В те дни я вел дневник, возвышенно называемый мною «Московской тетрадью». Вот странички о Елизарьеве.

«24 августа. Над Москвой шумит дождь. Мы стоим на балконе многоэтажного дома, под железным чепчиком, о который дробно стучит вода. То и дело вспыхивает молния… Николай Александрович говорит об электричестве, о Фалесе Милетском, о загадочных свойствах янтаря. Я плохо его слушаю, я думаю о нем. Милетский, Пастер, Менделеев, Яблочков, их мысли, открытия — разве учили его этому в начальной школе. Он любит дискутировать о праве, о революции права, доискивается до ошибок Стучки, критикует правовой нигилизм. Откуда все это? Теперь, когда за нами осталась лишь одна обязанность бывать на вечерних пленумах Верхсуда, он вечно на ногах… Я живу в Подмосковье, на станции Удельная, он — в общежитии Наркомюста, где-то на Красной Пресне. Мы встречаемся почти ежедневно в круглом зале Верховного Суда, и всякий раз у него ворох впечатлений. Все видеть!.. Я заметил у него привычку пересказывать содержание книг, речей, лекций, делиться тем, что запечатлела его жадная память.

С площадки строящегося Дворца Советов Елизарьев явился с вопросом: «Вы знаете что-нибудь о соборе Петра в Риме? Подробнее, о габаритах?» Говорю, нет. Смеется. — «Толкуют, что это великан. А вот в большом зале Дворца Советов он поместился бы, как пирог на столе. Да, да… весь, с крестами и папертью».

«28 августа.

— Пойдемте на телеграф!..

Я охотно соглашаюсь с предложением Елизарьева, и через несколько минут мы — на улице Горького. Прежде ее называли Тверской. Дорога на Тверь. Здесь много раз гремела слава русских побед. Пропыленные и торжественные, возвращались войска из походов, бил барабан, звенела медь. Я рисую себе это шествие от головы до обозных телег. Тут игрались народные игры, шумели праздники, по этой улице въезжали в Москву иностранные посольства, но она столетиями оставалась узким каменным рукавом, едва вмещавшим торжественные церемонии.

И вот перемена.

— Дом-путешественник, — говорю я, указывая на легкое изящное здание. — Его делали по итальянской колодке, очень давно, при царе Горохе. Он стоял вон там налево, а теперь старенького итальянца попросили прогуляться…

— Не помните, чей он?

Не дожидаясь ответа, Николай Александрович поворачивает голову и щурится на блестящий асфальт. Посредине улицы — белая меловая лента, слева и справа — летящие автомобили. Панели пестры. На лотках продают крупные яркие яблоки, у тележек с прохладительными напитками — цветные зонтики, косынки, платья. Люди толпятся с вялыми, недовольными лицами: их одолевает нестерпимый зной.

— А мне больше нравятся вон эти дома — буквы… А. Б… — говорит Елизарьев. — Здесь пахнет новой Москвой… Я говорю в прямом смысле. Это особый запах, какой-то неуловимый… в общем, особенный.

Он замедляет шаги и смотрит поверх забежавшего на панель желтого заборчика. Там стройка…

— Не помните, как это у Пушкина… Насчет Москвы? — неожиданно поворачивается ко мне Елизарьев…»

«30 августа. Я все еще приглядываюсь к своему московскому другу. Вчера он рассказал мне одну любопытную историйку. Это случилось с ним в детстве. Узнав, что неуспевающих учеников заведующий школой сажает в преподавательскую библиотеку, где они долбят зады, он намеренно переврал урок, «открыл» Америку где-то на итальянском «сапоге», был заточен в книгохранилище и благополучно прочел сотню страниц из Майн-Рида. Началась блаженная пора — в его распоряжении была целая библиотека. Но как бы веревочке ни виться, а концу быть. Примостившись под столом, он так однажды увлекся чтением, что не слышал, как щелкнула дверь, вошел учитель и молча выпроводил детвору. Извлеченный из своего убежища, мальчик усиленно моргал, трудно было согласовать появление скромного педагога с тем пестрым и ярким миром, который в перьях и погремушках все еще плыл перед его глазами. Мальчуган чистосердечно покаялся и получил в награду право брать книги в преподавательской библиотеке.

