Ночь прошла совсем не так быстро, как хотелось бы мне, глубокий сон оказался не настолько глубок, к сожалению, чтобы получилось забыться без чувств до подъема. Пришлось часто просыпаться и натягивать рогожу на открытые места замерзшего тела. Обнажая при этом другие части своего организма.

Температура снизилась с дневных сорока градусов до десяти ночных, и теперь мне очень-очень холодно.

Это нелюди погрелись около костров, пожарили себе мяса и уснули, выставив часовых. Теперь только темные тени кружат где-то на краю слышимости и раздается могучий рев-храп вокруг.

Какого мяса — не хочу даже знать. Только что-то мне подсказывает, что того самого, которое ехало у меня на плечах до места ночлега. И еще, возможно, дальше поедет, если аппетит у нелюдей окажется не выдающимся, правда, еще всегда голодные гиенокони могут меня спасти от подобной участи. Они-то точно не травой питаются, которой здесь вообще не видно.

Правда козлам и быкам сгрузили пару копнушек сена и насыпали зерна в торбы. Вообще подводы загружены в основном припасами для животных и еще какими-то корзинами, как я успел заметить мимолетом.

Слишком разглядывать что-то, кроме земли под ногами, сурово не рекомендуется в моем рабском статусе.

Впрочем, с такой погодой никакое мясо в сыром виде использовать на следующий день не выйдет, одно меня успокаивает.

Мне мешают спать страшно ноющая спина и гудящая голова, еще почти могильный холод, подбирающийся к моему телу со всех сторон.

«Короче, все тридцать три удовольствия теперь присутствуют плотно в моей жизни: и выпорот, и побит, и замерзаю постоянно», — понимаю я суровую правду жизни.

Рогожа снизу и сверху помогает не околеть совсем, однако языки холода пробираются под спецовку со всех сторон, особенно достается моим бедрам и икрам.

Я застегнулся по максимуму, засунул рот под верхнюю пуговицу воротника и принялся согреваться своим дыханием.

На какое-то время помогло, только нагретые грудь и живот никак не спасают спину и ноги.

По итогу пришлось свернуться в клубок, чтобы как-то греть тело и конечности, однако две судороги за ночь я все же словил на икры. Пришлось пережить каждый раз несколько мучительных минут, пока мышцу не отпустило.

«Те рабы, что оказались рядом со мной, одеты еще легче меня, как они перенесли ночной холод — не хочу даже спрашивать, да и не могу тоже. Они тоже храпят, стонут и плачут во сне, как дети малые, ведь забитое куда-то сознание в такой момент сна становится свободным».

Я нахожусь полностью в бессловесном пространстве, как в вакууме, могу только смотреть, как иногда остальные рабы переговариваются между собой, когда рядом нет орков.

Всего рабов, похожих на людей, оказалось восемь человек, пятеро мужчин, две молодые девушки и одна достаточно взрослая женщина, такая полная весьма. Женщины расположились вместе и, кажется, смогли согреть друг друга своими телами, мужики легли по отдельности, где указано, и сильно храпели всю ночь.

Видно по ним, что умотались так за день, поэтому не чувствуют ничего. Оно и понятно, я нес нелегкое тело Марфы Никаноровны всего часок уже в прохладе вечера, они же тащили под палящим светилом целый день солидные грузы на своих плечах.

Правда, все местные гораздо меньше меня по росту и весу, едва доходят до плеча, им не так трудно спрятаться под такой же рогожей, как мне укрыть все свое большое тело.

Да еще по внешнему виду они на крестьян похожи, точно никакие не горожане и не пленные воины. Такие в серых портах и рубахах домотканой выделки, какие-то войлочные чуни на ногах, женский пол — в длинных платьях с закрытыми руками.

И взрослая женщина, и молодые девки тоже в чунях.

Явно, что сильно привычные к таким ночевкам на сырой земле, как мы сейчас лежим, да и закаленные серьезно побольше, чем я, изнеженный постоянной горячей водой и отоплением горожанин современного такого города.

