бурова, и тут же добавил, что народный судья почему-то интересуется двумя металлическими деталями, которые и просит доставить в суд.

— Какие ж это детали? — хмуро спросил директор.

По тону, каким были сказаны эти слова, я вдруг почувствовал, что «любознательность» народного судьи не совсем праздна, и, достав из кармана записную книжку, стал называть номера деталей.

Вы не знаете Ларионова, и поэтому я обрисую его в нескольких выражениях… Это любопытный человек, полный самых неожиданных противоречий. Говорили, что в свое время он был душевным, отзывчивым, был горяч в работе, предприимчив и даже прямодушен, хотя в последнее я совершенно не верю. Но должности меняют нрав. Переменился и Ларионов. В последнее время он отяжелел, зазнался, ему уже казалось, что в машиностроительном деле он достиг вершины, главной, недосягаемой для других. Его автомашина каждый день пробегала мимо цехов руководимого им завода, но в них он почти не бывал. Со временем он стал болезненно осторожным, перестраховывался в смешном и ничтожном, и когда в многотиражке появилась меткая, я бы сказал, удивительно меткая и острая басня под заголовком «Крот-перестраховщик», все мы решили, что крот — это Ларионов…

Но об этом позже.

Возвращаюсь к разговору о деталях.

Я не видел лица директора, называя ему детали, так как в этот момент глядел в записную книжку, но, подняв глаза, заметил на его лице смятение и растерянность.

Он повернулся к окну, для чего нетрудно было найти резонное объяснение, и заговорил подчеркнуто-твердым голосом:

— Вы должны непременно выиграть это дело. Можете проиграть все остальные, которые у вас есть в производстве, но это должны выиграть. Во что бы то ни стало! А детали надо выписать со склада, вы их сами захватите…

В народном суде меня подкарауливали новые сюрпризы Секретарь суда, общительная, расторопная девушка, принимая от меня детали, которые я предварительно упаковал в газету, шепнула мне, что исковая претензия Бурова будет рассматриваться не народным судом, а областным, который, по ее словам, принял это дело к своей подсудности, и, во-вторых, на стороне истца намерен выступить прокурор.

Вам, может быть, не совсем ясно, почему это прокурор оказался на стороне истца. Объясняю. В статье 2 гражданско-процессуального кодекса сказано, что прокурор вправе вступить в дело в любой стадии процесса, если этого требует охрана интересов государства или трудящихся.

Я не случайно цитирую эти слова.

Прокурор решил выступить на стороне Бурова, а не на стороне машиностроительного завода. И, таким образом, одним этим фактом он как бы сказал, на чьей стороне государство, его интересы, а где нарушение этих интересов, попрание их. Это еще не означало, разумеется, что позиция прокурора должна была остаться неизменной или что суд обязан был согласиться с ним. Но, зная прокурора Прохорова, я понимал, что он не станет хлопотать попусту и не вступит в дело по зыбким, шатким основаниям.

Я сделал для себя вывод: значит, я еще не знаю всего, что бы надо знать по этому делу.

Началось заседание. И — тоже сюрприз. Исковое заявление Бурова, подшитое в папку судебного дела, было очень кратким: он считал, что уволен неправильно, далее следовали два-три малоубедительных мотива — и в завершение просьба: «Прошу восстановить на работе». Идя на суд, я получил копию предписания из Москвы: сократить одну штатную единицу, копию ларионовского приказа и еще две каких-то бумажки. Вот и все, что служило для меня материалом, рисовавшим картину увольнения Бурова. Надо ли говорить, что картина эта не очень-то поражала богатством красок.

Игнатий Буров был хорошим парень. Мне нравились в нем творческое беспокойство ума, рассудительность, энергия, трудолюбие и, наконец, искренность — искренность в большом и малом. Словом, внутренне я был на его стороне.

То, что я услышал на суде из уст Бурова, удивило и встревожило меня.

Выяснилось, что лишь накануне из аппарата заводоуправления был уволен Быховский, сотрудник планового отдела, неделю назад назначенный вместо Бурова на его должность. Что же получилось? Сначала увольняется Буров — увольняется по сокращению штатов, а потом с этой же должности увольняется Быховский, как это видно из приказа, за проступки, которые он совершил еще до того, как был назначен в плановый отдел. Значит, увольняя Бурова, директор уже знал, что Быховский — кандидатура временная, что он тоже будет уволен, и, следовательно, задерживал его увольнение лишь для того, чтобы вышвырнуть Бурова.

