Елизарьев разбирал почту. В последнем конверте, по обыкновению обрезанном с краешка, оказалось коротенькое заявление:

«…прошу Вас прикрыть мое спорное дело с гражданкой Борисоглебской. В прошлом своем заявлении я просила, чтобы Вы понудили ее уплатить мне полной мерой за отрез панбархата, который она купила у меня, не уплатив сразу денег. Теперь — прикройте. Дело мы решили без суда, по-хорошему…»

Николай Александрович уже потянулся к перу, чтобы написать «В дело. Для прекращения в суде», но уронил взгляд на подпись, неуверенно стоявшую под заявлением, вихлястую, как разбитый, пошатнувшийся тын, и вдруг ощутил странную встревоженность.

«Толоконникова?.. Где я встречал эту фамилию?»

Он снял с этажерки подшивку свежих газет и принялся листать страницу за страницей.

«Так и есть!..»

В небольшой хроникальной заметке сообщалось, что М. Толоконников, заведующий секцией шелка и шерсти промтоварного магазина № 11а, признал на состоявшейся в сентябре конференции покупателей, что подчиненные ему работники прилавка небрежны, а порой и грубы с покупателями. Елизарьев обвел заметку карандашом и вызвал секретаршу.

— Завтра, на часы вечернего приема, — распорядился он, — пригласите… собственно, кого из них пригласить… пригласите Борисоглебскую.

Борисоглебская пошла как хозяйка дома, оживленная, подчеркнуто независимая, шумно простучала ботиками меж столов и, кинув секретарше вопросительное — «У себя?», тотчас же толкнула дверь к Елизарьеву.

— Можно? — прозвучал ее низкий веселый голос.

Елизарьев оторвался от бумаг и молча показал на придвинутое к столу кожаное кресло. Она поблагодарила его и, усаживаясь, стала освобождать шапочку от повязанного поверх пухового платка.

— Простите, я не ошибся? — спросил он.

— Думаю, что нет… Борисоглебская. Да, да — продавщица продовольственной палатки номер шесть… Вас интересует…

— Панбархат, — прямо сказал Елизарьев.

— Покупка панбархата, — мягко поправила она и, дернув застежки муфты, принялась рыться в кармашке, шурша деньгами. — У меня записано… А вот, кажется, и мой вадемекум, — она извлекла темную книжку небольшого размера…

— Учились в высшей школе? — неожиданно спросил судья.

— Начинала.

— Что помешало окончить?

Борисоглебская обдала его мимолетным интимно-ласковым взглядом.

— Несчастное увлечение…

— А сейчас замужем?

— Любопытство — большой порок, — с шутливой назидательностью ответила она и тут же, словно боясь обидеть Елизарьева тоном, которым были сказаны эти слова, скромно добавила: — Я думаю, что вы пригласили меня…

— Не для легкого разговора, хотите сказать? — перехватил Елизарьев, с пристальным вниманием разглядывая необычную посетительницу. — Я объясняю вам причины, побудившие меня к такому вопросу.

— Не трудитесь, не трудитесь, — в голосе Борисоглебской снова зазвучали нотки бесцеремонной ласковости. — Вас удивляет, где я беру деньги на дорогие наряды?

— Нет, нет. Пока я интересуюсь лишь тем, сколько метров панбархата купили вы у Толоконниковой?

— Девять с четвертью… Вот запись в моем вадемекуме…

— Почему девять с четвертью?

— Два вечерних платья.

— Почему два?

— Женщина в тридцать лет должна быть всегда хорошо одета, — уклончиво ответила Борисоглебская… — Мой муж погиб во время железнодорожной катастрофы… Мы жили хорошо, имели на книжке, позже я продала дом…

— Кстати, не скажете ли, кто такая Толоконникова? Вот посмотрите, — судья постучал карандашом по развернутому газетному листу. — Ниже, в квадрате… Это не муж ее?

Борисоглебская подняла на судью озадаченные глаза, но ответила твердо:

— Да. Михаил Алексеевич — муж Толоконниковой.

— Превосходно, — судья помолчал. — Значит, муж купил эту сверхмодную ткань, причем у «себя», в своей секции, а жена предложила ее вам?

— Совершенно верно. Но ведь это была продажа без барыша…

После ухода Борисоглебской Елизарьев поднялся с кресла и, сунув руки в карманы, в раздумье прошелся по кабинету.

