Шестеро мальчишек — Приходько, Рублев, двое Мостовщиковых и Поскотин — «произвели набег» на временный склад горпищеторга, сколоченный на живульку из старых сосновых горбылей. Как большая топорно сработанная скворешня, он одиноко торчал за городом в ста метрах от речного причала. Мальчишки выбили два горбыля и, проникнув в хранилище, утащили 150 семипалатинских арбузов. На следующий день, утром, во дворе дома № 25 по улице Щетинкина шел пир горой. Из рук в руки гулял отмытый от ржавчины перочинный нож: здесь всякий мог ухватить увесистый кусок арбуза. В разгар «пиршества» во дворе появился милиционер. Он угрюмо козырнул и стал задавать ребятам вопросы.

Следствие по «делу о хищении 766 кг арбузов из временного хранилища горпищеторга» не потребовало и трех дней. Мальчишки во всем признались. Следователь Петров выделил правонарушителей-зачинщиков: четырнадцатилетнего Костю Мостовщикова, его закадычных дружков Поскотина и Приходько и всех трех привлек к уголовной ответственности. Остальные — воры «на подхвате» — были отпущены.

Накануне подготовительного заседания прокурор Носов выехал в служебную командировку, и дело докладывал Петров.

— А вы не замечаете одной несуразной вещи? — спросил его народный судья Старовойтов. — Принято говорить — нельзя удержать одной рукой два арбуза. А вот в нашем деле обвиняемые волокут по два десятка, и это никого не удивляет.

— Тут другое дело, товарищ Старовойтов. Они растащили склад в несколько приемов, — возразил Петров.

— Но где же краденое? Ведь для того, чтобы съесть все арбузы, надо по меньшей мере 400—500 ртов.

Народный суд обратил дело к доследованию. В его определении говорилось:

«Представляется маловероятным, чтобы трое обвиняемых совместно с Кузнецовым, младшим братом Мостовщикова — Юрием и учащимся ремесленного училища № 7 Рублевым, дело в отношении которых прекращено за второстепенностью их роли и по другим смягчающим их вину обстоятельствам, смогли бы в короткое сравнительно время перенести три четверти тонны арбузов, тем более, что дом № 25 по улице Щетинкина, в котором они живут, находится в полутора километрах от места, откуда они были похищены…»

Доследование началось с повторного допроса Мостовщикова. Рыжеволосый крепыш глядел на следователя безбоязненно, говорил твердо, не вилял и, казалось, был безразличен к впечатлению, которое производили его признания. Охотно отвечали его друзья. Томик следственного производства распух, оделся в новенькую панку, но загадочного узелка следователь так и не развязал: обвиняемые стояли на своем. Они как бы укрылись в крепости своих признаний, теперь идентичных в мельчайших подробностях, и были недоступны чужой воле.

Не имея возможности посоветоваться с прокурором, Петров отправился к Елизарьеву, работавшему в то время в соседнем участке.

— А, Зоркий глаз! — приветливо воскликнул при его входе Елизарьев.

— Не совсем зоркий…

— Да?.. А на фронте, помнится, ты не особенно отбивался от этого титула.

Ничего не ответив, следователь щелкнул замком портфеля.

— Определение остается невыполненным, — не сразу сказал он, извлекая следственное дело… — Дым и туман — никак не разберусь, куда пропали эти злосчастные кавуны.

— Ну, время еще не ушло… Кстати, какие побочные версии проверяло следствие?

— Исследованы две версии. Первая — кладовщик склада воспользовался фактом хищения и списал на малолетних правонарушителей то, что ранее украл сам. И вторая — после Мостовщикова и его компании в хранилище проникла другая, более опытная шапка воров, имевшая транспорт…

— А как ты смотришь на третью версию — в группе Мостовщикова было не шесть…

— А пятнадцать участников.

— Пятнадцать или двенадцать — дело не в числе. Дело не в том, сколько, дело в том — кто. Кто попал в руки следствия и кто вывалился из тележки. Слабые ушли или сильные, статисты и молчуны или воровские премьеры.

— Участие других лиц не исключено, но ребята замкнулись. «Шестеро».

— Допустим, это круговая порука, — слабые защищают сильных и видят в этом долг, героизм, подвиг.

— Допускал. Настраивал ребят на размышления.