— Я спрашиваю — говорил Буров на суде, — почему Ларионов уволил меня, заменив человеком, которого он в душе, в сознании также уволил. В чем дело, почему это произошло? Здесь серьезные причины — я уволен за критику.

— В чей же адрес? — спросил председательствующий.

— В адрес директора завода.

— Может, расскажете вкратце, за какую именно критику?

Буров ответил не сразу.

— Я хотел бы сказать это в лицо Ларионову.

Прокурор заявил ходатайство.

— Чтобы проверить заявление Бурова, — сказал он, обращаясь к суду, — нам необходимо задать и решить четыре вопроса. Первый — действительно ли истец хороший работник. Для этого я прошу суд вызвать и допросить в качество свидетелей начальника планового отдела и начальника диспетчерской группы… Дальше. Нам надо установить, действительно ли вчера состоялось увольнение Быховского и действительно ли по тем основаниям, о которых здесь сказал истец. Поэтому я ходатайствую о допросе в суде Быховского как свидетеля. Дальше. Суд будет интересоваться, по чьей именно инициативе был уволен истец. Я прошу приобщить к делу хранимое в заводоуправлении заключение отдела кадров, рекомендовавшего уволить Быховского, а не Бурова, с категорической на этом заключении резолюцией Ларионова: «Увольняйте Бурова. Я знаю, что делаю». И, наконец, последнее — по счету, а не по важности, — действительно ли инженер Буров критиковал директора завода. В этой связи я прошу пригласить в суд Ларионова.

Ходатайство прокурора было удовлетворено, и председательствующий объявил перерыв.

Весь перерыв я простоял у окна в коридоре. На улице бушевала гроза. Она сорвалась внезапно при полной тишине и вовсю хозяйничала теперь на улице.

«Тем более не приедет, — решил я о Ларионове, — его и в хорошую погоду из кабинета не вытащишь».

Но я очень хотел, конечно, чтобы он приехал.

Я не видел теперь и малейших оснований для отказа Бурову в его иске о восстановлении на работе. Больше того, я был возмущен поведением Ларионова. Совесть побуждала меня признать этот иск. Но мог ли я это сделать? В доверенности заводоуправления не было сказано, чтобы я имел право отступить от воли администратора. Больше. Я был связан прямой категорической директивой Ларионова — «Проиграйте все дела, но это надо выиграть!» Где же выход? Наиболее резонным решением было поехать и уговорить его согласиться с иском Бурова, но я хорошо видел, насколько наивной и несбыточной была такая затея.

Оставалось ждать Ларионова — пусть сам отстаивает свою линию. Но время шло, ни Ларионов, ни другие представители предприятия не появлялись, и я решил отвести себя, позвонив об этом в заводоуправление. На мой звонок отозвался коммерческий директор, он почему-то довольно спокойно принял мою «отставку» и обещал тотчас же «передать портфель» другому.

И вот примерно через полчаса в судебном зале показался толстый спокойно-добродушный человек в очень просторном парусиновом костюме.

— Сюда, кажется, — громко сказал он, нисколько не смущаясь тишиной и официальностью судебного зала.

Это был Матушкин, ответисполнитель одного из отделов заводоуправления, великий службист и великий умелец находить тайную тропу к самому черствому начальническому сердцу. Он явился с форменным мандатом и должен был выступать вместо меня.

Собрались свидетели, и процесс возобновился. Я остался в зале. Нетрудно понять, что я был захвачен перипетиями этого процесса, — это были моя первая самопроизвольная «отставка» за долгие годы работы юрисконсультом.

Появился вскоре и Ларионов, — мое предположение оказалось ошибочным.

Опускаю мелкие подробности и перехожу к речи Бурова — той, которую он хотел произнести в лицо Ларионову. Начал он с того, что директор, по его мнению, не видит в себе недостатков, не прислушивается к людям и что успехи и недостатки завода он измеряет не государственными, а личными масштабами: «узко и криво». Когда Буров закончил, председатель попросил его сообщить суду конкретные факты, на которые он опирается, добавив, что общие выводы суд сделает сам.

Буров перешел к фактам.

