Мы добежали до деревьев, пролезли через изгородь и домчали до моего велика. Я больше не видела ястреба, но была уверена, что Баффи не превратила его в камень. Я дала каждой курице немного семечек в награду. Потом посмотрела на велосипед и на кур. Что же теперь делать?

Я была в отчаянии. Просить у кого-нибудь помощи было поздно (я нарушила закон или, по крайней мере, пренебрегла здравым смыслом и правилами поведения). Мобильник отключился, и раньше так бывало, да и звонить мне было некому. А ведь необыкновенных кур – особенно необыкновенных кур – нельзя оставить одних у дороги на час без ящика или другого укрытия. Вдруг я снова почувствовала ту тень, куры пустились наутёк, и я за ними, размахивая руками и крича, чтобы отогнать ястреба.

Тогда мне это не показалось странным, видимо, не до того было, но куры явно знали, куда бегут. Они промчались по подъездной дороге, завернули за угол и влетели в сарай, а я за ними следом. Захлопнув за собой дверь, я пересчитала их – все семеро на месте.

В сарае было темно, свет проникал лишь через пыльные окна, но мне было всё равно. Главное – отдышаться и успокоиться.

Одна из рябых сассекских направилась к куче опилок в углу, уселась там и стала поправлять свои пёрышки. К ней присоединились другие: перебирали перья и валялись по полу, поднимая тучи пыли и довольно кудахча, – казалось, что у них размягчились кости и они превратились в этаких куромедуз.

А что мне было делать? Я оказалась в чужом сарае с семью курами, про которых никто и понятия не имел, что они мои, а снаружи нас подстерегал куроястреб.

Какое-то время я таращилась на стену сарая, зажмуривалась и снова открывала глаза в надежде, что вот сейчас всё снова станет нормально. Потом достала мобильник и посмотрела на экран – появилась одна полоска, исчезла и появилась снова, всего на секунду. Пока куры барахтались в пыли, я попыталась дозвониться родителям. Мне так хотелось, чтобы мама с папой приехали и забрали нас, и в то же время я боялась дозвониться и услышать, что они скажут. Но они не ответили.

А потом началось то, о чём бы я предпочла не рассказывать. Я знаю, что уже достаточно взрослая и должна отвечать за свои поступки и не терять самообладания. Но даже папа плакал, когда потерял работу, и потом ещё несколько раз, когда думал, что его никто не видит. А мама, если дела пошли прахом, как в тот раз, когда умер её компьютер и пора было платить аренду, может ругаться самыми плохими словами на двух языках (конечно, только когда думает, что меня нет рядом). Даже дядя Ксавьер (а у него-то всё в порядке, он работает в компьютерной лаборатории Калифорнийского университета) не мог бы тут сдержаться. Признаюсь, я не больно горжусь тем, как себя вела, наверняка зря потратила часть времени, но я правда была в отчаянии.

В конце концов я осознала, что неотрывно смотрю на табличку на стене «Редвуд – товары для фермеров» – прямо над деревянным столом и большим шкафом для документов.

Тогда я сделала глубокий вдох и сказала: «Агнес, мне очень жаль, что так вышло с твоими курами». Не знаю, зачем я тебе это рассказываю. Стыдно вспоминать, что мой голос при этом дрожал и я с трудом открывала рот, словно почти совсем сдалась. И хотя так и было, мне не хотелось в этом признаваться. Но слова сами вырывались наружу, казалось – не выпусти я их, они расцарапают мне грудь, как пришельцы или кто ещё.

– Я надеялась, что сумею доставить кур домой целыми и невредимыми, но не могу и теперь не знаю, что делать.

Потом мои глаза на миг затуманились, а тяжесть в груди немного ослабла, так что мне удалось проглотить часть слов, чтобы на время удержать их в себе. Когда я подняла взгляд, куры сбились в кучу у двери и кудахтали, требуя их выпустить.

– Цыц! – крикнула я им.

Но Генриетта и не думала слушаться. Она уже неплохо научилась открывать запоры. Я не успела остановить их. Куры выбежали из сарая, и я пустилась за ними следом, размахивая руками и оглядываясь: нет ли поблизости ястреба. Но его не было.

Зато теперь я увидела дом и что-то вроде огорода, но только очень запущенного, а ещё поля – что на них росло, сказать не могу, и тот самый сарай, откуда я только что выбежала. Прости, что говорю тебе это, Агнес, но твоя ферма выглядит такой заброшенной – прямо как на тех картинах, где сараи с провалившимися крышами. Ну, может, не настолько плохо, но всё-таки ты понимаешь, о чём я. Извини, пожалуйста.

На миг я забыла о курах, настолько была поражена. Но потом сообразила, что такое не может произойти за одну ночь или за пару недель и даже за всё то время, когда ты перестала отвечать на мои письма. А потом я вспомнила дом сеньоры Гильберто, он выглядел абсолютной развалиной с тех самых пор, как умер её сын, но она по-прежнему в нём жила, хотя прохожие и шарахались в испуге, завидев, как она покачивается на крыльце, от которого отвалились ступеньки и перила.