Уже хорошо запуганные нелюдями, они почти не смотрят по сторонам, не пытаются как-то общаться, постоянно глаза опущены вниз. Мне приходится так же мимикрировать со всеми вместе, чтобы не выделяться в коллективе. За разглядывание окрестностей и нелюдей можно сразу же испытать недавно пережитое мной чувство разрывающей пронзительной боли на своей спине и голове, как я теперь понимаю.

Глаза и лицо должны смотреть вниз, остальное — явная дерзость, сразу же наказуемая первым же оказавшимся рядом нелюдем. Мне хватило одного такого воспитательного урока, чтобы осознать все последствия неповиновения приказам и даже негласным желаниям нелюдей.

Мне они, кстати, ничего не сказали о местных порядках, сразу как-то поняли, что я появился из портала и смысла в подобных разъяснениях нет никакого, ведь не пойму я ничего словами. Да еще одежда моя разительно отличается от народа вокруг, вся такая синтетическая и слишком красивая для этих мест.

Выпороли сразу и дали возможность самому понять, как себя вести, чтобы выжить. Суровая школа выживания, ничему не учат, сам учись, чтобы не попасть всем своим организмом на вечернее барбекю.

Как-то все же провел ночь на земле, не имея возможности повернуться на спину и более пострадавший левый бок.

А куда деваться? Только зарезаться, больше никаких вариантов я не вижу пока. Перехватить вены в ночи и к утру истечь кровью потихоньку.

С первыми лучами светила, когда только окрасился в розовый свет небосвод, лагерь начал сниматься с места ночевки.

Как я понимаю, нелюди хотят пройти побольше расстояние перед дневным пеклом. Поэтому вытягиваемся в колонну без всяких завтраков и мыльно-пенных процедур.

Один из нелюдей подхватил наши поводки с забитого в землю штыря, махнул мне и еще одному невольнику, чтобы подошли к нему, а потом вручил нам остатки моего дрына, чтобы мы вытащили штырь из земли.

Просунули кусок палки в широкое ушко и, взявшись поближе к центру, выдернули с нескольких рывков железное жало. Что творилось в этот момент с моей спиной — лучше не говорить, только возможность снова нарваться на удары плетью заставила меня вытаскивать штырь из земли молча, крича про себя диким голосом от боли.

Однако после сурового испытания как-то сразу полегчало, и боль почти пропала, полезное все-таки упражнение оказалось.

После чего минута всем оправиться прямо там, где мы ночевали, поэтому все присели на корточки и сделали свои дела, никоим образом не стесняясь отправления естественных потребностей ни перед друг другом, ни перед внимательно глядящим за всеми нами орком.

Вместо туалетной бумаги используются какие-то сухие лопухи, как я успел заметить у соседей и поступил так же.

Задницу мою эта туалетная бумага не порадовала, она явно почувствовала невообразимую разницу жесткого и пыльного лопуха с нежной туалетной бумагой, обязательно трехслойной и пропитанной запахом персика.

Почувствовала и сильно загрустила, осталось теперь только вспоминать о такой непостижимой роскоши всю оставшуюся мне жизнь.

После чего снова собрались вместе со своими рогожами за крайней подводой и оказались осчастливлены тем же немногословным нелюдем каждый своей ношей. Рогожу все подкладывают под получаемый груз, и я поступил так же.

Так пугающего меня путешествия с телом старухи или тем, что от нее осталось, я пока избежал. Да и вообще не заметил, чтобы кому-то его выдали. Как тела тех двух вчерашних женщин.

«Похоже, что мою землячку все же вчера ночью совсем приговорили. Да и остальных жертв ритуального стола тоже не видно нигде. Не могли же эти тридцать пять орков сожрать тела трех женщин целиком за один ужин? Впрочем, почему не могли, а шесть гиеноконей на что? Сами вырезали себе самые лакомые места, а боевых товарищей своих побаловали остальным мясом и требухой».