Помолчав, следователь смущенно улыбнулся и поглядел на Елизарьева.

— Была у меня, Николай Александрович, одна чудаковатая мысль. И даже не чудаковатая… — Он поднялся с кресла, но тут же в волнении сел на подлокотник. — Хотел я снять шапку перед школой, поклониться и попросить помощи… Все обвиняемые сейчас на свободе — я об этом докладывал. И вот, как мне думалось…

— Думалось?

— Положим, так я думаю и сейчас… Представь — любимый учитель Мостовщикова, человек большой и доброй души, беседует с ним о круговой поруке. О блатной разновидности этой поруки… Нет, кажется, не то…

— А может — то, — неожиданно просиял Елизарьев. — Ей-богу — то.

В одной из классных комнат собрались три седьмых — «а», «б», «в». В больших окнах синело спокойное чистое небо, со двора доносились возбужденные голоса, ухал волейбольный мяч, а на реке, скрытой от глаз шеренгой подрезанных с макушек желтеющих акаций, кричал пароход. Все это напоминало о лете, и первые слова Мирона Васильевича ребята слушали рассеянно.

Костя Мостовщиков сидел на последней парте, полуобернувшись к Поскотину. Он косил мимо учителя пасмурным взглядом и время от времени перешептывался с приятелем. Приходько и Кузнецов слушали внимательнее других. Младшего Мостовщикова не было — он учился в 6 «б».

Разговор шел о дружбе и товариществе.

— Помните вечно живую речь Тараса Бульбы, речь-песню о братстве по душе, — говорил Рукавицын, оглядывая школьников блестящими выпуклыми глазами. — «Нет уз святее товарищества. Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы, любит и зверь свое дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови может только один человек…»

Мостовщиков поймал муху и щелчком послал ее в сторону Кузнецова. Тот отмахнулся, не поворачивая головы, и перебрался на другую парту.

Рукавицын сделал вид, что не заметил этой поспешной эвакуации, и, закончив мысль, спросил:

— Понятен ли мои рассказ, ребята?

— Не особенно, Мирон Васильевич, — сказал Мостовщиков, — нет примера.

— Хорошо. Я приведу пример.

При этих словах Мостовщиков откинул пятерней огненную прядь, усмехнулся. Поскотин уронил на грудь голову. Но Рукавицын заговорил о другом классе, приятели оживились: «Что ж, послушаем».

В седьмом «а» случилось чрезвычайное происшествие. Андрейка Торговников, грубый задиристый мальчишка, попеременно носивший прозвища Бутуза, Тузича и Тузенбаха, принес как-то в класс пачку нюхательного табаку. Пестрая наклейка соскочила с нее раньше, чем ребята успели сообразить, для чего это делается. А через несколько минут все в классе чихало, плакало, хохотало. Урок был сорван. Зачинщиков происшествия вызвали в учительскую. Все они хорошо знали, что табак принес Тузенбах. Но круг прикрыл Тузенбаха и вытолкал под удар Валентина Роскина, «маменькиного сынка», прозванного ребятами Баядеркой.

Произошло это так. Выручая Тузенбаха, ребята согласным хором заявили директору школы, что они не в состоянии объяснить, каким это чудом попал табак в класс.

— Ну, что ж, чудо так чудо… — согласился директор, — но остаток пачки передайте мне…

Зашмыгали распухшие носы. Потом из унылой шеренги вышел Валентин Роскин и протянул директору бумажный пакет.

— Хм, — удивился директор, внимательно оглядывая храбреца. — Не твой он?.. Я спрашиваю о табаке…

Роскин молчал.

— Чей табак?

— Может, Роскина, а может, и не Роскина… — принялся размышлять вслух Андрейка.

— А если определеннее?

— Табак принес я, — неожиданно для всех признался Роскин.

— Так ли это? — недоверчиво покосился на него директор.

Но Роскин, охваченный непонятным для ребят восторгом самопожертвования, цепко держался за свое признание и был отправлен домой до обсуждения всей этой истории на педагогическом совете.

Из учительской он вышел, высоко задрав голову. Герой! То-то будут теперь судачить ребята… Единственный сын Марии Вячеславовны Роскиной, инженера-строителя, он купался в безотчетном слепом материнском благоволении, был повелителем в доме и покорным плебеем в кругу сверстников. Он рос тихим непротивленцем, кротко сносившим обиды и тумаки. Ребята не любили его.

