Нелюдь, не сильно спеша, встал в непонятную, неправильную стойку, если смотреть с моей точки зрения, поднял перед собой копье, раздвинул ноги пошире. Вообще приготовился к схватке безо всякой разминки и какого-либо выражения на неподвижной морде.

Встал и молча стоит, не атакует и не идет вперед, как я ожидал.

«Чего он вообще ждет? Да кто его знает, может у них тут такой ритуал принят перед схваткой?» — не понимаю я.

«Или настоящий воин всегда готов помериться силами? Понятно, что про нормальную разминку они тут еще ничего не слышали в своих диких местах».

«Или он молится своим богам и обещает принести жертву в случае победы?»

Много у меня всяких мыслей промелькнуло в голове, пока противник готовится сражаться.

Будет драться своим копьем, оно здорово меньше моего дрына, всего метра два. Раньше на обычном спарринге я бы легко разделался с таким противником за счет лишней половины метра с каждой стороны шеста, настучал бы ему по кистям и рукам, просто не давая даже приблизиться ко мне. Получил бы несколько иппонов подряд и оказался бы назван явным победителем.

Только здесь не учебный бой, не спарринг в зале, тут всего одна ошибка, умелое и неожиданное действие противника и все, зажимай рану рукой, а потом готовься к неизбежной смерти.

А, вот что после нее идет следующим в расписании местных орков — лучше даже не думать и не представлять.

Может оно и к лучшему — так быстро и по-мужски отмучиться в реально страшном и ужасном мире.

Самый простой выход окажется для меня? Что меня ждет в случае поражения или даже победы?

Да одно и тоже, пожалуй, даже если я всех отлуплю тем же шестом, вряд ли меня возьмут инструктором по данному виду единоборств в племя нелюдей. Которые приносят в жертву людей так запросто и обыденно, как отправляют естественные потребности на краю дороги.

Напал противник на меня тоже внезапно, прыгнул и, подлетев ко мне поближе, обрушил на меня град ударов концами копья, правда, не пытаясь именно лезвием конкретно попасть.

Бьет очень сильно, руки бы мне сразу отсушил, если бы я все принимал открыто. Однако я пока проваливаю удары и отвожу их, если бы не сила, с которой они летят, мог бы уже контратаковать и отметиться попаданиями по агрессивному нелюдю.

Вообще перестал как-то бояться, раз занялся хорошо знакомым делом и могу без особых проблем победить противника. Если только, конечно, по четким правилам нашего клуба, которых тут никто не знает, кроме меня одного.

Не знает и придерживаться однозначно не станет, что очень печально.

Дал себе одну минуту на то, чтобы привыкнуть к незамысловатой тактике навала молодого орка и однообразным мощным ударам, потом сам первый раз заехал ему по кисти, плотно держащей копье. Переждал потом несколько особенно сильных ударов, которые выдал противник от обиды. И порадовался внутри себя, что очень уж он простенько бьет, только на силу без всяких обводящих хитростей.

Следующим атакующим действием попал по локтю второй руки, такое касание уже оказалось почувствительнее для противника, а потом я почувствовал, что соперник зримо начал выдыхаться.

Сам бью без особой силы, скорее, больше фиксирую попадания по частям тела противника.

Все же две минуты сплошного навала на шестах — такая серьезная нагрузка, мне тоже приходится очень стараться, чтобы не получить по пальцам или еще чего хуже. Нелюдь уже хорошо замедлился, дышит тяжело и со всхлипами.

Сейчас я чувствую вполне наглядно, что превосхожу орка в скорости и умении, пусть только в таком виде схватки. Поэтому я хорошо разогрелся и теперь ускоряюсь, начинаю атаковать сам, тем более с длинным шестом мне гораздо проще достать противника.

Попадаю два раза по одной руке нелюдю, он свирепеет на глазах, переворачивает копье уже конкретно острием и собирается ткнуть меня на полном серьезе в живот.

«Вот что значит молодая кровь, амбиции так и играют, не собирается проигрывать, тем более его совсем безответно бьют на глазах у соплеменников», — понимаю я.

Только мне отступать некуда, раз он поднимает ставки, придется и мне с деликатным общением завязывать.

За подобное я сурово наказываю молодого орка, как мог бы поступить уже давно. Он получает по голове плашмя жердью, все же остается на ногах, только вскоре кровь с рассеченной головы затекает ему в глаза.

Крепкая все же орясина, наверняка, они все такие устойчивые к тяжелым ударам!