«Будем подытоживать. Муж и жена продают то, что покупают «у себя». Не спекулятивный ли это дуэт? А, быть может, трио?»

Он хорошо видел, как ненатуральна была в разговоре Борисоглебская — и этот тон внешней игры в задушевность, и желание блеснуть образованностью, которой, конечно же, не было, а лишь был один «вадемекум», шершавое, чужое слово, и эти улыбки, жесты…

Но какое же движение души пыталась она скрыть за этой мишурой? Чего хотела? Разве положение вчерашней ответчицы, с которой уже никто и ничего не требует, могло побудить ее к нечестной защите Толоконниковых? Не причастна ли она к их комбинациям?

В темных плешинках заиндевевшего окна празднично замелькали огни трамвая, и в тот же момент под белой шапкой освещенного тополя Елизарьев отчетливо увидел тонкую фигурку Борисоглебской — она стояла под руку с каким-то мужчиной.

«А возможно, и причастна!» — подумал он и, вернувшись, сел за стол.

Причастность Борисоглебской к делу Толоконниковых не подтвердилась.

А месяцем позднее уже не Николай Александрович, а народный судья Старовойтов торжественно читал в зале, переполненном публикой:

«…является установленным, что Толоконников Михаил Алексеевич, заведующий секцией шелка и шерсти промтоварного магазина № 11а, и жена его Толоконникова Анисья Даниловна длительное время спекулировали дорогими тканями».

И дальше:

«…является также установленным, что Толоконникова, реализуя отрезы шерстяной и шелковой материи, «била на психологию» своих многочисленных покупателей, оперируя в ателье, комиссионных магазинах, в жилых домах, общежитиях…».

Это было «новое слово» в спекуляции. Преступная чета превосходно обходилась без «толкучего» рынка, избегая опасностей, связанных с торговлей из-под полы.

Анисья Даниловна, внешне эффектная женщина, в изящной чудо-шубке с дорогими лисами, к полудню или около того появлялась в приемной ателье и скромно пристраивалась на диване. В особенно горячий час, когда приемная была полна модницами, она заводила политичный разговор с одной из соседок, сетуя на строгие нормы ателье.

— Представьте, не хватает каких-то пяти сантиметров и — на вот… Отказываются пошить платье. А какой креп-сатен! Так и бежит из рук… Взгляните.

Через несколько минут и Анисья Даниловна, и ее соседка, и диван исчезали в нахлынувшей толпе любопытных. Раздавались голоса непритворного восхищения:

— Ах, какой выразительный цвет!

— Чудесно, чудесно!..

Потом начинались предложения «уступить».

Толоконникова отводила их твердой рукой, но самоотверженные покупательницы продолжали атаки, не щадя своего кармана, и Анисья Даниловна с усталой улыбкой уступала.

…На суде были допрошены шесть покупательниц и в их числе Борисоглебская. В свидетельствах пяти речь шла о беззастенчивом барыше, и лишь Борисоглебская стояла на том, что она заплатила «копейку в копейку».

Создавалось впечатление, что она пытается бросить подсудимым спасательный круг. На суде не подтвердилось ее утверждение в том, что перед покупкой панбархата она продала дом. Были и другие факты, бросавшие тень на достоверность ее показаний.

Напрашивалась иная версия.

По-видимому, Борисоглебская была подручной Толоконниковых, также сбывавшей и шелк, и шерсть. Однажды они поссорились, Борисоглебская задержала в качестве трофея отрез панбархата, Анисья Даниловна обратилась и суд с иском. Но уже вскоре, поняв рискованность разговора в суде, она забила отбой — «прикройте!», и ссора в спекулятивном трио закончилась домашним миром.

Но это была только версия. Ни органы предварительного расследования, ни суд не нашли для нее твердой почвы. И поэтому Старовойтов не был удовлетворен судебным решением по делу Толоконниковых. Он считал, что язва была удалена не полностью.

У наших судей есть одна давняя традиция — бывать друг у друга на публичных процессах. Судья приходит к судье, и это становится взаимной школой.

По декабрьскому плану мне предстояло побывать на процессе у Елизарьева. В ожидании «громкого» дела я несколько раз откладывал свой визит и, вот — звонок:

— Приходите! Начинаем дело Борисоглебской.

— Ваша фамилия? — спросил Елизарьев.