А теперь? О, теперь его уже нельзя будет упрекнуть в недостатке товарищества!

Дня через три Тузенбах отправился к Роскину. Тот сидел за столом и плакал. На вопрос гостя Роскин сказал, что вчера утром скорая помощь увезла мать в больницу.

— Приступ… Сильно плакала. — Он мазнул по глазам ладонью. — Картошки хочешь?

Какая тут картошка!

В тот же день Тузенбах признался директору, что табак принес он.

…Об этой истории и рассказал Рукавицын семиклассникам.

— Отец Роскина пал смертью храбрых… — говорил он в притихшей комнате. — Сейчас ваш товарищ едва не лишился матери. Кто выиграл от нечестности Торговникова, поддержанной круговой порукой?

После собрания Мостовщиков остановил и коридоре Тузенбаха и, подойдя к нему вплотную, презрительно кинул:

— Эх ты, цуцик!

А вечером в усадьбе № 25 по улице Щетинкина собралась «шестерка». Тайное совещание проходило в старом сарае и продолжалось не менее получаса.

На следующем допросе ребята рассказали Петрову, «как все было на самом деле». Арестованный в тот же день шофер II класса Потапов признался, что кража арбузов из хранилища горпищеторга была совершена им.

Вот некоторые подробности.

Потапов, именуемый и ребячьем кругу дядей Лешиком, был их кумиром. Он носил «настоящий капитанский» китель из тонкого черного бостона с дорожками золотых форменных пуговиц. Его крепкие руки, холеная каштановая борода, длинная прямая трубка и особый непередаваемо приятный запах хорошего «морского» табака твердо указывали на то, что дядя Лешик мог бы водить что-нибудь и посолиднее, чем обыкновенная трехтонка. Взрослея, мальчишки поняли, что китель, табак и борода были выражением слабости Потапова к форсу и шику, но любимцем двора он оставался и после этого огорчительного открытия. Некоторое время дядя Лешик водил красный автобус, потом машину такси, а с лета 1955 года перебрался на самосвал. Говорили, что он работал на строительстве Новосибирской ГЭС. Ребята бывали на песчаной косе, видели богатыри-самосвалы, наперебой, с горящими ушами, спорили, увезет ли такая машина «за один пых» контору строительного участка, и только потому, что они так спорили, фигура дяди Лешика становилась особенно значительной.

По воскресеньям мальчишеский любимец выходил во двор с баяном, еще на лестнице наигрывая веселую польку, и чуть пьяненький, улыбающийся, устраивался с ребятами в холодке, по обыкновению на дощатом скате кочегарки.

— Сормовскую, — летело со стороны.

— Варяга.

— Подгорную.

Дядя Лешик жмурился в довольной улыбке.

В одну из таких встреч Потапов предложил:

— А что, ребята, не махнуть ли нам на Обь…

— Зачем, дядя Лешик? Вода-то холоднючая.

— Полежим на солнышке… А может, какой храбрец и купнется…

Все оказались храбрецами, и через час, трясущиеся, с серыми лицами, мальчишки из дома № 25 роились вокруг дяди Лешика, степенно посапывавшего своей знаменитой трубкой. Он лежал под сосной, закинув руки за голову.

— Поедемте, ребята, за арбузами, — ленивым голосом предложил он.

И так как никто не ответил, повернулся на бок.

— Ну, как ты, Еза?

Еза Кузнецов благодарно расхохотался — очень смешная шутка, — но практичный Поскотин, обжора и лакомка, спросил на всякий случай:

— А вы ели, дядя Лешик, семипалатинские?

— Вот-вот, — семипалатинские…

Потапов поднялся, кинул через плечо старое одеяльце и, осторожно ступая крепкими ногами, пошел к машине. Оделся. Крутнул ручку.

— А ну, братва, в кузов!

Используя дружбу ребят, опытным, дважды судившийся вор поставил дымовую завесу. Но поезд следствия, поддержанный дружными усилиями педагогов и школьников, пробился через пелену дыма, и приговор суда открыл истину. Потапов был строго наказан, а пионеры и комсомольцы школы вновь говорили о настоящем и ложном товариществе.