Тоша проснулась до рассвета оттого, что ногам стало холодно. Не спас даже любимый оранжевый носочек, в который Тоша запихнула обе пятки. Тоша подышала на ладони, обхватила ими ноги, свернулась в крохотный комочек – ненадолго стало теплее, но утренняя сырая прохлада вскоре опять добралась до Тоши, прокралась к беззащитному мягкому животу, заставила вскочить на ноги и попрыгать на месте. Тоша знала: чем выше прыгаешь, чем сильнее машешь руками, тем сильнее пугается прохлада. И минуты не пройдёт, как она уже убежит восвояси. Так и получилось. Только вместе с прохладой убежал и сон.

– Ладно, – сказала Тоша, – некогда рассиживаться.

Она собрала со мха росу, вымыла нос и щёки, причесалась ладошкой, на завтрак сорвала ещё один опёнок. Хотелось, конечно, пряничков с желудёвым какао. Но сейчас у неё были заботы поважнее. «А на сладкое, – подумала Тоша, – наберу черники: в лесу её видимо-невидимо, обязательно встретится на пути».

– Итак, – долго находиться в тишине было ей совершенно непривычно, поэтому Тоша снова заговорила сама с собой, – какой у меня план?

Тоша побарабанила пальцами по пеньку, наморщила нос, – мама всегда морщила нос, когда думала, – расправила носочек, чтобы он не собирался гармошкой на пятке. Носочек хорошо было бы постирать, потому что запах у него был уже не самый приятный, но только вот у Тоши не было времени ждать, пока он высохнет на солнце. Ей надо было…

– Точно! Сначала нужно добраться до Дальнего болота и поймать цаплю, пока она не улетела. – Тоша загнула один палец.

– Затем, – она загнула второй, – расспросить её про папу. Цапля наверняка будет врединой и не захочет со мной говорить, дурацкие эти птицы, так что придётся задобрить её черникой.

– Потом, – Тоша загнула третий палец, – найти папу и привести его домой. Уверена, он ужасно хочет вернуться, только никак не может вспомнить дорогу.

– И наконец, человек. – Это был четвёртый палец.

Здесь Тоша не понимала, как лучше поступить: сперва отправиться на охоту за человеком и только потом идти искать цаплю? Но что, если цапля успеет покинуть болото? И тогда Тоша не найдёт папу никогда-никогда. С другой стороны, с такой ужасной репутацией показаться на глаза папе Тоша не могла. Сначала ей предстояло вернуть себе доброе имя.

– Я буду Тоша Всехпобедительница и Человекогубительница, – громко сказала она старой сосне. Новым прозвищем Тоша была довольна, оно звучало гордо и внушительно. Сосна, услышав его, уважительно ухнула и потянулась к Тоше душистыми ветками.

– Я знаю, – приняла решение Тоша, – я сделаю вот что. Буду продвигаться к Дальнему болоту, но держаться ближе к человеческим владениям, чтобы точно кто-нибудь попался мне на пути. И уж тут-то я не оплошаю! Теперь они все узнают, как связываться с Тошей!

Тоша подтянула носочек и нанизала на веточку несколько опят – на случай, если захочется перекусить по дороге. Так началось её большое путешествие.

Однако не успела Тоша пройти и десятка шагов, как её окликнул скрипучий голос:

– И куда это ты собралась в такую рань?

Тоша подняла голову, но никого не увидела. Только ветер сонно шуршал в ветках сосен.

– Где это видано! Все приличные звери и лесовички ещё десятый сон видят и с боку на бок перекатываются. А ты уже куда-то намылилась! Творить шалости и безобразия? А мама твоя в курсе?

Тоша вздохнула и остановилась. Она узнала этот голос: это был тетерев Сеня. Ему было, наверное, лет сто или двести, он был ворчлив и глуховат на одно ухо, только никто не знал, на какое именно, поэтому на всякий случай кричали в оба.

– Здравствуйте, – пробурчала Тоша. В конце концов, она была хорошо воспитана и здоровалась со старшими, даже если ей совсем этого не хотелось. Правда, едва ли Сеня её услышал.

