За несколько дней до своей трагической гибели император Павел I спросил у великого князя Александра Павловича, нет ли у того новостей о Лагарпе. Выслушав удивленный ответ сына, что он не имеет и не может иметь никаких известий о швейцарце, ибо, повинуясь приказу отца, прекратил с ним всякие сношения, Павел замолчал на некоторое время, а потом произнес взволнованным голосом: «Должен признаться, до сих пор тронут я его со мной прощанием»[151].

Александр очень хотел понять значение этих слов отца, рассказывая о них Лагарпу спустя полгода, едва ли не на первой же их встрече, когда швейцарец вновь прибыл в Петербург к своему ученику. Лагарп поведал Александру о своем разговоре с Павлом перед отъездом из России, в конце апреля 1795 года, и предположил, что император раскаивался за то, что в пылу отвращения ко всем революционерам отобрал потом у Лагарпа заслуженную им в России пенсию и русские ордена, и теперь решил загладить вину перед ним.

Но верный ключ к пониманию фразы Павла I, так взволновавшей Александра, дает сопоставление содержания беседы с ним Лагарпа и ситуации в царской семье в начале марта 1801 года. Ведь император уже получил к тому моменту сведения об участии сына в заговоре с целью лишить его власти. Это означало, что в том последнем разговоре с Павлом Лагарп оказался совершенно прав – из-за разрушенного доверия между отцом и сыном возникли действительно «самые прискорбные следствия». Намек этот был явственен только для Павла I, и император тем самым (как будто бы не в первый раз) бросал вызов Александру, давая тому понять, что знает обо всем и глубоко переживает, что так и не смог преодолеть ту пропасть, которая теперь их разделяла. Увы, Александр не понял этого намека, события развивались своим чередом и неумолимо вели к трагическому финалу.

Эта страница русской истории не оставляет читателей равнодушными на протяжении уже более ста лет[152]. Художественный полюс ее осмысления возник еще в 1908 году с выходом в свет пьесы Дмитрия Мережковского «Павел I». Она оказалась настолько острой и тревожной для российского сознания, что была запрещена цензурой, автора же вызвали в суд за «дерзостное неуважение Верховной власти», хотя впоследствии оправдали, – и это лишь добавило пьесе популярности в обществе. Действительно, пьеса Мережковского ставила фундаментальные вопросы о сущности самодержавия, о причинах, по которым правитель становится тираном, о соотношении власти и человечности в России. Написанная как «драма для чтения», она тем не менее нашла эталонное театральное воплощение в позднесоветское время, в великолепной постановке на сцене Центрального академического театра Советской армии (режиссер – Леонид Хейфец) с замечательными актерами Олегом Борисовым в роли Павла I и Борисом Плотниковым в роли Александра.

Что же касается научного осмысления, то во многом непревзойденным памятником остается вышедшая в свет в 1982 году (а затем многократно переиздававшаяся) книга Н. Я. Эйдельмана «Грань веков», которая опять-таки в позднюю советскую эпоху приобрела «культовый статус» – настолько сильно в ней автору удалось вырваться за пределы обычных рамок марксистской историографии, уделявшей лишь небольшое внимание личностям российских монархов и политической борьбе вокруг них. Уникальное место, которое заняла эта книга в отечественной культуре, подчеркивается тем удивительным фактом, что она, по-видимому единственная из всех монографий профессиональных историков в России, была экранизирована, а точнее, снятые по книге сцены подготовки заговора и убийства Павла I, в которых текст от автора зачитывал сам Натан Эйдельман, вошли в художественный фильм «Асса» режиссера Сергея Соловьева, став в нем весьма важным символом атмосферы СССР 1980-х годов. Если и можно высказать в адрес такого выдающегося произведения какие-либо замечания, то они сводятся к, казалось бы, мелочной придирке: книга перегружена деталями. За этим стоял осознанный подход автора – представить как можно более широкую и подробную картину цареубийства 11 марта 1801 года на основании всех имеющихся в его распоряжении источников, из которых подавляющее большинство было мемуарами. А поскольку эти источники часто не сходились друг с другом в описании событий, поступков, важных высказываний и др. (как это всегда и бывает с мемуарами), то предпринималась попытка создать из них некую непротиворечивую картину, сводя детали вместе так, чтобы они более или менее стыковались друг с другом, а не отбрасывая их совсем. Однако, собирая вместе отдельные детали, можно зачастую не заметить, что они принадлежат, так сказать, к «различным механизмам» – то есть, что каждый мемуарист при создании воспоминаний ставил перед собой собственную цель, поэтому там присутствуют подчас противоположные концепции, не подлежащие «склеиванию» внутри единого текста.