Я не знала, что и думать. Я крикнула, чтобы позвать тебя, Агнес, но ты не вышла. Не знаю, как долго я кричала. На ферме ничто не шевельнулось. Кажется, там всё уже давно застыло без движения.

Вдруг я услышала, как к дому подъезжает машина, я велела курам возвращаться в сарай, но результат был сама понимаешь какой – куры не отличаются послушанием, да никто никогда и не пытался их этому учить. Тогда я швырнула им семечек, и дело пошло чуть лучше. Тем временем машина выехала из-за угла. Я подняла взгляд, боясь увидеть мисс Григсон. Но это был Грегори, он привёз почту.

– Привет, Софи, – улыбнулся он. – Какие замечательные куры!

– Привет, Грегори, – ответила я автоматически и посмотрела на кур. – Спасибо.

Мне показалось, что мозги мои совсем отключились. Я не могла придумать ни одного объяснения, как оказалась с семью курами на ферме, которая выглядела – извини, что приходится это говорить, – совершенно заброшенной. И тут я поняла, что у меня назрел вопрос.

– Грегори, а ты сюда доставлял мои письма к Агнес?

– Конечно, – ответил он уже более серьёзно. – В дождь и снег, а порой в жару, и при этом без кондиционеров.

Он распахнул дверь сарая и направился к ящику на столе, на котором была надпись «На отправку». Там было пусто. Он посмотрел на чистый лист бумаги в печатной машинке и вздохнул.

– Почему она перестала отвечать на письма? – спросила я.

Не знаю, с чего я взяла, что он может это знать.

– Ну… У меня нет ответа на этот вопрос, по крайней мере точного.

Я посмотрела на него. Он наблюдал за моими курами.

– Ты что, хочешь отправить кур на выставку домашней птицы? Или твои родители уже едут сюда за вами?

Тут я не удержалась и расплакалась. Села на пол и разрыдалась. Грегори похлопал меня по плечу. Потом вышел, принёс кусок картона и сложил из него коробку, склеив дно скотчем. Поставил её на землю и свистнул. Куры не обратили на него никакого внимания. Тогда я медленно встала и швырнула в коробку оставшиеся семечки. Генриетта кинулась на них первой. Она живо скакнула в коробку. Баффи за ней, а потом и все остальные. Последними – рябые сассекские. Они сперва опасливо осмотрелись, а потом запрыгнули внутрь. Грегори сразу закрыл крышку и посмотрел на меня.

Я громко всхлипнула и сглотнула.

– Спасибо. Лучше нам просто поехать домой. Только у меня нет денег оплатить доставку.

Грегори задумался.

– Прости, Софи, но я уже побывал на твоей ферме и не могу возвращаться – тогда я задержу другие доставки. Хочешь, отвезу твоих кур на выставку и позвоню твоим родителям, когда доберусь до почтового отделения, а они приедут за тобой. Что скажешь?

Моё сердце разрывалось от отчаянья после всех рыданий (на самом деле я никогда не плачу, честное слово), но вот оно снова забилось сильнее. Я подошла к входной двери и поглядела на небо – всё чисто, но надолго ли? Впрочем, мисс Григсон наверняка на выставке.

– Грегори, чисто гипотетически как бы ты поступил, если бы кто-нибудь хотел украсть твоих кур?

(«Чисто гипотетически» – так всегда говорит мама, когда ей надо придумать, как кого-нибудь убить и спрятать тело. Это значит: не волнуйтесь, это понарошку. Не думаю, что это всегда срабатывало, особенно с людьми, которые знать не знали, что она не только статьи пишет, но и сочиняет детективы.) Мне нравится, что Грегори всегда всё хорошенько обдумывает, прежде чем ответить.

– Чисто гипотетически, – проговорил он, – я бы позаботился о том, чтобы все окрестные фермеры узнали, что эти куры мои. Тогда никто не смог бы заявить, будто произошла ошибка. Для этого я бы показал их на выставке.

– Даже если чисто гипотетически они были бы немного необыкновенные? И даже если бы вы не заплатили взнос и не заполнили в срок регистрационную форму, потому что у вас нет денег? – спросила я, чуть-чуть успокоившись.

– Регистрационная форма и взнос нужны для участия в конкурсе, – объяснил он. – Ты всё равно можешь показать кур в общей зоне, только приз выиграть не сможешь.

Он почесал бороду.

– Давай сделаем так: я оплачу доставку и помогу тебе устроиться на выставке, когда завершу поездку по маршруту. А ты за это дашь мне дюжину яиц, когда курочки, вернувшись домой, снесут их.

Теперь я всерьёз задумалась. Больше всего мне хотелось запереть кур в курятнике до тех пор, пока я не выясню, насколько безопасно выпускать их на волю. Но Грегори тоже прав: пока все не узнают, что эти куры мои, а не мисс Григсон, они не будут в безопасности.