Факт первый. В многотиражке завода была напечатана басня под названием «Крот-перестраховщик». Басню писал Буров, но своей фамилии под ней не поставил. Художник нарисовал к этой басне хорошую карикатуру, и, видимо, поэтому у витрины сразу же собрался народ. В толпе стали называть имя Ларионова. В тот же день Ларионов при встрече с Буровым дал ясно понять ему, что он знает, кто автор басни, и не потерпит подобной критики.

Факт второй. Через месяц Буров выступил с критикой руководства на производственном совещании. Он говорил, что радоваться выполнению плана заводом наивно, так как план явно занижен. При этом он привел такие данные. В октябре прошлого года на общезаводском стахановском слете было сделано много ценных, деловых предложений. Исполнение этих предложении открыло бы перед заводом большие производственные возможности. Внешне Ларионов был на стороне новаторов, он жал им руки, обещал поддержать их почин, но слет закрылся, и обо всех предложениях забыли. На производственном совещании Буров поднял также вопрос об антигосударственной практике. Он рассказал о нескольких случаях, когда по распоряжению Ларионова складские помещения завода переполнялись ненужными деталями. Ларионов, присутствовавшим на совещании, не ответил на эту критику. Но на другой день он неожиданно появился в плановом отделе. «Существует критика, и существует крик, Владимир Алексеевич, — подчеркнуто громко сказал он в беседе с начальником отдела. — Критика помогает делу, а крик портит людям кроль и дело губит». Когда директор ушел, Владимир Алексеевич сказал Бурову: «Плохи ваши дела — директор готов съесть вас с потрохами».

Ларионов несколько раз прорывал речь Бурова, выкрикивая с места:

— Демагогия! Ложь!

В конце концов Елизарьев вынужден был сделать ему строгое предупреждение.

После второго, на этот раз короткого перерыва директору завода задавал вопросы прокурор.

— Остаются ли сейчас — после того, как суд допросил всех свидетелей и подробно разобрал дело, — остаются ли и сейчас в силе указания, которые были даны юрисконсульту: не признавать заявленного Буровым иска?

— Да, остаются, — подтвердил Ларионов.

— Считаете ли вы критику Бурова правильной?

— Частично — да.

— Хорошо. Попробуем теперь разговаривать с помощью наглядных пособий. — И прокурор, раскрыв портфель, извлек из него две металлические детали Они выглядели как слон и моська. Одна из них была велика и довольно примитивна по устройству, другая — мала и сложна.

— Для бесперебойной работы вашего предприятия вам крайне нужна вот эта малютка, — прокурор подбросил на ладони маленькую деталь. — А завод металлоконструкций предлагает вам вот эту. — Он постучал по большой детали. — И хотя вы не испытываете в ней нужды, вы ее берете. Зачем? Впрок? Так ведь?

Ларионов молчал.

— Подведем итоги. Вы завалили свои склады вот этой великан-деталью и в тоннах имеете сейчас металла больше, чем вам потребно для программы. А вот февральского плана не выполнили. Тут, надо думать, много причин, но в их числе — и отсутствие нужной вам до зарезу вот этой детали-малютки… Заводу металлоконструкций выгоднее, разумеется, делать большую и примитивную деталь, чем маленькую и сложную. Своей нетребовательностью вы поощряете этот завод к выполнению плана только по тоннажу, а не по ассортименту… И смотрите, что получилось: вы не справились с заданием потому, что ваши склады завалены вот этой громоздкой деталью, а где-то и кто-то не выполнил своего плана из-за ее отсутствия. И думаю, это вполне понятные вещи.

…Я не буду говорить о судебном решении по иску Бурова. Оно было таким, каким должно было быть. Я лишь скажу о частном определении… Частное определение обычно выносится не по главному, а по второстепенному вопросу. В нашем случае главным вопросом был вопрос об увольнении инженера Бурова с работы. Но ходом вещей центр тяжести переместился на другие вопросы. И вот частное определение суда прозвучало куда значительней, чем основное судебное решение. Суд определил: за очевидный зажим критики и за антигосударственное отношение к делам предприятия привлечь директора завода Ларионова к уголовной ответственности.

— Так я «проиграл» это дело, — закончил свой рассказ юрисконсульт. — В соответственной графе моего статистического отчета следовало теперь поставить единичку «проигрыша». Но вы понимаете, какая это нелепость?! Впрочем нелепостью надо считать и это выражение: «проиграл дело», «выиграл дело»…