Тоша медленно дышала носом, считала про себя шаги. Один, два, три, четыре, много. Многоодин, многодва, многотри. Оченьмногоодин, оченьмногодва… Она уже успела пожалеть о своей мягкосердечности. Человек, очевидно, был из тех, кто, если предложишь ему одну ягодку, потом заберётся с головой в корзинку. Стоило только Тоше один раз проявить слабину, как он уже решил, что может донимать её расспросами.

– Почему цапля? – говорил он, отправляя в рот коричневый брусочек. Это называется «шоколад». – Она что, какая-то особенная? Ты и в неё собралась кидать скорлупками?

Тоша вздыхала, раздражённо мотала головой, отказываясь от шоколада (после типсов она не очень-то доверяла человеческим лакомствам), отворачивалась, затыкала уши мхом. Через несколько мгновений, правда, она вынимала мох обратно с недовольным пыхтением: не слышать собственных шагов было непривычно и даже страшно.

– Зачем тебе её искать? – продолжал человек. – Вы подружки? Ты её потеряла? Ты что-то говорила про имя? Тебе не нравится «Кляква»? А при чём тут счастье?

Мама говорила, что, когда кто-то бесит так, что хочется его отлупить, лучше ударить подушку или разорвать на части сухой листочек. Иногда Тоша останавливалась, снимала с плеч носочек, сворачивала его в неровный комок и колотила по нему лапками. Человек смотрел на это удивлённо. Потом Тоша говорила: «Прости, носочек», расправляла его и снова надевала на плечи. Они шли дальше, но человек не унимался даже тогда.

– А откуда ты знаешь, куда идти? Мы скоро придём? Ты снова притворяешься, что не умеешь разговаривать?

Тоша мечтательно думала: «Сейчас, дойдём только до болота. Я крикну ему: „Смотри, цапля!“ – и он уставится в небо, как дурак. А я поставлю ему подножку. И поминай как звали».

Человек создавал шума столько, сколько не было даже от осиного гнезда. От двух осиных гнёзд. Он, кажется, мог говорить без остановки целый день и ни капельки не запыхаться. Как он только держался, когда шёл один? То есть когда он думал, что шёл один. Человек раздражал Тошу сильнее, чем зудящий над ухом комар: комара хотя бы можно было отпугнуть душистой черёмухой.

– А как ты поймёшь, что это та самая цапля? Они же все одинаковые. Или…

– А ну, хватит! – не выдержала наконец Тоша. – Ты вообще замолкаешь хоть иногда? Хоть на секундочку? Не собираюсь я тебе ничего рассказывать! Не твоего ума дело! И вообще, у меня от тебя голова трещит!

– Но цапля…

– Никаких цапель!

– Ты ведь сама сказала про цаплю. Я просто хочу понимать, что к чему.

– Замолчи. Ты привлекаешь хищников.

– Неправда. Я их, наоборот, отпугиваю. Видишь, ещё ни один за нами не увязался, с самой ночи.

– Когда ты говоришь при ходьбе, у тебя не получается идти быстро.

– Вообще-то я совсем не устал. Могу даже бежать, если надо.

– Ты меня раздражаешь! – выпалила Тоша. – Раз-дра-жа-ешь. Ясно тебе?

Она не ожидала, что почувствует такое облегчение, наконец произнеся это вслух. Если бы Тоша только знала, она бы высказала всё ещё несколько часов назад. Она ощущала удовлетворение, видя, как человек растерянно хлопает глазами. Нет, Тоше совсем не нравилось быть грубиянкой, но что ей оставалось делать? Человек был совершенно невыносимым. И потом, разве это Тошина вина, что он не понимает человеческого языка?

– Ясно, – сказал человек после небольшой паузы. – Только я всё-таки хотел бы узнать, поче…

– БЕСИШЬ! – взвизгнула Тоша, перебивая его на полуслове. – Неужели это так сложно – помолчать? Я уверена, даже люди на такое способны.