Он закряхтел, захрустел ветками и грузно приземлился позади Тоши.

– Отвечай, куда идёшь!

«Вот напасть», – подумала Тоша. Сеня точно не будет держать язык за зубами: они были приятелями с Громыхой, и ни для кого не было секретом: что известно одному из них, то вскоре узнает и другой. А там не пройдёт и дня, как слухи разнесутся по всему лесу. Но отмолчаться у Тоши не получилось бы: Сеня не отвяжется от неё никогда в жизни, если только не ответить на все его вопросы, не разгадать все загадки и не выслушать все жизненные мудрости.

Вдруг Тошу осенило:

– Сли́вовый пудинг!

Она крикнула это так громко, что Сеня услышал её, – может быть, даже обоими ушами. Он уставился на неё удивлённо и взволнованно закудахтал, распушив перья:

– Пудинг? Ты сказала «пудинг»?!

– Мама хочет приготовить его к обеду, вот и послала меня набрать слив до рассвета. Ты же знаешь, утренние сливы – самые крепкие. Лучше всего в выпечке.

Сеня закивал головой. Тоша мысленно присвистнула: купился! Пудинг – это просто гениальная идея. Всем известно, что слив в лесу просто так не добудешь. Это не то, что растёт на дубах или ёлках. За сливами нужно идти к человеческим домам – не самый близкий путь. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Тоше пришлось отправиться в дорогу так рано. Вопросы могло вызвать только…

– Но почему вы готовите пудинг?

Только это.

– Разве сегодня Новый год? Или кто-то родился? Или сегодня праздник первых листьев? Или день, когда заячья шёрстка меняет цвет? Или день сбора еловых шишек?

Так уж было заведено: сливовый пудинг в этом лесу ели только по большим праздникам (если вы не мама Липуши). Попробуйте приготовить его в обычный день – и все лесовички и звери покрутят пальцем у виска и потом ещё неделю будут на вас поглядывать странно. Но Тоше терять было нечего.

– Нам просто нравится его есть, – выпалила она. – Каждый день. Без всякого повода!

– Безобразие! – крякнул Сеня. – Чушь! В наше время всё было совсем по-другому. Тогда ещё лесовички умели чтить традиции. И никому – слышишь меня, никому – и в голову бы не пришло лакомиться пудингом, как каким-то… каким-то обычным пряником!

– Но это же глупо! Почему нельзя съесть пудинг просто так, если ты любишь есть пудинг и умеешь его готовить?

– Ты… Ты… – Сеня захлопал крыльями и начал раздуваться. – Да кто тебя вообще воспитывал?!

Тут уж Тоша по-настоящему разозлилась, потому что воспитывала её мама, а мама у неё самая лучшая. И чего этот тетерев о себе возомнил? Кто он такой, чтобы её поучать? Не тетерев, а просто какой-то напыщенный индюк.

– Это правило – дурацкое, – заявила Тоша как можно вежливее, – а мне пора идти. Сливы сами себя не соберут.

С этими словами Тоша пошла дальше, даже не попрощавшись. «И всё-таки, – подумала она, – про пудинг было удачно». Если Сеня и расскажет Громыхе (а он точно не удержится после того, как Тоша наговорила ему столько дерзостей), ему никто не поверит. Или подумают, что Сеня имел в виду вовсе не Тошу, а Липушу и её маму. Для него все лесовички были на одно лицо.

Сеня продолжал возмущённо кудахтать за её спиной. Он кричал, что побеседует с Тошиной мамой и, если надо будет, дойдёт до школы, чтобы полюбоваться на место, где лесовичек учат быть такими наглыми. Но Тоше уже было не до него.

Чем дальше она шла, чем вернее приближалась к Тени, тем причудливее становился лес: изумрудный мох превращался в бордовый, белый, золотистый, собирался в удивительные фигуры – дворцы, и сказочных единорогов, и морских рыб, и неизвестные деревья из других стран. Тоша обожала лес. Он был красивым и разным. Тоша часами могла рассматривать деревья и узоры на листочках, нюхать кору и пряный мокрый мох, валяться в иголках и обнимать кустарнички. Но сегодня ей не давала покоя одна-единственная мысль: зачем это всё так нелепо?