— Борисоглебская.

— Имя, отчество?

— Екатерина Васильевна.

Ответы звучали негромко, спокойно.

Ни манерности, ни наигранного кокетства. В тоне ее угадывалось сознание правоты, невиновности, и это подогревало мой интерес к обвинению.

«Что это? Распутывание старого «хитрого» узелка — спекулятивных махинаций Толоконниковых, соучастие и совиновность подсудимой в этих махинациях или же новое дело, новое преступление?»

Началось чтение обвинительного заключения, и я тотчас же ответил себе: «Новое!»

Елизарьев читал:

«…Борисоглебская Екатерина Васильевна, работая в качестве продавца продуктовой палатки № 6, неоднократно обвешивала покупателей. Так, 16 октября при отпуске товаропродуктов работнице пригородного совхоза Шмаковой она не довесила 29 граммов сосисок, 45 граммов волжского сыра и 22 грамма зельца. На другой день, 17 октября…»

Таким образом, подсудимая обвинялась по ст. 128-в УК РСФСР.

Но чтение продолжалось:

«Используя государственную вывеску, Борисоглебская по спекулятивным ценам продавала лавровый лист, приобретаемый ею на стороне, что подтверждено фактом обнаружения в ее продуктовой палатке газетного кулька с лавровым листом весом в 28 граммов и картонного ящика из-под лаврового листа объемом 50×30×25 см, а также свидетельством гражданки Иконниковой, удостоверившей перед следствием, что она действительно покупала у обвиняемой «порцию супового листа, уплатив за него пять рублей».

«Спекуляция? — с удивлением вслушивался я в слова Елизарьева. — Спекуляция лавровым листом? А где же панбархат?»

— Понимаете ли, в чем вас обвиняют? — спросил Елизарьев, и хотя в зале было очень тихо, я не смог разобрать, что именно ответила подсудимая.

Последовал новый вопрос:

— Признаете ли себя виновной по первому пункту обвинения?

И опять вместо ответа что-то глухое, невнятное. Подсудимая боялась определенности.

— Повторяю, признаете, ли себя виновной в обвешивании покупателей? Да? Нет?

Подсудимая по-прежнему не говорила ни «да» ни «нет», она просто говорила, рассказывала о том, как ей привезли однажды большую партию сосисок, как она перевешивала их, заняв килограммовую гирю в соседнем киоске, воспроизводила осанку и голос возчика, будто сказавшего: «Да скорей ты, кулема!»

— В таком случае в судебном протоколе будет записано, что на коренной вопрос следствия ответа не последовало, — сказал председательствующий.

— Почему это? Невиновная я — и в обвешивании и в спекуляции.

Через час-полтора, раскуривая в коридоре папиросу, я заметил в дверях зала сухощавого человека средних лет в кожаном реглане и в белых бурках, затейливо зашнурованных по голенищу красным кожаным ремешком.

— Ну, теперь я спокоен, — кинул он через плечо шедшему за ним черноволосому парню, — этих судей Катька обдурит в два счета!..

— Тсс… — парень перевел на меня тревожно-внимательные глаза.

— Ерунда! — усмехнулся идущий впереди и, чиркнув спичкой, поднял огонек к лицу приятеля. — Прикуривай!..

«Кто он, этот наглый франт? — думал я, возвращаясь на свое место. — Душеприказчик Борисоглебской? Нет? Откуда в таком случае ему известно, что подсудимая виновна…»

Судебное заседание длилось долго, но закончено не было, и Елизарьев объявил перерыв до утра.

До начала суда оставалось не больше десяти минут. Елизарьев, народные заседатели, эксперт-товаровед, адвокат, секретарь и я — «негласноревизующий» — собрались в кабинете народного судьи. Ждали прокурора. Я сидел с Николаем Александровичем на диване и негромко выкладывал ему свои впечатления о процессе. Заседатели — тоненькая молодая женщина в темно-зеленом мундире финансиста и степенный старик, с бородой елочного деда, мастер школы ФЗО, — не садясь читали у стола свежую газету. Адвокат что-то писал, пристроив папку на подлокотнике кресла, эксперт и секретарь перебирали бакалейные кульки с вещественными доказательствами.

В дверях показался Носов.

— Новые обстоятельства. Николай Александрович! — сказал он, входя и протягивая руку Елизарьеву. — Буду просить о доследовании дела.

