…Середина дня. Я стою у книжного киоска, листая объемистую хрестоматию древнегреческой литературы. Киоск помещается в вестибюле Верховного Суда в Москве. Через вестибюль идут пути-дороги жалобщиков и тяжущихся, и поэтому обычно здесь людно. На этот же раз зал почти пуст. Листая книгу, я слышу, как за моей спиной беседуют два адвоката. Я видел их прежде и поэтому сейчас легко представляю себе их беседу. Один из них — белоснежно-седой старик без шляпы; он сидит на деревянном диванчике, снисходительно поджав губы, недоступный и чопорный. Другой, еще совсем юный, стоит напротив, улыбаясь.

Я не слежу за течением разговора, но вот после длительной и горячей речи старого адвоката воцаряется пауза, потом следует несколько быстрых реплик, и, наконец, явственно слышится голос младшего:

— Я не могу согласиться с той ролью, которую вы отводите адвокату. По-вашему, адвокат — простое продолжение преступника, его уста. И назначение защиты — всячески помогать подсудимому выкручиваться.

Я оборачиваюсь и вижу его лицо, полное иронии.

— Не так, конечно, прямолинейно, — отвечает седой.

— А как же? — с лица юноши исчезает улыбка, он говорит, еле сдерживая волнение. — Нас, Виктор Михайлович, учили иному. То, что сказали вы, противно… противно совести…

Я рассчитываюсь за книгу и тут только замечаю, что слева, у прилавка, стоит Елизарьев. Я вижу его в стекле витрины, а когда поднимаю голову, и он замечает меня.

— Вы не обедали?

— Нет.

Он расплачивается с продавцом и берет меня под руку…

Через полчаса мы сидим в летнем павильоне ресторана. Я спрашиваю Елизарьева:

— Вы не слышали, что говорили два адвоката в вестибюле?

— Слышал, — отвечает он. — Оба они — и старый, и молодой — вели разговор на одну щекотливую тему. Я курил у окна и, кажется, слышал все. Сначала говорил старый. Это была тонкая речь, умелая и, пожалуй, страшная в своей наготе. Он говорил, примерно, так: «Представим, вдет процесс… И представим еще, что вина подсудимого доказана. Его уличают люди, вещи, документы, да и сама логика. Уличают те, кто вложил ему в руки оружие, кто видел преступление, наконец, те, кому он проболтался по пьяной лавочке. Есть и другие доказательства — вещи подсудимого, смоченные кровью его жертвы, письма с его полупризнаниями, заключения экспертов. Словом, против человека, представшего перед судом, — уйма улик. Но в их цепи нет одного звена — признания виновного. И поскольку перед судьями человек не всегда бывает умнее страуса, прячущего голову под крыло, то и наш подзащитный, наперекор всем и вся, шумит о своей невинности. Что делать, как защищать? Разойтись с ним, и действия, поставленные ему в вину, назвать преступлением, а самого подсудимого — убийцей, а потом собирать по зерну хлеб милосердия, взывая к совести обвинения? Я предпочитаю другое, и вот почему. Прежде всего я — защитник. Из тысячи моих коллег подсудимый выбрал меня. Я продал ему на время судебного процесса свой талант, свою эрудицию. С доверчивостью ребенка он открылся мне в своей исповеди, вручил мне себя, свою судьбу, быть может, признался в преступлении. Я стал частью его! Могу ли я сказать после этого, что он преступник, хотя бы это и была святая правда, доступная всем? Пока я на трибуне защиты, с нее не будет сказано слов обвинения. Я поддержу его признание. Буду искать противоречия в доказательствах, буду возбуждать перед судом пустые и бесполезные ходатайства, ставить свидетелям вопросы-ловушки, а когда подойдет время, закачу эффектнейшую речь. Перед глазами моего подзащитного пробегут бенгальские огни, он уронит слезу благодарности… А потом его приговорят. Причем моя речь отразится на приговоре не больше, чем папская булла на мироздании»… Так, или почти так, говорил старый адвокат.

Елизарьев умолкает и, сняв очки, сосредоточенно дышит на стекла. Без очков он чем-то напоминает простого русского солдата. То ли обыкновенностью своего лица, то ли глазами, спокойными русскими глазами, то ли непрерывным и, кажется, веселым вниманием, которое идет от этих глаз, или просто тем, что голова его острижена под машинку, а в голосе — доброта и уверенность.

— Идейки этого адвоката стары и не стоят волнений, — говорю я. — Помню, в университете нам рассказывали про английского лорда Брума. Не то писателя, не то писателя и юриста вместе. Он защищал королеву Каролину от обвинения ее королем в неверности и между прочим сказал, что клиента — вы слышите, клиента! — надо охранять, не стесняясь ни в чем, если это даже будет нечестно и если это может повредить благу отечества.

— Даже так?

— Именно. Повредить благу отечества — это слова Брума… Ну, как все-таки отозвался молодой?

Елизарьев будто не слышит вопроса.

— Помните, как говорят в народе о чести? — спрашивает он через секунду. — Честь — это чистая совесть, благородство и доблесть души! Каково? Доблесть души! А найдите хотя бы крупицу этой доблести в рассуждении старого ходатая? Кому он служит? Народу?.. Все его разговоры — дым и туман. Их назначение — сделать ложь правдой… Короче, следуя вашему, как его…

— Бруму, — подсказываю я, улыбаясь.

— Следуя Бруму, он из помощника правосудия, кем бы ему надо быть, становится его разрушителем. И поддерживает не законные права подсудимого, а преступность против закона. Спрашивается, почему? Потому, что его купили. Сначала преступник купил пистолет, чтобы убить человека, потом он купил адвоката, чтобы убить правду… «Я продал ему свой талант и свою эрудицию». Только ли?

К нашему столику подбегает тоненькая официантка и, гремя тарелками, осторожно и сочувственно улыбается мне — ей, видимо, кажется, что Елизарьев меня ругает.

— Старый пройдоха… — гневно говорит мой товарищ. — Он знает: если правда оправдывает, то первым оправдывает прокурор. Если нет улик, то прокурор отказывается от обвинения. Так почему же, когда есть улики и когда всем — и судьям, и каждому в зале — ясно, что подсудимый; не зря сидит на скамье, почему и в этом случае адвокат поддерживает неуклюжие потуги подсудимого объявить черное белым? Разве признанно виновности подзащитного снимает защиту?

— Я не собираюсь возражать вам, Николай Александрович.

Он смеется.

— Да я не вам. Я все старого адвоката долблю и утешаюсь, что таких оригиналов немного.

— Ну, а молодой?

Елизарьев молчит.

Мы выходим из павильона, спускаясь по светлой крашеной лесенке.

— Я не чувствовал вначале достаточной самостоятельности в этом юнце, — говорит Елизарьев, — я боялся, что он покривит душой для своего собеседника… И вдруг — сюрприз. Кстати, что вы слышали? Вот-вот, так он и сказал: «То, что говорили вы, — противно совести». И старый адвокат тут же поднялся, ответив ему: «Ну, уж это слишком. Вы утрируете мои мысли». Молодой же возразил: «Нет, не утрирую, просто с моих глаз упала повязка. Теперь я вижу вас таким, какой вы есть!» И они пошли в разные стороны…