Опять тоска пронзительная от мыслей навалилась, что должен подчиняться беспрекословно таким уродам, однако она быстро прошла. Когда нужно груз тяжелый тащить и поводки не попутать — не особенно до моральных переживаний выходит.

«Черт, моя знакомая женщина по городу и что еще теперь немаловажно — по планете проживания, закончила свои мучения в новом страшном мире очень быстро. Так ничего и не поняв, и не успев даже ничего испугаться, как следует».

«А сколько же придется помучиться мне под чужим жарким небом здешнего ужасного мира, пока я успокоюсь?»

«Как же орки кормят своих хищных коней, когда нет войны? Поэтому их так мало на всю толпу, только у самых сильных воинов имеются под собой?» — пытаюсь я отвлечься от своих все время негативных мыслей.

Понятно, что прокормить большое стадо зубастых лошадей племя не сможет, тем более, когда нет столько пленников.

С другой стороны, они же скотоводы, с мясом проблем у них не должно быть, только и против экономики не попрешь, на каждого воина плотоядную лошадь не приготовишь.

Может специально к походу таких красавцев растят, вряд ли постоянно держат даже шесть таких зубастых мясоедов.

Наверно, только парочку на расплод и все. Меняются между племенами детенышами, чтобы порода не вырождалась.

Мне вручили два увесистых мешка на шею, связанных между собой, с каким-то сыпучим зерном. Я теперь снова просто счастлив, что у меня новый груз, совсем не похожий на вчерашний. Не приходится тащить холодное, закоченевшее после ночных низких температур тело слегка знакомой пожилой женщины на своем личном горбу.

Как немного требуется для счастья, как легко опустить разумное существо ниже плинтуса, даже не убивая его окончательно. Просто не получить с утра плеткой по плечам и не нести мертвое тело, которое в прошлом принадлежало немного знакомой старухе.

— И уже жизнь немного наладилась! Немного отодвинулась от самого края!

Судя по тому, как ведут себя остальные рабы и рабыни, именно такая логичная нечеловеческая беспощадность так быстро подавила сопротивление и малейшее несогласие внутри каждого.

Это ощущение полного равнодушия к тебе и твоим желаниям, эта готовность перешагнуть через любого, если появится малейший повод, а на ближайший ужин меню еще свободно, и можно с радостью вписать в него строптивого раба.

Переговорить я не могу ни с кем и технически, и просто никто не смотрит друг другу в лицо, умение подавлять попытки к общению и возможному сговору у нелюдей развито идеально.

Придется рассчитывать только на себя и на нож, спрятанный в неприметном для нелюдей кармане.

На зажигалку особо не рассчитываю, что тут можно поджечь — непонятно. Только если степь перед попыткой побега.

Караван снова растягивается в колонну, мы глотаем больше всех пыли, идти приходится в постоянном напряжении. Чтобы, шатаясь от усталости, как произошло со мной к обеду, от веса мешков и жарящего неимоверно светила над головой не запнуться, не перейти чужой путь ненароком, не упасть и не приблизиться слишком близко к заду подводы.

За соблюдением дистанции пристально следит нелюдь, чтобы никто не подошел слишком близко к подводе, чтобы поводки постоянно казались немного натянутыми, ведь из-за нарушения дистанции и какого другого недосмотра собьешь всех рабов с ритма движения.

Опять же будешь наказан сурово снимающей шкуру плеткой, в общем, из-за всех таких требований обычная переноска груза на спине превращается в изматывающее мероприятие на выживание.

Ладно, у меня новая, еще немного дубовая спецовка на спине и плечах одета, она не дала рассечь сильно мою шкуру сплошной полосой. Только в местах, куда прилетели завязанные узлы появились разрывы на коже, покрытые сейчас коростой. А вот у местных крестьян одна мягкая рубаха на себе, она точно не убережет также, как меня моя синтетическая униформа.