Воин не сдается, просто больше не атакует безоглядно и выжидает чего-то, я же совсем добивать его не хочу, стараюсь выглядеть приличным попаданцем, который выступает чисто за спорт и благородные принципы.

Какие у них тут понятия имеются при проведении подобных схваток, да кто его знает?

Однако у старшего нелюдей на продолжение интересного зрелища свой резон, он командует что-то, опять какое-тоодно слово. Противник окатывает меня ненавидящим взглядом, но все же, размазывая кровь по морде, уступает место второму молодому орку.

Пока тот занимает такую же неподвижную позицию, есть время перевести дыхание и расслабить руки.

Картина, конечно, фантасмагорическая — на земле чужого мира, под чужим небом и заходящим светилом я стою своими берцами на выжженной, пыльной земле и отмахиваюсь подобранным деревянным дрыном от существа с кожей цвета аллигатора.

Хорошо, если бы это оказался сон, только все происходит на самом деле в реале: и удары по шесту, и кровь на лице первого орка. Цвет у нее такой же, как у меня, значит, что-то общее у нас все же есть.

Закат просто потрясающий в степи, розово-фиолетовый в полнеба, и он пока самое красивое, что я здесь успел увидеть. Единственно красивое, все остальное страшное и мерзкое прямо до блевоты.

Второй орк оказался более опытный, не лезет так уж опрометчиво, поэтому продержался побольше первого, однако все равно попался в мою ловушку, получил концом шеста под колено, отчего припал на мгновение к земле.

Главный нелюдь опять что-то буркнул краем рта, наверно у них касание земли считается поражением. Или, наоборот, что уже слишком поздно, пора заканчивать веселье конкретным способом.

Еще может быть вариант — смотрите, как нужно с такими залетными наглецами разбираться.

Молодой от меня отступил к своему гиеноконю, а оба старших орка дали пятками под брюхо своим зубастым лошадкам и дружно поскакали на меня.

«А стремян у них еще нет здесь», — автоматически отметил я, принимая защитную позу.

Я же весь в радостном упоении от победы над уже двумя нелюдями, поэтому приготовился отбиваться и от этих, решив наивно, что мое испытание продолжается. Смогу сразиться с ними на равных, тогда вполне возможно, меня признают воином, сразу появится какой-то другой вариант для дальнейшего разговора.

Однако шанс никакой не появился, один орк меня отвлек взмахом чего-то типа кривой сабли, второй очень ловко с расстояния приложился пяткой копья по голове, свет в глазах сразу померк.

Второй раз за эти половину дня, зато теперь в двух мирах сразу мне лампочку напрочь выкрутили.

Очнулся я, лежа мордой в пыльную почву, с невероятно сильной ноющей и гудящей головой, захотел почесать ее от зуда и не смог. Поворочал головой в обе стороны, бороздя носом по сухой земле и снова чуть не потерял сознание от боли в затылке, как-то совсем не жалеючи приложил меня этот урод по башке.

Ничего хорошего не увидел, руки привязаны кожаными шнурками за кисти к моему же шесту, он лежит у меня на плечах, уже уменьшенный в два раза, теперь я похож на распятого мученика. Только мучения мои не закончились, меня поднимают на ноги пинками оба побежденных мной молодых орка, и хорошо видно, что данная процедура приносит им большое удовольствие.

Стараются изо всех своих немеряных сил здоровенные долбоящеры.

Только я поднимаюсь с большим трудом, как первый побитый от души врезал мне в лицо ногой, хорошо, в чем-то мягком, и я снова падаю. Странно, после удара по лицу как-то даже боль в затылке уменьшилась, похоже, пошло на пользу, только теперь у меня капает кровь из носа и губы хорошо расплющились о свои же зубы.

После чего мне все же дают подняться и конвоируют к каравану, куда мы и добираемся через пять минут.

Караван готов к движению, сверху с площадки спускается вожак, меня подводят именно к нему.

Видно, что местные боги больше не прислали ничего своим адептам. Допустимое время ожидания, которое вождь провел с пользой, наблюдая за моими умениями, закончилось, поэтому здесь больше нечего делать очень деловитым нелюдям.

Однако это еще не все, что мне предстоит пережить сегодня из унижений. Сам вожак достал откуда-то из сумы около седла какую-то веревку с петлей и накинул мне ее на шею, сам лично подтянул ее, внимательно контролируя узел на петле, потом отдал конец одному из моих конвоиров.

«Подобное означает что-то вроде того, что я личный пленник вождя, раз у меня на шее его поводок, наверно».