— Теперь я могу смять с полки любую книгу, — заключил свои рассказ Елизарьев. — Но эта очень широкая возможность постоянно ставит передо мной вопрос — какую? о чем?.. Начиная свою работу в суде, я ловил себя на том, что мои знания узки, что я похож на репетитора, вытвердившего один параграф. Я усердно готовился к каждому делу, это приносило пользу, но знания в рамках одного дела были медленно пополняемой копилкой. Со временем это ощущение ослабло, но тяга к науке не уменьшилась. Я хорошо это представляю — целый день в учебе…»

«2 сентября. Шли с Пленума Верховного Суда. Вечерняя Москва была теплой и ласковой. Гудки автомобилей, голоса, смех… «Скажите, — спросил он, — вам понравилось сегодняшнее решение? Да? А что вы считаете в нем самым примечательным?» Я понял, о каком именно решении Пленума Верховного Суда говорил Елизарьев, и задумался. Суд первой инстанции — пусть это будет тамбовский или воронежский, не в том дело — механически поделил детей между родителями, прекратившими брак. Одного — матери, другого — отцу. Генеральный прокурор СССР, опираясь на ходатайство матери, опротестовал это «арифметическое» решение (необоснованно утвержденное во второй инстанции), а Верховный Суд постановил — о б о и х  детей передать  о д н о м у  из родителей (матери), обязав другого (отца) участвовать в содержании ребят материально. Почему?

Подумав, я ответил: «Здесь подкупает забота о будущем». Елизарьев повернул ко мне возбужденное лицо: «А еще?» — и так как я не нашел быстрого ответа, он заговорил с намеренной медлительностью, будто сдерживая нахлынувшую потребность высказаться. «Судьи первой инстанции провели разделительную линию через всю семью. Эта линия легла и между родителями, и между детьми. Теперь же она разделяет только родителей. Верховный суд не позволил ломать детской дружбы… Детская дружба! Тревога о ней — вот самое примечательное в этом решении!..»

«20 сентября. В четверг Елизарьев встретил жену, возвращавшуюся с кавказского курорта; я видел ее мельком, а в пятницу они уехали.

Теперь они далеко за Урал-Камнем, и я хорошо представляю, как бежит их поезд по сибирской земле. В день отъезда он сосредоточенно хлопотал над своими записями, уточнял даты руководящих определений Верхсуда.

Я сидел за тем же столом, напротив, просматривая последнюю книжку юридического журнала.

— Гляньте! Попало под руку.

Елизарьев протянул мне небольшую прямоугольную книжечку. Я раскрыл корочки и тотчас же смутился.

На титульном листе стояло: «Удостоверение № 343. Выдано Елизарьеву Николаю Александровичу в том, что он является студентом-заочником 1 курса Иркутского отделения института Советского Права». Ниже было помечено: «15 февраля 1934 года».

— Ваше? — сорвался у меня с языка глупейший вопрос.

Он улыбнулся.

— Мое.

— Значит, вы были моим однокашником, питомцем одного вуза…

— Несостоявшимся. Да я в нем почти не учился… Почему? Очень просто. Студенческую книжку я получил зимой тридцать четвертого и несколько дней, признаться, ходил счастливой иноходью. Словом, я студент. Академплан, как тогда говорили, я выполнил только за первый семестр. В Сибири в то время создалось тяжелое положение с хлебопоставками. В наш край прибыли товарищи из ЦК. Я стал уполномоченным…

Он поднялся.

— Ну что ж, пойдемте к трамваю…

Через полчаса, мы стояли в ожидании трамвая на узком каменном тротуарчике. Качавшийся над нами клен ронял мокрые листья. В эфире звучала повторяемая диктором речь Чемберлена: «Я возвращаюсь несколько скорее, чем ожидалось. Вчера после полудня у меня был длительный разговор с Гитлером. Это был откровенный и дружеский разговор»… При этих словах я ощутил тревогу и сказал об этом Елизарьеву. Заговорили… Нашу беседу прервал трамвай, он подошел, отчаянно дзинькая, и мы простились».