Вода разлита из бурдюка и выпита еще раз уже утром, чашки собрал один из надсмотрщиков, больше воды до привала не положено, как и еды тоже.

Вокруг та же безлюдная выжженная степь, время от времени мимо проезжает кто-то из гонцов или просто встречных нелюдей, все уже на обычных однорогих козлах. Передают ли они какие-то приказы вожаку этого отряда или просто так проезжают мимо, мне не видно из-за пыли и усталости. Подвода закрывает всю картину того, что впереди происходит.

Сил больше нет даже шею повернуть, остались самые последние крохи, чтобы контролировать свой поводок и держаться своей стороны подводы.

От полного отупения спасают только мысли в нагретой голове, они текут медленно и трудно. Только теперь они все, чем я могу сейчас заниматься, не привлекая лишнего внимания.

Переставляя ноги, я думаю о том, что происходит со мной, что я вижу вокруг себя.

Выводы делать очень трудно, тем более, не имея возможности перекинуться с кем-то единым словом, только по вскользь мазнувшим меня взглядам и выражению лиц товарищей по рабству что-то можно понять.

Понять, конечно, очень относительно.

«Честно говоря, тот груз, который мы тащим, выбиваясь из последних сил, можно было бы с большей скоростью перевозить на той же подводе или распределив между всеми остальными», — в таком я уверен.

Однако подобное постоянное балансирование на краю жизни и смерти, то есть на краю сурового наказания, эти поводки на шее, явное обозначение нашего статуса, изматывание непосильной ношей под сжигающими лучами светила — кажется мне, такой довольно отработанный и простой способ превратить свободных людей в забитых рабов, совсем не способных сопротивляться любой воле нелюдей.

Похоже по моим соседям, что они, получив команду прыгнуть в огонь, все так и поступят безропотно. После такой обработки болью, жарой, невозможной усталостью, постоянным страхом что-то не так понять и неправильно выполнить.

Из-за чего попасть на ужин к нелюдям.

Этого, похоже, и добиваются нелюди, поставив превращение бывших людей в зашуганных до крайности рабов по своей сути на конвейер, притом без особых сложностей для себя. Просто в ходе передвижения каравана и при некотором контроле за нами.

Я с самого подъема намотал на волосы носовой платок, найденный в кармане и оставленный при обыске, поднял воротник спецовки, защищая шею от жгучих лучей. Остальные рабы смуглые от загара, им не привыкать к такой погоде и жгучим лучам светила.

Я же могу сгореть очень быстро и сильно, поэтому даже уши сзади замазал грязью, как еще верхнюю часть шеи, выглядывающей из воротника. Лицо все равно сгорит под лучами поднимающегося навстречу светила, поэтому лоб тоже намазал, главное — солнечный удар не получить в пути.

Вряд ли орки будут кого-то приводить в чувство, просто тот же поводок задушит потерявшего сознание раба. Его завернут в рогожу и оставят лежать на подводе к обеду или ужину.

Очень плохо, что мы идем вглубь территории орков, откуда окажется невозможно убежать совсем. Если и побежишь из рабства, то только затем, чтобы умереть свободным в степи от жажды, если тебе посчастливится не попасться в руки нелюдей. Тоже такая смерть, к которой никогда не привыкнешь и добровольно на нее не согласишься.

Сегодня ночью я попробовал прикинуть план побега, раз столярный нож еще остался при мне, ведь перерезать им удерживающий меня поводок ничего не стоит.

Только ничего путного не придумал, охранники всю ночь бдительно вертятся около каравана, вокруг нас разлеглись воины-нелюди, а в полной темноте точно не сможешь обойти всех, не шумя и не привлекая внимания.

Луны, то есть их подобие, на небе имеются, только освещают очень слабо наш лагерь, не видно ни хрена перед собой.

Как уж тут красться по степи, не зная даже, куда поставить ногу?