Заметно, что вождь стал чуть более довольным, что небо принесло не только старуху, а еще крепкого, обученного неплохо драться на шесте, пленника, крупного молодого парня в самом расцвете сил.

Который смог сначала хитро спрятаться, но произведенные мудрым вождем мероприятия по осмотру кургана все-таки не дали ему окончательно ускользнуть от своих настоящих законных хозяев.

Чтобы обязательно попасться завтра в лапы к совсем непричастным соотечественникам.

Непричастным к сегодняшним жертвоприношениям.

Я еще успел увидеть краем глаза, спеша за моим поводырем, что вождь запрыгнул на своего гиеноконя и двинулся вперед, за ним уже прямо передо мной тронулась с места еще одна тройка нелюдей на таких же гиеноконях. А вот за ними едут, как видно, не такие заслуженные воины на обычных крупных козлах, правда, с одним рогом на башке все равно.

Странно, и гиенокони однорогие, и козлы тоже, совсем не похоже все такое на наших земных.

«Так и не должно быть похоже, все же совсем другой мир».

Теперь я могу рассмотреть всю колонну нелюдей, проходящую мимо меня сейчас, мой поводырь дернул за поводок, останавливая наше движение.

Спереди пятеро воинов на гиеноконях, потом еще пара десятков воинов на более привычных для меня козлах, потом обоз, состоящий из пяти здоровенных подвод на высоченных колесах, напоминающие арбы. Их тащат могучие быки уже с двумя рогами, как положено, запряженные по одному.

За последней подводой я вижу других пленников с такими же веревками, как у меня на шее. Только не успеваю никого подробно рассмотреть, сколько их и как они выглядят, как меня грубо дергают за веревку. Она, слава богу, не затягивается в этот момент на шее. Находясь в форме беспомощно распятого на кресте, чувствуешь уязвимую бренность своей жизни очень отчетливо.

Еще вижу десяток воинов на козлах краем глаза, идут замыкающими всего каравана, в серьезном отдалении от подвод. Понятно, не хотят дышать пылью из-под колес транспорта и ног пленников, просто прикрывают караван сзади от нападения.

Пленники несут на себе много всякого груза, веревки накинуты на задний бортик, сбоку на обычном козле гарцует один из нелюдей, присматривая за пленниками.

Мою веревку тоже накидывают на один из крайних торчащих деревянных прутьев с загнутым концом, как ручка зонта. Так просто не сдернешь, а со связанными руками вообще никак, заодно такой порядок движения очень стимулирует передвигать ногами быстрее.

Подвода-арба пока останавливается, с нее спрыгивает возница-нелюдь, смотрит изучающе на мою фигуру, принимает какое-то решение и стаскивает с подводы через край довольно тяжелый куль, завернутый в рогожу и связанный веревками.

Напрягшись, он подхватывает рогожу за край, и я вижу в ужасе торчащую из нее человеческую руку, даже с ярким красным маникюром на ногтях.

Знакомый маникюр для меня лично, именно эти пальцы сегодня указующим жестом отправили меня в подвал за котом.

И ведь получается, что непосредственно отправили в новую кошмарную жизнь, куда следом за мной прилетела сама хозяйка маникюра, явления здесь невиданного, пожалуй. Такое странное не возмездие, а что-то совсем непонятное, какое-то поразительное и трагическое переплетение наших с Марией Никаноровной судеб.

Пока я пережил свою землячку в этом страшном мире, что неудивительно, наверняка, меньше нее вообще мало кто смог продержаться под местным небом.

Возница запускает свою лапу внутрь куля и вытаскивает вторую руку наружу, потом подзывает меня жестом поближе к краю подводы. Я догадываюсь, что меня сейчас ждет, и отказываюсь подходить ближе, несмотря на второй приглашающий жест нелюдя.

Он смотрит мне за спину, я чувствую подъехавшего всадника, тут на меня кивают невозмутимым лицом. Через пару секунд я слышу свист плетки, острая боль пронзает спину, я выгибаюсь дугой. Однако еще два раза невыносимо жгучее ощущение рвущей спину молнии настигает меня.

— Черт! — рычу я. — Вот твари! А-а-а-а!!! Больно-то как!!!

Это я вою после второго удара, третий же оказывается полегче. Однако мне и первых двух хватило с большим достатком, чтобы прочувствовать на своей лично шкуре, чего стоит неповиновение суровым местным уродам.

Возница смотрит на мое перекошенное лицо и снова подзывает к себе.

