В половине десятого я направился к народному судье Старовойтову. У дверей его кабинета стояла молодая красивая женщина. Даже мгновенного взгляда было достаточно, чтобы понять — она сильно взволнована.

Я вошел в кабинет.

Дело, побудившее меня посетить Старовойтова, было несложным. Я получил от него пачку бумаг и направился было читать их в соседнюю комнату.

— Вы не заметили и коридоре молодой четы? — остановил меня Старовойтов.

— Нет. Кроме какой-то женщины, у вашего кабинета никого не видел.

— Наверное, она. Я жду Андреевых, — пояснил он. — Вам ничего не говорит эта фамилия? Я думал, Елизарьев нам рассказал. Это он подал мне мысль о встрече с ними.

Ивана Поликарповича Старовойтова отличал хороший творческий огонек. Это был человек редкой пытливости, пристального внимания к новому в общественной жизни, в судебной практике — человек постоянного делового беспокойства… Он родился на Байкале, в поселке Лиственничном, был рыбаком, позже — путейским рабочим на станции Маритуй, еще позже — шахтером-забойщиком в Черемхове. В юридический институт Старовойтов пришел после нескольких лет упорного самообразования и окончил его уже немолодым человеком — тридцати шести лет. Первое время он работал следователем, потом народным судьей. Работал неровно, ошибался. Но спустя несколько лет был уже образцом для многих из нас.

Помню, одно время в его участок поступало особенно много жалоб на неуплату алиментов. Старовойтов подобрал необходимые факты и цифры и направился в райком партии. Он пришел с предложениями. И на другой день была начата широкая проверка деятельности отделов бухгалтерии, охватившая 12 предприятий и учреждений. Виновные в волоките при выдаче матерям алиментных сумм были наказаны, задолженность по алиментам погашена, а число жалоб в суде уменьшилось… на девяносто восемь процентов.

Старовойтов глядел вперед, но и любил оглянуться на прошлое: взыскательно, не щадя себя за промахи и упущения, изучал он рассмотренные дела, обобщал результаты своей судебной практики, изучал обстоятельства, которые в какой-то мере способствовали совершению преступлений, сигнализировал о них руководителям предприятий, в советские и партийные органы.

Делом, мыслью, инициативой отзывался Старовойтов на новое. Он умел прислушиваться к товарищеской критике и не гнушался ничьим советом.

Как только Старовойтов назвал фамилию Андреевых, я тотчас же вспомнил, что накануне слышал его разговор с Елизарьевым по телефону.

— Значит, поссорились они шестнадцатого июля? — спрашивал Елизарьев, перелистывая странички настольного календаря. — А когда она пришла к вам с иском о расторжении брака?.. На следующий день? Еще один вопрос — назначено дело к слушанию? Так скоро?.. Вот что, Иван Поликарпович. Мне кажется, ты поспешил. Сначала она сама лишила себя возможности осмыслить серьезное событие, которое произошло в ее жизни, и, не остыв сердцем, сгоряча бухнула в суд заявление. А теперь ты лишаешь со этой возможности… Для чего тебе нужно это «скорей»… Что? Волокита? Нет, друже, недельное промедление по этому делу не волокита, а умная сердечность и теплота… Каков мои совет? Я думаю, что, начиная досудебную подготовку, тебе следует поговорить и с истицей, и с ответчиком. Потребуй от нее доказательств иска, разберись, истинные ли это мотивы, и если истинные, то супругов надо примирить… Сложная, говоришь, штука? Когда сталкиваются две жизни — это всегда сложно…

Положив трубку, Елизарьев неожиданно спросил меня:

— Можно ли, скажите, сломать целую жизнь вот так, как ненужную щепку? — Он сделал движение, будто сломал что-то. — И только потому, что любимый человек оступился, сломать сразу же, после первой семейной ссоры?.. Молодые люди забывают иногда, что брак — дело общественное.

…Я сел читать бумаги, за которыми пришел к Старовойтову. Через полуоткрытую дверь видна была часть его кабинета. Высокий стеклянный шкаф с книгами, два кресла, пестрая дорожка.

Андреева вошла в кабинет Старовойтова и села так, что оказалась вполоборота ко мне. Ее лицо, прическа, скромная и гладкая, с тяжелым узлом белокурых волос на затылке, поза, в которой она сидела сейчас у стеклянного шкафа, — все выражало грустную и строгую сосредоточенность.