Все равно не сможешь на кого-то не наступить, пробираясь наощупь по земле, да еще сами гиенокони обладают определенно хорошим нюхом, время от времени нагибают головы и что-то обнюхивают на утоптанной стежке дороги или около нее.

Наверняка следы и экскременты своих собратьев, прошедших раньше, по повадкам они напоминают именно гиен.

Я серьезно думаю, что они могут выследить меня по следам на пыльной степной земле, даже если мне посчастливится покинуть пределы лагеря ночью. Да еще ночью обязательно почуют постороннего, не похожего на своих хозяев походкой и запахом, им-то для такого зрение совсем не требуется.

— Еще непонятно, куда мне бежать. Просто куда-то от места ночевки? И какой в таком побеге смысл?

Наказание для пойманного живым беглеца тоже окажется особенно мучительным, поэтому, если побег провалится, останется только полоснуть себя по венам на обеих руках, а лучше еще по шее для скорости и верности.

В самую жару нелюди объявили остановку, снова нас собрали в одном месте, выдали опять чашку воды и половину лепешки. Совсем голодом не морят все же, хотят еще в качестве консервов использовать наши тела, чтобы мы слишком не исхудали по дороге и не падали лицом в пыль постоянно.

Я со своей фигурой и большим весом должен стоять где-то в первых рядах на разделку, засолку и зажарку по сравнению с достаточно тщедушными крестьянами.

Спрятавшись под рогожей от немилосердного светила, я опять мочу лепешку в оставшейся после жадных глотков воде и старательно грызу ее окаменевшие края.

Лицо уже хорошо сгорело, поэтому его тщательно мажу серой землей, на которую бережно пролил несколько капель воды.

На такой жаре и упадке сил есть совсем не хочется, однако я заставляю себя и, старательно пережевывая, съедаю лепешку всю целиком, чтобы поддержать свою силу и выносливость. Тем более проходит около трех часов или немного больше самого жаркого времени, которые я провел в тяжелом полусне-полудреме от духоты, пока звучит команда подниматься в путь.

Рогожа все-таки дает какое-то укрытие от лучей светила, да и сама не раскаляется, сплетена, похоже, из правильной травы. Только жар от раскаленной земли не дает на нее лечь и уснуть, приходится выживать и спать урывками сидя, накрывшись от лучей светила своей кроватью.

Один из мужиков, сидевший рядом со мной, внезапно взбунтовался. Возможно, от солнечного удара или наступающего неотвратимо от животного ужаса сумасшествия. Проигнорировал команду и появление рядом стража-нелюдя. Был нещадно протянут плеткой, однако не встал все равно, даже попытался вцепиться в бьющую его руку из последних сил, что-то невнятно крича.

После такого явного нарушения распорядка и дерзкого поползновения на руку хозяина его жестко избили древками копий мгновенно слетевшиеся на шум орки.

Полностью окровавленного мужика раздели до пояса, связали так же, как меня до этого, привязав руки к жерди, лежащей на его шее и плечах.

Потом очень сильно выпороли и навесили на окровавленные плечи повышенный груз, который несчастный смог нести всего пару часов, а потом упал совсем, даже не пытаясь подняться.

Петля на шее затянулась, встать под грузом связанный, конечно, уже не смог.

Даже остановив подводу, вернуть к жизни его не сумели или не захотели, просто сняли с него груз и петлю, а тело закинули на подводу, прикрыли его же рогожей от палящего светила.

«Вот еще один отмучился, — подумал я про себя, исподтишка окидывая взглядом остальных рабов, молча и понуро смотрящих на уготованную им самим такую же судьбу. — Кто теперь следующий?»

Снова шли до рано наступившей темноты, опять получили воду и пайку в том же объеме.

— Да, нет смысла спорить со своими выводами, — признал я про себя, располагаясь со стонами уже на второй ночлег в качестве бесправного раба.