«Я не совсем тупой, мне и после первого удара все хорошо дошло! Можно было больше так не напрягаться поганому черту позади меня!» — хочу я закричать, только вместо крика возмущения побыстрее подхожу к вознице.

«Это что, теперь мертвое тело Марфы Никаноровны будет путешествовать на моих плечах? Такого просто не может быть! Не может оказаться никогда! Как я дошел до этого! Как жестоко со мной обошлась судьба! Теперь уже мертвая виновница моего провала в ужасный мир поедет на мне! Битый убитого везет!» — приходит в голову дурацкая присказка.

Однако после полученной трепки спина горит невыносимо, страшно бесят привязанные к остаткам жерди руки, что я не могу сейчас до крови и мяса расцарапать места, по которым прошлась плетка нелюдя.

Мне быстро донесли, что теперь я должен только кивать и быстро соглашаться, как-то очень просто и наглядно мне объяснили мое место в караване. Никакого злорадства на лице возницы-орка я не заметил, для него подобное действо с наказанием непослушного раба — самая обычная рутина каждого дня.

Я успел оглянуться и заметил, чем меня хлестнули, такой плетью-треххвосткой из кожи и веревок, с крупными узлами.

Она легко пробила крайне болезненными ощущениями сквозь ткань спецовки и футболки, достала до кожи, как будто на мне нет никакой одежды. Теперь спина горит огнем, а я закаялся пока в открытую спорить с орками. Поэтому без лишних разговоров принимаю на свои плечи скорбный груз от возницы-орка, подсаживаюсь под него и, подпрыгивая, распределяю поудобнее на плечах.

Тело старухи не кажется очень тяжелым первые секунды, горящая спина обращает на себя гораздо больше внимания, я пока занимаю свое место, стараясь не пересекать дорогу своим соседям по плену.

Хотя какой это плен, самое настоящее рабство, придется себе признать со всей ясностью!

'Я теперь раб! Абсолютно бесправный и беспомощный! Под чужим светилом, равнодушно посылающим свои лучи на мою неприкрытую голову!

И ничего не могу с подобным пока поделать, пробыл тут свободным всего три-четыре часа в новом мире, только больше уже не могу решать за себя ничего.

Да и что тут получится решать, когда руки раскинуты, как у висящего на кресте. Ты уже ничего не можешь поделать самостоятельно, даже нос себе почесать, не то, чтобы своими руками расстегнуть ширинку, отлить на обочине дороги.

Данное чувство полной беспомощности парализует меня на какое-то время. Спина ноет диким голосом, который постоянно отдается у меня в ушах, заставляя забыть обо всем остальном. Теперь невыносимая прежде боль в голове куда-то пропала, я чувствую сейчас только спину, горящую жгучим мучительным огнем. Однако я точно знаю — подобную жгучую боль и бешенство внутри моей черепной коробки придется как-то просто перенести.

Без лишних слов и резких поступков, выражения своего огромного неудовольствия, просто молча страдая про себя.

Возница неспешно забрался обратно, подвода тронулась, я зашагал вместе со всеми остальными рабами, правда видеть никого из них не могу. Тело моей бывшей землячки в рогоже лежит на плечах и закрывает мне абсолютно весь обзор, могу смотреть только вперед и чуть влево-вправо.

Ее ноги вылезают из рогожи с левой стороны, руки торчат с правой стороны, кажется, что невысокая и полная пожилая женщина как-то растянулась в длину и очень потеряла в весе после смерти.

Что там с ней сделали на жертвенном камне? Только всю кровь слили?

Однако сейчас местное светило заходит за горизонт, караван торопится к месту стоянки. Через пару километров, как только спину перестало так жечь от ударов плеткой, так сразу же она загорелась от моего пота, обильно выступающего из-за такой нелегкой ноши, попадающего прямо на рассеченную кожу.

Что будет завтра, когда мне придется нести разлагающийся труп Марфы Никаноровны целый день на страшной жаре?

Я не могу себе представить такого кошмара ни во сне, ни наяву.

Караван остановился, не успев далеко отойти от кургана, меня заставил появившийся один из молодых нелюдей отнести тело к одному из костров, который разожгли снятыми с подвод дровами. Там с меня его сняли, выкатили из рогожи тело Марфы Никаноровны с перерезанной шеей, как я успел заметить, и повесили мне ее обратно на одну сторону шеста, типа эта грубая ткань в пятнах крови сегодня остается при тебе.