Старовойтова я не видел — он сидел в глубине кабинета.

— Варвара Николаевна? Так, кажется… — не совсем спокойно прозвучал его голос.

— Да, Варвара Николаевна…

— Так вот, Варвара Николаевна… — Старовойтов зашуршал бумагой. — Несколько дней назад вы принесли нам исковое заявление… Вы просили в нем…

— И просила, и прошу… — несколько громче, чем прежде, сказала Андреева и тут же опустила голову.

— Вы просили, — продолжал судья, — о расторжении вашего брака с Андреевым. Я внимательно прочитал это ваше заявление и должен сказать, что оно мне кажется ошибкой…

— Нет… Это не ошибка. Это единственный… Это последний… — Она помолчала. — Последний для меня выход. Иначе я не могу!

Лицо ее вспыхнуло, стало совсем юным, девичьим, исчезла строгая, твердая складка губ, и вся она вдруг стала другой, тревожно-беспомощной.

— Мне так неудобно… в этой официальной комнате…

В глубине кабинета послышались грузные шаги Старовойтова, было слышно, как он вышел из-за стола, и тотчас же я увидел его: он подошел к Андреевой и затем неловко и медленно опустился рядом с ней в кресло.

— Давайте разберемся, Варвара Николаевна… Посидим, подумаем. Я закурю, с вашего разрешения… — Он чиркнул спичкой, но почему-то не закурил, спичка сгорела в его пальцах. — Скажите, Варвара Николаевна, — это очень важно, то, что вы сейчас скажете. Скажите: истинную ли причину вы назвали в своем заявлении… Или это всего лишь повод? Второстепенный, незначительный, но по каким-то соображениям объявляемый вами причиной? Правда ли то, что сказано в вашем заявлении?.. Это ли побуждает вас просить о расторжении брака?

— Да, правда. Причина только одна. Эта…

Старовойтов поднялся и пошел на свое место.

— А если я попрошу вас подробней рассказать мне всю эту историю? Как можно подробной… — попросил он из-за стола.

— Это так трудно…

— Но так нужно для вас… — Иван Поликарпович помедлил. — Для вас обоих, — он подчеркнул последнее слово.

Вот история этой семейной пары.

Варенька Славянинова познакомилась с Андреевым задолго до замужества. Они оба учились в железнодорожном техникуме, Андреев был на курс старше ее. В первые годы их ничто не сближало, и дружбу они водили с разными людьми. Дмитрий Андреев жил в общежитии, Варенька — в родительском доме. Она была младшей, кстати, любимой и избалованной дочерью известного в городе хирурга.

Увлечением Дмитрия был спорт: коньки, бокс, велосипед, позже — туристские походы. Варенька порхала от одного увлечения к другому: то бредила музыкой, то посещала кружок начинающих писателей, то принималась ходить на волейбольную площадку или в театральную студию. Ее усиленно опекали родственницы — женщины праздные и обеспеченные, восторгавшиеся прелестной девушкой и пророчившие ей «уйму поклонников».

К счастью, были у Вареньки и надежные, настоящие друзья, друзья по комсомолу. Через них она и сблизилась с Андреевым. У них началась хорошая дружба, а через год она уже носила его фамилию.

Андреевы поселились отдельно от Варенькиных родителей. Окончив техникум, оба они переехали в другой город. Дмитрий работал в железнодорожном депо, мастером, Варенька — дежурным по станции. Когда родился сын, Андреева с головой ушла в домашние заботы и отдалилась от общественных дел, от комсомола.

Мелкие размолвки между супругами случались и раньше. В Вареньке начали говорить некоторые дурные качества — результат избалованности и скверного воспитания, но внешне семейная жизнь Андреевых протекала вполне счастливо. Разрыв произошел неожиданно.

Однажды, проходя по улице, Андреевы стали свидетелями отвратительной сцены: хорошо одетый мужчина, выкрикивая ругательства, бил женщину. Не колеблясь ни минуты, Дмитрий бросился на помощь к женщине, но в тот же миг ощутил у себя на груди руки жены — она цепко, с тревогой и решимостью держала его за рубашку. Он стиснул ее руки, пытаясь молча освободиться от них, но почувствовал ответную, еще большую решимость и удивленно, тихо сказал:

— Варя, пусти!

Толпа густела.

— Варя, пусти, — крикнул Андреев. — Ведь он бьет ее.

Он рванулся, но жена только сильнее вцепилась в его рубашку.