– Да, наверное, способны… – отозвался человек. Его голос звучал немного грустно, но разве это была Тошина забота? – Я попробую.

И наступила благословенная тишина. Какое же это было счастье! Тоше было странно подумать, что совсем недавно она могла её не ценить и даже бояться. Эту уютную, мягкую, тихую тишину, которую теперь почти ничто не нарушало, разве что человек иногда спотыкался о корягу или Тоша издавала едва слышное умиротворённое «пф-ф-р-р-р» – так она говорила, когда на душе у неё было радостно и спокойно.

В тишине Тоша могла найти множество занятий. Например, можно было вспоминать все мамины сказки. Сначала те, что она рассказывала зимой. Тошиной любимой сказкой была та, в которой лесовички проучили коварную лисицу, повадившуюся таскать брусничное варенье из зимних запасов. И ладно бы черничное или кленовое! Их, конечно, тоже было жалко, но брусничное варенье было ценнее всего: именно им лесовичкины мамы лечили зимние простуды.

За зимой наступала весна. Мама рассказывала: как-то раз лесовичка нашла волшебную дудочку, исполняющую желания… Или вот, помню, поспорили однажды барсук с улиткой о том, кто из них быстрее доберётся до грибного пенёчка. А как-то раз – это была страшная сказка – одной лесовичке пришло в голову напечь лепёшек из мышиных хвостиков…

Сейчас в лесу царило лето. Летом у мамы рождались самые удивительные сказки – о заморских зверях. О разноцветных диковинных попугаях с кривыми клювами. О неуловимых хамелеонах, которые меняли цвет и сливались с листвой, камнями и песком так, что ни за что на свете нельзя было их отыскать. И наконец, о Голубой цапле…

Тоша покосилась на человека. Тот шёл молча, опустив голову и уставившись в свой чёрный камушек. Тоша недовольно наморщила нос. Что он только нашёл там интересного? Странные всё-таки это существа – люди. Тоша не могла представить, чтобы она схватила камушек и принялась так увлечённо его разглядывать. Да она бы выучила его наизусть за две минуты! Может, люди запоминают хуже? Это многое бы объяснило.

– Цапля, – сказала Тоша как бы между прочим, – это не простая цапля.

Человек не оторвался от камушка. Возможно, он просто не услышал Тошу.

– Это Голубая цапля, которая прилетает раз в сто лет из дальних земель. Наверное, из Антарктиды. Или, может быть, из Китая. Это неважно.

Человек продолжал нажимать пальцами на камушек. Тоша увидела, как дёрнулся его рот, как будто человек хотел что-то сказать, но затем передумал. Он точно её слышал – и не отвечал!

– Если найти цаплю, то она расскажет тебе, что такое счастье, и ты навсегда станешь самым счастливым. Мой папа пошёл её искать…

Человек наконец-то посмотрел на Тошу.

– И что? – спросил он. – Нашёл?

– Не знаю, – пробормотала Тоша, чувствуя, как в носу противно защипало. И сказала громче: – Конечно, нашёл. Это же мой папа. И я тоже найду.

– Ладно.

– Ладно?! – переспросила Тоша, не веря своим ушам. Она только что рассказала ему свою страшную тайну, а он говорит ей «ЛАДНО»?! Он не собирается сказать Тоше, какая, должно быть, удивительная птица эта Голубая цапля? И какое это опасное предприятие – отправиться одной в путь к Дальнему болоту? И какая Тоша отважная и смелая? Он что, вообще не впечатлился?!

– Ладно, – повторил человек и снова уткнулся в камушек.

Ах ты мерзкая сороконожка! Вонючая жужелица. Пушистый таракашка. Тоша мысленно перебрала все самые ужасные ругательства, которые только знала. Больше никогда она не будет вести с человеком дружеских бесед! Он совершенно не умеет ценить хорошее к нему отношение.

Они долго шли молча. Тоша сердито пыхтела. Ей больше не вспоминались сказки. Как этот дурацкий камень мог оказаться интереснее истории про цаплю? Человек не отрывался от него ни на мгновение. Столкни его сейчас с обрыва – он и не заметит.