– А мне надо будет что-то о них рассказывать? (Ненавижу выступать на публике!)

Грегори с серьёзным видом кивнул.

– Надо будет рассказать, какой они породы, как давно у тебя и всё такое.

Вот ещё одна проблема!

– А если они мне не поверят? – спросила я очень тихо.

Но Грегори всё-таки меня услышал.

– Иногда люди не верят правде, даже если она у них перед глазами, – вздохнул он. – Тогда надо просто постараться растолковать всё как можно лучше.

Я всё-таки надеялась, что мне не придётся объяснять всем и каждому, как Генриетта использует Силу. Но вдруг подумала: а предложение Грегори не так уж и плохо, хотя и немножко с подвохом! Конечно, все эти правила про хранение в холодильнике и ещё стеклянные яйца, да и чего ждать от рябых сассекских, неясно… Но надо было выбирать: либо соглашаться на предложение Грегори, либо ждать, пока приедут родители (а это неизвестно насколько затянется) и заберут меня и трёх новых кур в придачу. Ну я и решила, что уж как-нибудь потом наберу эти яйца.

– Договорились. Но только мне понадобиться несколько недель, чтобы собрать их, и в некоторых может оказаться немного песка.

– К этому я привык, – рассмеялся Грегори. – Я много лет получал яйца от Агнес Тейлор.

– А теперь нет? – спросила я встревоженно.

– Последнее время – нет, – ответил он. Потом поднял мою коробку и отнёс в почтовый фургон. Куры отчаянно закудахтали. Грегори оглянулся.

– Твой велосипед тут?

Я кивнула.

– Я не имею права возить в фургоне пассажиров, а детям нельзя садиться в чужие машины без разрешения родителей. Сможешь сама доехать до выставки?

Я засомневалась. Не хотелось проезжать мимо фермы мисс Григсон.

– Подождёшь минутку, пока я возьму велик?

Грегори кивнул. Он подождал, пока я вернулась, толкая велосипед. А потом забрался в кабину.

– Увидимся на месте, – сказал он.

– Спасибо, Грегори. Не оставляй моих кур одних без присмотра, ладно?

– Доставлю в целости и сохранности. Скоро увидимся.

И завёл мотор. Хорошо, что Грегори часто приходилось останавливаться по дороге, развозя почту, потому что мне было непросто догонять его. Но я всё-таки успела приехать вовремя. Грегори помог мне донести коробку и разместить кур на площадке. Он нашёл телефон, чтобы я смогла позвонить родителям, объяснить, где я, и попросить приехать за мной. Но про кур им я сказать не успела, телефон понадобился кому-то ещё.

Куры были страшно сердиты. А когда они злятся, их трудно утихомирить. Я посадила всех в большую выставочную клетку (им пришлось сидеть вместе, поскольку организаторы выставки не ожидали нашего появления).

Но всё-таки я хочу спросить: Агнес, ты куда-то уехала? И поэтому мне не пишешь? Почему ты не оставила Грегори свой почтовый адрес?

Софи

1 июля

Агнес

Редвуд – товары для фермеров

Грейвенстайн, Калифорния 95472

Дорогая Агнес, думаю, ты знаешь, как проходят выставки домашней птицы, а вот я понятия не имела. А выглядело это так: большое пространство со множеством проволочных клеток – все разного размера для птиц разных видов и пород. Есть зона просмотра, где работает жюри, вы платите деньги и можете выиграть призовую ленточку. Там очень тихо, невольно хочется ходить на цыпочках и говорить шёпотом. (Ну, это, конечно, не про уток и кур: они-то никогда не угомонятся. А вот страусы эму ведут себя тихо, хотя, как оказалось, могут издавать противное громкое бульканье.)

Другая половина выставочного пространства, где я и разместилась, была отведена детям. Тут были куры и утки, а ещё индюки и гуси и, кажется, перепела и один страус, и все гоготали не умолкая. (Кроме перепела и страуса. Но страус иногда тоже подавал голос, это я про эму.) Как только начали собираться дети, я увидела, что они почти все знакомы друг с другом, у многих были забавные постеры об их курах и даже украшения для клеток. Я чувствовала себя неважно, у меня был трудный день, и мне совсем не хотелось выступать и рассказывать про моих кур.

Я думала, что мисс Григсон вряд ли решиться украсть моих кур при всех, во всяком случае, я не замечала её поблизости. Курицы дремали, нахохлившись, и ничем не обращали на себя внимания, тем более что рядом был страус и прочие диковинки. Я обошла выставку и посмотрела на других птиц. Не знаю, как определяют, какие куры заслуживают призовую ленточку, а какие нет. Может быть, её присуждают за хорошее поведение? Я с облегчением подумала, что мои куры здесь не ради призов и вообще изрядно подустали после всех приключений. Но послушными их не назовёшь.