— Не надо, Митя… Зачем это тебе? Вон и милиционер уже бежит… — прерывающимся голосом уговаривала она.

И тогда, возмущенный поведением жены, он с силой оттолкнул ее от себя и бросил ей в лицо грубое и обидное слово.

Варвара Николаевна вернулась домой одна, а уже на второй день подала заявление о разводе.

— И это все, что вы кладете в основание вашего иска? — услышал я голос Старовойтова, когда Андреева закончила свой рассказ. — Достаточны ли эти мотивы, чтобы совершить такой серьезный поворот в жизни?.. — Подумав, он добавил: — И в вашей жизни, и в жизни вашего мужа.

— Разве этого мало? — в голосе Андреевой зазвучали недоумение и обида. — Я объяснила вам все… по порядку… Я пришла в суд потому, что он тяжко обидел меня… Он оскорбил меня… Когда он закричал, все повернулись к нам. И уже никто не смотрел на скандал — все смотрели на нас. Это было очень оскорбительно… Он никогда и никого не ругал. Он ко всем добр, он только одну меня посмел… Он только меня одну ненавидит… — Она отвернулась к шкафу, приподняв дрожащие плечи. — Нас соединяет теперь только бумага…

Я слушал и думал — сколько ума, такта, сердечности, опыта, долготерпения требует от судьи любое бракоразводное дело. Тот, кто просит о разводе, не всегда говорит об истинной причине, и судья должен увидеть ее, отбросив второстепенные, иногда мнимые, ложные мотивы и доказательства.

Я слушал Андрееву, и мне казалось сначала, что она не хочет сказать всего, утаивает какие-то важные факты, но потом это впечатление стало исчезать.

С нетерпением ждал я прихода ее мужа.

Наконец он пришел. Дмитрий сел где-то у дверей, и поэтому я его так и не увидел до конца разговора.

— Вы знаете, что ваша жена обратилась в суд с иском о расторжении брака? — спросил его Старовойтов.

— Да.

— И знаете, по каким основаниям?

— Догадываюсь.

— Дело назначено слушанием на двадцатое июля. Имеете ли ходатайства?

— Решительно никаких.

В голосе Андреева звучала гордая непокорность, неуступчивость и, пожалуй, нотки горячности и нетерпения. Казалось, он хотел сказать: «Не теряйте времени, товарищ судья, дело решенное!»

— Почему вы не заявляете ходатайств?

— Потому, что расторжение брака, если оно состоится, я буду считать правильным. Это подтвердит то, что уже произошло.

— Вы комсомолец?

— Да.

— Член партии?

— Кандидат.

— Советовались с кем-нибудь по этому вопросу?

— Не вижу необходимости.

— Вот как! А раньше, перед вступлением и брачный союз?

— Что, это уже суд? — резко бросил в ответ Андреев. — Я прошу отпустить меня. Никаких просьб у меня нет, кроме одной. Если хотите, я могу повторить ее.

Старовойтов промолчал. Он почувствовал, видимо, неверность взятого им тона — официального, если не сухого, — и постарался исправить положение.

— У вас нет вопросов к жене? — спросил он через минуту и, не дождавшись ответа, заговорил тихо, словно бы в раздумье: — Слишком легко вы, Дмитрий Иванович, ломаете то хорошее, что с добрым и радостным сердцем создавали и строили… Я плохо помню, как это сказано: «Все будет: слякоть и пороша, ведь вместе надо жизнь прожить».

— Я не знал, что судьи цитируют стихи.

— Теперь будете знать… Цитируют…

Пока шел этот разговор, Варвара Николаевна сидела безмолвно. Но как только судья сказал Андрееву: «Подумайте и вернитесь, ведь это самое правильное», — она порывисто поднялась с кресла:

— Не надо. Не уговаривайте его… Я прошу вас. — Голос ее звучал твердо.

Иногда говорят, что самые трудные дела — это те, в решении которых закон предоставляет суду наиболее широкие пределы. «От года до десяти лет». На чем, спрашивается, остановиться?

Решая бракоразводное дело, народный суд ограничен узкой задачей. Его вывод может быть только одним из двух: или он подтверждает состоявшееся в суде примирение супругов, или, напротив, констатирует, что примирение не состоялось. Третьего решения нет. И основная обязанность народных судей, как указано в одном из постановлений Пленума Верховного Суда СССР, «заключается в установлении мотивов развода и в принятии мер к примирению супругов». Окончательное решение о разводе может вынести лишь вышестоящий суд.