Тоша поняла, что наступил вечер, по тому, как загудели её ноги. Шутка ли, уже третий день она идёт без остановки. А теперь ещё ей приходилось поспевать за человеком с его огромными лапищами. Там, где человек делал шаг, Тоше нужно было сделать все десять. Ведь не могла же она позволить ему подумать, что он может её обогнать. Не в её собственном лесу!

Однажды человек повернулся к ней, спросил:

– Устала? Тебя понести?

Но Тоша так клацнула на него зубами, что он сразу всё понял и больше не предлагал никаких глупостей.

Когда дымка, стелющаяся над землёй, стала совсем холодной, Тоша решила, что пора устраиваться на ночлег. Она громко хрустнула веткой, чтобы человек услышал и остановился тоже, – окликать его она не собиралась.

Этим вечером было так зябко, что Тоше даже захотелось разжечь огонь (чего раньше ей делать не приходилось). Тоша нашла две веточки посуше, потёрла их друг об друга, но ей не удалось высечь даже крохотной искорки.

– Дай я, – сказал человек.

Тоша было оскалилась снова, а потом махнула на него рукой: пусть делает что хочет. Если ему удастся (в чём Тоша сильно сомневалась), она хотя бы сможет погреться.

Человек достал из мешка зелёный прямоугольник. Тоша вспомнила: сейчас он затрещит, а затем из него вырвется огонёк. Как же всё-таки было странно и недальновидно носить огонь в мешке. А что, если он сожжёт тебя самого и всё вокруг? Человек, очевидно, не мог видеть дальше собственного носа и не задавался такими вопросами – и очень зря. Все беды случаются от невежества, равнодушия и нехватки сладкого печенья.

Человек сложил ветки шалашиком, поднёс к ним свой прямоугольник. Огонёк резво выскочил из человеческой руки, но не захотел переползать на ветки. Всё-таки те были недостаточно сухими.

«Что же делать?» – подумала Тоша. Здесь, в Тени, всё было таким холодным и как будто отсыревшим: и мох, и листья, и труха.

Тоша потёрла ладошки друг о друга и шмыгнула носом. Нос, чувствовала она, замерзал тоже. Наверное, завтра она проснётся с больным горлом и жутким насморком, и некому будет принести ей чая с брусничным вареньем. Тоша потрогала носочек, но он тоже был влажным. Дурацкая дымка!

Человек забрался в чёрный мешок поменьше и застегнул его на себе. «Теперь он похож на жирного чёрного червяка, – подумала Тоша. – Такой же противный». Человек покосился на неё, как будто прочёл её мысли, и Тоша показала ему язык.

– Забирайся сюда, – вдруг сказал человек, снова расстёгивая мешок и на мгновение переставая быть червяком. – Тут теплее. Ты совсем замёрзнешь за ночь.

– Ещё чего! – возмутилась Тоша. – Я не собираюсь лезть внутрь какого-то… Какой-то гусеницы!

Человек рассмеялся.

– Не такая уж это и гусеница, – сказал он, – это спальник. В нём ночуют те, кто сейчас не может оказаться в своей кровати.

– Потому что ушли в долгое путешествие.

– Или потому что у них вообще нет дома.

– Так не бывает.

Человек только пожал плечами.

Тоша подумала: «Мой носочек – это спальник, только лучше. Жаль только, он промок, бедняжка». Тоша повесила его на веточку, расправила ладошкой – возможно, за ночь он сможет высохнуть. Она повозилась на мокрой траве, пытаясь устроиться поудобнее и посуше.

– Ты ведь не серьёзно собралась спать в этом болоте?

«Что ты знаешь о болотах», – фыркнула Тоша про себя. А вслух сказала:

– Не буду я спать рядом с тобой! Иди спи со своим камнем.

– С чем?