— Даже? И легко ли это твоему прокурорскому сердцу? — шутливо отозвался Елизарьев.

— На этот раз легко. — Носов улыбнулся со значительным видом, разматывая толстый шерстяной шарф, и, повесив пальто, оживленно спросил: — Какие последуют приказания?

Как только председательствующий объявил судебное заседание открытым, прокурор поднялся из-за своего столика и заявил ходатайство.

— Прежде чем изложить свою просьбу, я прошу суд выяснить у подсудимой, знает ли она Подолякина.

Борисоглебская ответила утвердительно, добавив, что Подолякин — это ее фактический муж и что в настоящее время он находится в зале суда.

После этого прокурор сформулировал свою просьбу.

— Подсудимая категорически отрицает свою виновность в спекуляции, — сказал он, — уличается же она в этом показаниями Иконниковой и вещественными доказательствами — щепоткой лаврового листа и картонным ящиком. Чтобы яснее представить эту часть обвинения, я прошу допросить в качестве свидетеля присутствующего в этом зале гражданина Подолякина, человека, жившего под одной крышей с Борисоглебской. Я думаю, что ему известен образ ее жизни.

Я не удивился, когда перед судьями за небольшим парапетом свидетельской трибуны поднялась сухощавая фигура в кожаном реглане. Я уже догадывался, кто такой Подолякин. Теперь он стоял, не шелохнувшись, держа руки в косых нагрудных карманах, чуткий и, как мне казалось, безбоязненный.

Первым допрашивал прокурор.

Однако начал он не с Подолякина, а с Борисоглебской.

— Попрошу ответить на несколько вопросов, — обратился он к подсудимой. — Первый. У вас было изъято шесть писем и в их числе вот это, начинающееся: «Добрый день, веселая минута!» — Носов показал письмо. — Кто вам писал его?

— Подолякин, — с оттенком беззаботного простодушия ответила Борисоглебская, — но в этом письме один приветы и поклоны.

— Вопрос второй. Несколько дней назад, а если говорить точно, пятнадцатого декабря, — прокурор проверил себя, глянув на узкий испещренный записями прямоугольник бумаги, — да — пятнадцатого, вы были доставлены в суд на подготовительное задание и проходили из коридора вот здесь, через этот зал, и затем вон туда, в совещательную комнату. Не заметили ли вы тогда на известковой стене коридора надписи, сделанные оранжевым карандашом?

— Когда идешь с провожатыми, — Борисоглебская показала рукой справа и слева, — не особенно любопытствуешь.

Носов порылся в портфеле и достал крупную глянцевую фотографию. На светлом, слегка рябоватом фоне темнела четкая вязь — «Катышь, не робей!»

— Читайте!.. Вас зовут Екатериной. В письме Подолякина из строки в строку повторяется имя Катышь.

— Может, и видела… Не помню.

— Следующий вопрос. В момент обыска вы пытались выбросить в форточку вот этот документ. Узнаете? Паспорт на имя Сергеевой… Кстати, фотография почему-то отсутствует.

— Он оказался у меня случайно… И я боялась, — в голосе подсудимой зазвучала тревога.

— Последний вопрос. Откуда вам писал Подолякин?

— С какой-то кавказской станции.

— Зугдиди?

Подсудимая посмотрела на прокурора долгим неотрывным взглядом и вдруг залилась краской. Они поняли друг друга.

— Я все сказала… — произнесла она с тихим ожесточением.

В зале стало так тихо, будто все ушли. Аудитория не могла еще оценить скрытого смысла тех ходов, которые делал прокурор. Факты, о которых он спрашивал, были еще неуловимы в своем значении, но тон и напряжение всего этого допросного диалога, растерянность и ожесточение Борисоглебской говорили о том, что поведение прокурора не было праздной любознательностью. Люди видели, как завязывалась и нарастала крутая внутренняя борьба. На первых порах прокурор задавал невинные как будто вопросы, и подсудимая отвечала ему легко и охотно. Потом она делала это с раздумьем, будто вслушивалась в далекий смутный шум. Ее продолжали спрашивать, а она опять отвечала, но уже озабоченно, с тревогой, и вдруг замолкла, отвернув лицо.

— Мы уже говорили здесь с Борисоглебской об одной надписи на стене, — заговорил прокурор, обращаясь к Подолякину. — Не вами ли сделана эта надпись?