И это отнюдь не облегчает задачи народного суда. Напротив, она становится сложнее, ответственней.

Возвращаясь от Старовойтова, я долго думал о судебном дело Андреевых, деле трудном и сложном, которое вряд ли можно было разрешить по старым шаблонам.

И муж и жена просят об одном: о расторжении их супружеского союза. Собственно, супружеского союза уже нет. Между ними возникли и установились теперь новые отношения, отношения фактического разрыва, они не живут вместе, брак расторгнут де-факто. И вот оба они просят, чтобы, их новые отношении, отношения де-факто, стали бы узаконенными, стали бы отношениями де-юре.

Казалось, если обе стороны просят суд об одном и том же, то надо решить дело так, как они этого просят.

Но в этом случае такое решение было бы ошибкой.

«Чтобы правильно решить их судьбу, — думал я, — надо видеть дальше супругов, надо видеть их в будущем, причем одного и другого в отдельности. Видеть, какими они будут в случае расторжения брака и в случае отказа в его расторжении. Но всегда ли это возможно?»

Ни один судья не в состоянии воспринять супружеский конфликт с такой остротой, как сами супруги. Но нет ли в этом и хорошей стороны? По-видимому, есть! Судья избавлен от преувеличения теневых сторон событий, он не в плену субъективного, он свободен, трезв, на него не влияет психическая травма супругов, и поэтому воссоздаваемая судом картина объективно верна.

Я огорчался за Андреевых, но верил в хороший исход всей этой истории.

На следующий день я застал Ивана Поликарповича у Елизарьева. Он сидел на подоконнике, в расстегнутой украинской рубашке, хмурый, обескураженный.

— Вот смотрите, — кивнул Елизарьев в сторону Старовойтова. — Не хочет признавать ошибок. — И пояснил: — Я вижу в деле о разводе Андреевых два промаха. Первый — мой. Я посоветовал Ивану Поликарповичу пригласить сразу обоих супругов. Это, конечно, ляпсус. Второй — Ивана Поликарповича. Он не так, как надо, беседовал с Андреевым…

— Э, да что там… — Старовойтов возбужденно прошелся по кабинету. — Разговор, действительно, сложился не так, но что касается одновременного вызова…

— Не спорь, не спорь, Иван Поликарпович… Мы не учли одной важной особенности этого дела. Ведь здесь — и с одной, и с другой стороны — оскорбленные чувства. Андреевы, сохраняя друг к другу привязанность, переживали и переживают обиду, горечь, разочарование и конечно же оба чувствуют себя оскорбленными. И каждый считает себя правым. Ясно, что Андреев явился к тебе весь в колючках, словно ощетинившийся еж… И его и ее раны еще свежи, их примирению мешает преувеличенная гордость, а также и те другие чувства, о которых я уже сказал. Согласись, Иван Поликарпович, что все слова и все жесты Андреева, которыми он выражал во время беседы свое отношение к браку, были обращены не только к тебе, а прежде всего к ней, к жене. Он отвечал на твои вопросы, но делал это не для себя, а для нее. Он продолжал свой спор с ее эгоизмом… — Елизарьев замолк и, поднявшись со стула, заговорил тише, сдержаннее: — Я согласен, Иван Поликарпович, что дело еще поправимо. Надо настроить Андреева на раздумье. А это можно сделать лишь с глазу на глаз. И мне кажется, что говорить с ним должен теперь не ты и вообще не судебный работник, а кто-то другой, человек очень ему близкий. С этого, пожалуй, и следовало бы начать… — Елизарьев повернулся в мою сторону: — Ну, а как вы думаете?.. Садитесь. Будем советоваться.

«Совет» длился около часа.

Старовойтов рассказал об одной любопытной подробности, которой я не мог заметить со своего места.

— Уходя, — рассказал он, — Андреева обронила нечаянно пакетик с фотографиями. Карточки рассыпались по полу, и она, смущенная, стала подбирать их. Муж в это время уже уходил, он был у самой двери. Но когда увидел, что жена что-то собирает, остановился — и как он глядел на эти карточки!.. На одной из них — мальчик, сын. Отец стоял, не двигаясь, пока жена его не собрала все фотографии. И я подумал, что эта его привязанность, может быть, и есть то главное, что вернет его к семье… Именно ее и надо использовать для примирения. Как главное, я хочу сказать…

Елизарьев не согласился.