Ноги и плечи очень болят, теперь уже спина и голова не так себя проявляют на фоне тотальной усталости.

Заранее предсказывая такое развитие событий, я рассмотрел издалека, как тело крестьянина, не выдержавшего тягот и лишений рабской доли, забрали с подводы-арбы к костру, после чего там раздались рубящие удары.

«Ну, что же, становится еще яснее наша судьба. Мы все — запас живых консервов, стадо овец под присмотром пастухов, бредем к своей неминуемой смерти через разделку и очищение на костре. Нас специально держат в черном теле, ведут на веревке и нагружают плечи большим весом, чтобы сломить волю к сопротивлению», — нагоняю я себе.

Сейчас я уже немного морально подстроился к новому миру вокруг, только привлекательная мысль покончить разом со своей жизнью и, хотя бы одним из нелюдей, все чаще приходит ко мне в голову.

Если напасть сзади и внезапно перерезать ему горло, потом можно еще копьем какое-то время помахать, заколоть парочку нелюдей. Главное — не попасть в лапы к ним живым, а с подобным выбором нет никаких гарантий. Оглушат, точно, как в прошлый раз, и очнешься уже связанный, потом долгие пытки и страшная смерть.

Возможно даже с двумя получится справиться, если внезапно и резко начать, только чем дальше, тем такое будет сложнее устроить. Я чувствую, что слабею постепенно, становлюсь таким же обреченным, отупевшим скотом, как мои товарищи по несчастью.

Если мы возвращаемся в стойбища нелюдей, то нет никакого смысла затягивать такую мучительную жизнь.

Еще мне очень не хочется послужить питательным блюдом для этих извергов. Я бы лучше как-то ушел от них целиком, всей тушкой. Только пока не вижу к правильному побегу никакой возможности, в степи не убежать далеко и деваться просто некуда.

Вторая ночь пролетела незаметно в глубоком сне, я адаптируюсь к новым условиям жизни, да еще тяжелый груз тащил целый день без дураков.

Однако следующее утро принесло мне огромную радость и облегчение.

После стандартного пробуждения и шестичасового изнурительного марша по раскаленной степи, после небольшого подъема на какой-то холмик наша колонна вдруг остановилась.

Мы стоя ожидаем какое-то время, опустив ношу на землю, сильно радуясь солидной по времени передышке.

Через полчаса каких-то движений среди нелюдей впереди и определенной суеты, караван спустился вниз. Еще через некоторое время я заметил, что выжженная напрочь светилом степь начинает меняться на пашни и огороды, покрытые первой зеленью. Часто стали попадаться ирригационные канавы и ручьи с остатками воды, явные плоды рук человеческих, как мне показалось.

Видны ограды во многих местах, остатки сельскохозяйственных инструментов, следы деятельности еще каких-то разумных существ.

Козлы орков начали останавливаться, чтобы ухватить немного зелени, однако всадники немилосердно пинают их в бока, торопя куда-то скакать.

Арбы проезжают по небольшим мостикам через канавы с трудом, похоже, дороги здесь не особенно рассчитаны на таких мощных животных и тяжелые подводы, загруженные очень серьезно.

Судя по спуску и подъему с этих плодородных полей посреди степи, мы проехали по какому-то снабжаемому водой полю, похожему на старое русло реки, еще сюда откуда-то подведена вода. Много ручьев с водой здесь блестит под светилом, я очень внимательно разглядываю поля, догадываясь, что сами огороды не принадлежат народу орков, настолько они пренебрежительно топчут посевы и скачут по полям.

«Что это все значит? Кто тут может выращивать урожай? Неужели эти злобные нелюди занимаются растениеводством, они же типичные скотоводы. Или это еще какой-то порабощенный народ здесь трудится? Такие же рабы, как я», — переживаю я.

Потом следующего подъема наша колонна снова начала спускаться вниз и за едущей по склону холма арбой я вдруг внезапно увидел довольно большую настоящую каменную крепость.