Свидетель промолчал.

— Только что я демонстрировал фотографию этого одобрительного послания. Теперь, если хотите, могу показать вам другую фотографию — фотографию текста вашего письма, — Носов потянулся к портфелю, — буквы, крошечные в натуре, увеличены до размера стенной надписи. По заключению эксперта-графолога, оба письма выполнены одной рукой. Таким образом, надпись оранжевым карандашом сделана вами…

— Разрешите отвечать? — спросил Подолякин. — Я не намерен кривить душой и на ваш вопрос отвечаю — да. Да, писал. И не трудно понять, почему… Я должен был ободрить… ее… Вы поспешили, товарищ прокурор, и с экспертизой, и с этим вот… длинным вопросом. Я бы и так сказал.

— Какого числа вы приехали в Новосибирск?.. Понятно. Значит, к тому времени Борисоглебская уже была арестована?

— Да.

— Откуда вы прибыли?

— С Кавказа, — поспешно и решительно отмстил свидетель.

— Точнее?

— Да там… — замялся Подолякин, волоча слова, — …какая-то маленькая станцийка.

— Зугдиди?

— Вроде она.

— Не знаете ли, кто такая Сергеева? — продолжал прокурор.

— Нет.

— Теперь попрошу вас послушать одно официальное донесение, которое я получил за час до настоящего заседания. Итак, слушайте:

«20 октября на станцию Новосибирск со станции Зугдиди Закавказской железной дороги, по багажным дорожным ведомостям № 626101 и 626285 от 28 сентября и 7 октября 1950 года, поступил багаж в четырех фанерных ящиках весом в 72 килограмма, в которых оказался лавровый лист…»

Прокурор поднял голову.

— Последний ящик отправлен со станции Зугдиди 7 октября, вы же оставили эту станцию 10 октября. Понимаете, что я хочу сказать?

Вместо ответа Подолякин бросил быстрый взгляд на двери. В них стояли два милиционера.

— Что имеете ответить? — снова спросил прокурор, передавая Елизарьеву только что прочитанное донесение. — Прошу ознакомиться!

Елизарьев передал бумагу дальше, заседательнице в мундире финансиста, та пробежала по ней глазами, и через минуту донесение лежало на адвокатском столике.

— Будете отвечать?

— У меня тоже есть вопрос. — В Подолякине просыпалась его настоящая натура. — В донесении должно быть сказано, кто отправлял этот суповой лист?

— Сказано. Отправитель Сергеева. Правда, не эта, — Носов развернул паспорт с белым пятнышком вместо карточки. — Из документов видно, что четыре фанерных ящика с лавровым листом были отправлены со станции Зугдиди Александрой Сергеевой новосибирскому адресату Елене Сергеевой. Таким образом, в Новосибирске этот груз могла получить лишь предъявительница паспорта на имя Елены Сергеевой. Этот паспорт я и держу сейчас в руках. Далее. Из протокола обыска на листе дела 25 видно, у кого изъята эта книжица, и нетрудно понять, кто ею пользовался.

Я взглянул на Борисоглебскую. Она сидела, повернувшись в сторону секретаря судебного заседания, неотрывно наблюдая, как бежало и бежало его перо, запечатлевая события, факты, столь значительные для ее судьбы.

…Свидетель Подолякин был арестован в зале суда и стал обвиняемым. Вскоре он был осужден по одному делу с Борисоглебской.

На суде было установлено, что Толоконников, бывший приказчик сибирского купца Егорова, лавочник в годы нэпа и в последнее время заведующий секцией шелка и шерсти магазина № 11а, в сорок восьмом году сошелся с Анисьей Подолякиной, а через нее познакомился и с братом Подолякиной, носящим нарядное имя Флориан. Это был «ресторанно-танцевальный» человек, кутила и комбинатор. Он немного учился в каком-то техникуме, потом работал экспедитором торговой базы, был уволен за «промахи» и ушел после этого в темные плутни. К шайке примкнула Борисоглебская, барынька, обеспеченно жившая до смерти мужа за его спиной. Занятие всей группы — спекуляция шерстью и шелком. Но вот — арест Толоконниковых. Подолякин бежит на Кавказ. Небольшая пауза и — интенсивное «увлечение» лавровым листом.

Повторяю, все кончилось приговором.