— Нет, Иван Поликарпович, не прав ты. Если вернуться в семью его заставит лишь одна любовь к сыну, то совместная жизнь Андреевых возобновится ненадолго. Главное — в нем, в Дмитрии. И поэтому надо убедить его, что его жена, в сущности, хороший человек, что ее недостатки исправимы, причем исправимы с его помощью, и не грубостью, а вниманием, уважением… А привязанность к сыну — это лишь наш союзник…

Мы пришли к общему решению о предстоящем процессе и о подробностях самого дела проинформировать партком железнодорожного депо, где работал Андреев. Посоветоваться — и посоветовать.

— Пускай пошлют к Андрееву хорошего товарища, — заключил Елизарьев, — партийного или беспартийного, все равно. Но такого, которого Андреев уважает. И попросят этого человека, пусть он пойдет к Андрееву и поговорит с ним по-настоящему, по-отцовски и пусть скажет ему то, что найдет нужным. Важно, чтобы этот человек обладал непререкаемым моральным авторитетом в глазах Андреева и чтобы он хотел, сердечно хотел помочь ему…

Сразу же после этого Старовойтов поехал в партком железнодорожного депо.

— Может, на суде побываете? — предложил мне Елизарьев.

Двери, ведущие в зал судебных заседаний, были открыты. Оттуда слышался еле различимый говор публики. В ожидании суда я прохаживался по коридору.

Около двенадцати в глубине коридора показались две женские фигурки, с особой отчетливостью вырисовывающиеся на белой тупиковой стене, которая с улицы, через распахнутую дверь, была освещена солнцем. Когда обе женщины приблизились к залу заседаний, в одной из них я узнал Андрееву.

Заглянув в зал, она обернулась к своей спутнице и тихо сказала:

— Здесь…

Я понял, это относилось к Дмитрию.

На суде Андреева подтвердила, что она, как и прежде, просит о расторжении брака.

— А что скажете вы? — обратился Старовойтов к ее мужу.

— Пока я не могу сказать вам ничего определенного. Я не могу ни примириться, ни отказать в примирении… Я должен узнать сначала, как смотрит… — Он запнулся, не зная как назвать Вареньку. — Как смотрит моя жена на свою роль в нашей ссоре. Я осуждаю себя за грубость, но я не уверен, осуждает ли она себя за мещанство, за эгоизм…

— Скажите, а вы не видите этого эгоизма и в своих поступках? — спросил Старовойтов. — И, в частности, в том, что вы немедленно порываете с человеком, который нуждается в вашей поддержке? Ведь тот, кто бросает тонущего в реке, — я здесь сильно утрирую, — тот не очень-то вправе укорять в эгоизме других.

— Я прошу вас раньше поставить мои вопрос перед… — Андреев снова запнулся, — перед истицей. О себе я скажу позже.

Андреева поднялась.

— Я… я… — ее душило волнение, и она замолкла, не отрывая от судей тревожного взгляда.

— Ну хорошо, успокоитесь… — сказал Старовойтов. — Я уверен, истица и сама поймет, что желание удержать мужа от хорошего поступка и тем оставить без защиты избиваемую женщину, только бы не повредить себе, своему благополучию, — это плохо, это чуждо нашим людям… Что еще скажете, Андреев?

— Я… У меня… — нерешительно заговорил Андреев. — Я прошу отложить дело. Я хочу сам поговорить со своей женой.

— Вы не возражаете? — спросил судья молодую женщину и, не получив ответа, — Андреева все еще не могла прийти в себя, — стал совещаться с заседателями.

— Дело слушанием откладывается, — объявил он.

Прошла неделя. Я снова сидел в кабинете Старовойтова. Зазвонил телефон.

Утомленный процессом по сложному делу, Старовойтов вяло, с неохотой снял трубку.

— Слушаю. Кто говорит? — спросил он угрюмо. — Вы, матушка, не туда, наверное… Суд это… Да, да, Старовойтов… Как? — Старовойтов неожиданно оживился. — Ну, ну, рассказывайте… слушаю… Так, так… Поздравляю, голубушка Варвара Николаевна, от души поздравляю!..

Разговор был довольно долгим. Наконец, Старовойтов положил трубку и подняв на меня счастливые глаза.

— Хорошо!

— Что хорошо, Иван Поликарпович?

— Да живут они снова вместе — вот что! Андреевы — ну, помните?