Тоша брезгливо указала на чёрный камень, который в тот же момент засветился. Тоша испуганно дёрнула лапкой и понадеялась, что этого трусливого движения в сумерках нельзя было разглядеть.

– Это телефон.

«На человеческом светящийся камень называется „телефон“», – сделала Тоша мысленную отметку.

– В нём можно играть в игры, слушать музыку и общаться с друзьями. Хочешь, сейчас покажу…

– Вот и общайся со своим камнем! Пусть он тебе и рассказывает про цаплю.

– А, – сказал человек. – Я понял. Ты дуешься потому, что я с тобой не разговаривал?

«Ничего я не дуюсь, – возразила Тоша про себя. – Кто ты мне такой, чтобы я на тебя дулась?»

– Но ты сама сказала, что тебя бесит, когда я говорю. Вот я и решил тебя не бесить.

«Ты бесишь меня ещё сильнее, – подумала Тоша. – Тем более что я точно знаю, что ты ничего не ответил про цаплю специально, чтобы меня проучить».

– Ладно, возможно, я хотел тебя подразнить. Немного. Но ведь это ты начала!

Тоша принялась скручивать мох в маленький шарик. Когда шарик был готов, она немного потрясла его в воздухе, выбивая из него воду, и засунула его в одно ухо. Затем Тоша потянулась за новой горсткой мха.

– Хорошо… – сказал человек, убирая камень глубоко в чёрный мешок. – Про цаплю…

Тоша перестала катать шарик, давая понять, что слушает.

– Это круто. Правда круто. Я бы хотел её найти тоже.

– Ещё чего!

– Нет, цапля твоя, я не спорю. Я просто говорю, что было бы здорово стать счастливым.

Тоша заинтересованно покосилась на человека. Его последние слова прозвучали как-то тоскливо.

– Тебе зачем?

– Да так, – человек пожал плечами, – немного счастья никому не помешает.

– Ты хоть знаешь, что это такое?

– Понятия не имею.

– Ну и дурак.

Человек завозился в мешке.

– Ты знаешь, я ушёл из дома, – сказал он тихо, Тоша едва его расслышала. – Так что теперь всё, что у меня есть, – это спальник. И телефон. Ну, камень.

– Ты тоже ищешь папу? – спросила Тоша, отчего-то также понизив голос.

– Я? Нет. Скорее, даже наоборот.

– Это как?

– Иногда бывают такие папы, с которыми лучше встречаться пореже.

Тоша посмотрела на него с удивлением. Что всё это значит? С папами надо встречаться реже потому, что иначе вы не успеете как следует соскучиться? Потому, что они тоже любят варенье и вы не сможете его поделить? Потому, что может случиться слишком много счастья и веселья зараз? Тоша так крепко задумалась, что пропустила всё, что говорил человек. Услышала только:

– …А не то попадёшься под горячую руку.

– И что тогда?

– Тогда… – Человек нахмурился. – Знаешь, давай лучше спать.

Тоша нахмурилась тоже. У него была какая-то тайна, у этого человека, – и от этой тайны и от того, как вдруг омрачалось лицо человека, Тоше становилось неуютно. Нет, кажется, дело было не в варенье. Тоша решила всё выяснить завтрашним утром.

– Подвинься, – сказала она человеку, запрыгивая на краешек спальника. – Так и быть, можешь со мной говорить. Только совсем немного. А то от тебя голова гудит.

Человек тихо засмеялся у неё над ухом.

– Доброй ночи, Кляква, – сказал он, и Тоше вдруг не понравилось, что он зовёт её этим чужим квакающим именем.

Она чуть было не поправила его, не сказала, что она Тоша, маленькая и мягкая, как будто проваливаешься в мох, но вовремя одумалась. Болото, напомнила она сама себе. Ты должна столкнуть его в болото. Будет глупо становиться с ним друзьями. А тот, кто знает твоё имя, тот тебе уже наполовину друг. Как же его, кстати, звали? То ли Соловей, то ли Суховей, то ли…

– Спи уже, человек. Нам вставать на рассвете.