Потом мне все же развязали руки, забрали обломок шеста, показали, где мое место ночевать, я там оставил лежать рогожу. Отвели сразу с тремя другими пленниками-рабами мужского и женского пола в сторону от каравана на оправку, охранник держит все наши поводки в руках в это время. Остальные рабы кинулись садиться, я обошелся стоячей позой, с завтрака в животе еще ничего не было, поэтому и присаживаться мне незачем.

Рывок за шею, и мы дружно бредем к месту ночевки, стараясь не путать наши поводки, потом рассаживается по своим местам для ночлега. Я смотрю, что делают остальные и повторяю за ними, чтобы опять не попасть под плетку.

Концы поводков с петлями продевают в железный штырь и забивают его в землю с одного удара, таким делом занимается как раз возница с последней подводы.

Получается, я сегодня довольно быстро отделался от наказания в виде шеста и своего груза в виде тела Марфы Никаноровны. Если бы не наступающая ночь, то тащил бы его еще несколько километров, как распятый Иисус свой крест.

Пока вроде получается у меня не выделяться, вскоре нам раздают по большой глиняной миске воды и половину сухой лепешки, для чего появляется другой нелюдь, выдает еду прямо в руки каждому рабу.

— Ну вот, еще несколько часов назад я настраивался на обед и пасту в хорошем итальянском ресторане. Теперь смирно сижу на рогоже с пятнами старой и свежей крови, оставшейся от моей знакомой женщины, потому что здесь мое спальное место на сегодняшнюю ночь, — говорю я сам себе. — Дальше уже падать некуда и снизу никто не постучит. Я на самом дне.

И уже тому, что могу сидеть и сам себе расчесать спину очень доволен, что же говорить про большую порцию воды и половину лепешки. После того, как меня отвязали, я постоянно наглаживаю плечи и спину, пытаясь утихомирить нестерпимый огонь, до сих пор горящий на коже.

Вылил полчашки воды в давно пересохшее горло, теперь размачиваю, как все остальные, в оставшейся жидкости каменную лепешку непонятного вкуса. Хотя, наверняка, и сами нелюди питаются такими же, никто не будет для рабов печь что-то отдельно.

Да, печь не станут, только что-то жарят на нескольких кострах, густой запах жареного мяса чуть не заставляет меня проблеваться. Как только я представляю, что именно там готовят, поэтому я зажимаю нос, чтобы избавиться от мясного запаха.

«Вот черт, когда-то и меня так же запекут без лишних вопросов на неподвижных образинах, — начинаю догадываться я. — И ведь сделать я ничего не могу».

Главное пока, что руки снова принадлежат мне, я могу почесать себе любое место на своем многострадальных теле и голове.

— Что же, такое оно и есть, самое настоящее счастье, — скажу я вам.

Вот такое самое настоящее, когда они свободны. Больше ничего и не требуется, все очень даже наглядно познается в сравнении. Когда можешь лично погладить вздувшуюся и ноющую кожу после плетки, оценить размер повреждений и нащупать на затылке огромную шишку размером с кулак.

Как только мне череп не проломили эти страшные уроды? Сейчас я даже жалею, что не отмучился сразу.

Когда у тебя не осталось больше воды на ночь, а в животе разместилось полкило непонятного злакового хлеба жителей степи, тогда можно просто лечь на живот и, положив голову на руки, прикрыть от подступающего ночного холода почти все тело рогожей.

Я, конечно, ощупал в наступившей темноте свои карманы и убедился, что чертовы орки тщательно меня обыскали и выгребли оттуда все, что в них осталось, пока я валялся в отключке.

Правда, телефон, кошелек с небольшим количеством наличных и одной картой, ключи от родительской квартиры — все подобные предметы мне теперь точно не понадобятся в моей новой жизни. Зато пропавший налобный фонарик мне бы очень не помешал, если удастся удрать. Его я забрал из ящика, оставив в нем только длинный, качественный фонарь.

Бутылки пластиковой тоже нет, что и следовало ожидать, она сильно выделялась в накладном кармане. Хорошо еще, что я сам выпил воду в ожидании схватки.

Поэтому я не так сильно расстроился после обнаружения пропажи имущества, попавшего со мной в новый мир, как обрадовался тому открытию, что нелюди просмотрели в узком кармане под коленом тот самый сапожный плоский нож.

И еще зажигалку «Крикет» в заднем большом кармане, что тоже очень кстати.

«Будет, чем себе вены перерезать, если такая жизнь останется со мной надолго. А если еще одного орка прирезать или что-то у них поджечь со смыслом, тогда уйти в последний путь вообще можно с чувством выполненного долга», — успел подумать я, прежде чем провалился в глубокий сон.