У лесовичек было много правил. В некоторых из них было много мудрости. Например: зимой и в холода следует есть горячую кашу с вареньем, чтобы в животе стало тепло и душа тоже согрелась. Или: с мамой нельзя ругаться, а не то язык будет горьким. Если гуляешь под дождём, завернись в листья лопуха, чтобы не продрогнуть и веселее носиться. Со всем этим Тоша была согласна. Она могла даже понять, отчего лесовичкам не рекомендуется ходить на Дальнее болото: Серые деревья и на неё нагоняли жути. Она прекрасно осознавала: в Тени может скрываться всё что угодно.

Но сливовый пудинг? Это правило было абсолютно бессмысленным. Сколько раз Тоша требовала от взрослых объяснить ей, что к чему. Если бы только она увидела какой-то резон в том, чтобы отказывать себе во вкуснейшем пудинге, она бы перестала спорить (хотя поспорить она любила). Но взрослые все как один твердили: так положено. Обычай. Традиция. Так делала твоя бабушка, и её бабушка, и бабушка бабушки, – кто ты такая, чтобы что-то менять? Бесят. Почему в бубель-губель не может играть никто, кроме лесовичек? Почему нужно вставать с места, когда Громыха появляется на полянке? Почему нельзя целоваться с ежами? Никто никогда не отвечал Тоше!

Тем временем лес становился холоднее и тише. Это могло показаться нелогичным: ведь занималось утро, солнце должно было уже заглянуть в лес, и птицам пора было просыпаться и начинать петь. Но Тоша понимала: она подходит к Тени. И на этот раз она ещё ближе, чем вчера, когда ей повстречался человек.

Тоша нанизала на прутик несколько черничин и теперь тащила их за собой. Две – для себя. Две – для Голубой цапли.

Дорога давалась ей нелегко. Она часто останавливалась, тёрла лапками плечи, чтобы согреться, вслушивалась в тишину, надеясь услышать хоть один знакомый звук: как шуршат муравьи среди опавших иголок, как тихонько стучат по коре беличьи когти, как тяжело вздыхает наевшийся орехов медведь. Но рядом с Тенью лес был немым.

Эта тишина пугала Тошу сильнее, чем гроза, медведи или человек. В ней было что-то неестественное, чужое, – как будто ничего не осталось от того леса, который она знала. Деревья стали выше и темнее, мох не стелился мягким ковром, а больно кусал ноги, а над землёй повисла странная серебристая дымка, словно туман, только холоднее и колючей.

– Ух, – сказала Тоша, чтобы рассеять тишину. – Ух.

Лес не вто́рил ей, и от этого было неуютно. Сколько ей ещё идти? Мимо деревьев, тянущих к ней свои лапы, мимо мрачных папоротников, которые становились всё гуще, мимо…

Нет, это не могло быть правдой.

Тоша остановилась как вкопанная, крепко зажмурилась, затем открыла глаза, помотала головой, зажмурилась снова. Наверное, что-то не так было с серебристой дымкой: от неё Тоше мерещилось всякое. Например, рыжая человеческая спина и лохматые волосы морковного цвета. Они никак не хотели пропадать, сколько бы Тоша ни моргала. Человек, этот оживший Тошин кошмар, вчерашний человек шёл по Тени прямо перед ней. Сегодня он не мотал головой, не пах булкой и не издавал непонятных звуков – наверное, дымка действовала и на него.

Сначала Тоша хотела закричать, или швырнуть в него тяжёлую ветку, или наброситься самой, но потом она вспомнила, что нельзя давать волю эмоциям. Вчера из этого не вышло ничего хорошего. Сегодня она будет мудрее. Она будет наблюдать, будет незаметной и тихой, как муравьишка, изучит все человечьи повадки – и вот тогда-то у Тоши точно получится его погубить. Тогда-то этот человек пожалеет, что однажды сунулся в её лес.

С этими мыслями Тоша откусила от черничины, самой крупной и сочной, и тихонько пошла за человеком. След в след.