Более того, многие подробности, которые делают историю заговора против Павла I столь напряженной и даже остросюжетной, зачастую лишь затемняют понимание смысла происходивших событий. Всего лишь один пример: среди лидеров и инициаторов заговора всегда называют испанца по происхождению адмирала Хосе де Рибаса-и-Бойонса (в России известного под именем Осип Михайлович Дерибас), который прославился как основатель и строитель Одессы. Именно де Рибас якобы первым высказал идею убить Павла I, прибегнув к «традиционным итальянским средствам – к яду и кинжалу», но затем сам внезапно скончался 2 декабря 1800 года. Чтобы создать ареол таинственности вокруг этой смерти, далее передается рассказ (дошедший даже до Пушкина!), что де Рибас был «осыпан милостями Павла» и собирался покаяться перед императором, как вдруг его отравили заговорщики, причем главный из них, «Пален неотлучно находился при умирающем, чтобы не дать ему проговориться даже на исповеди»[153]. В действительности же вопрос – был де Рибас отравлен или нет, угрожало ли заговору от него разоблачение – как раз и является той манящей, но уводящей в сторону от сути событий подробностью, смысл которой заключен только в том, чтобы подчеркнуть «демоническую фигуру» петербургского военного губернатора генерала от кавалерии графа Петера Людвига (Петра Алексеевича) фон дер Палена как вездесущего и всевидящего вождя заговорщиков. А исходила большая часть таких подробностей как раз от рассказов самого Палена, которыми он потом, будучи в отставке, развлекал своих собеседников.

При анализе событий, приведших к убийству Павла I, необходимо четко понимать, в какой «системе отчета» производится этот анализ. Можно исследовать внутреннюю логику заговора с позиций самих заговорщиков; можно, напротив, рассуждать о действиях Павла I и о причинах, почему ему так и не удалось наладить доверительные отношения с сыновьями, что этому мешало и т. д. Но в биографии Александра I важно сконцентрироваться на его отношении к заговору, мотивах и характере поступков великого князя. Конечно, бесценным историческим источником здесь послужило бы продолжение записок графа Павла Строганова, который, собственно говоря, и начал описывать в конце 1803 года «всю цепь событий», что в итоге привела к восшествию Александра I на престол и их совместной деятельности по подготовке реформ. Но последняя страница рукописи Строганова повествует о событиях начала 1798 года и обрывается на полуслове, а последующие страницы изъяты и, несомненно, уничтожены – скорее всего, из-за того, что там содержался слишком откровенный (для тех, к кому в руки попала эта рукопись в XIX веке) рассказ о цареубийстве. Поэтому нужно обратиться к другим источникам, написанным людьми, близко общавшимися с Александром. В их числе – Лагарп, который, как уже говорилось, прибыл в Петербург через несколько месяцев после этих событий и имел о них долгие доверительные разговоры со своим учеником, а также князь Адам Чарторыйский, вернувшийся в Петербург еще раньше Лагарпа и также узнавший о заговоре от Александра. В этих источниках события излагаются максимально близко к тому, как их понимал сам Александр.

И начать этот анализ следует с оценки общего положения, в котором находился наследник престола в 1799–1800 годах. За этот период сохранилось очень мало прямых источников об Александре, но все-таки они есть и позволяют предположить, что, несмотря на тяжесть его обязанностей и уход друзей, он сохранял верность своим принципам, столь полно высказанным в письме от 27 сентября 1797 года. Как раз к этому периоду относится заведенная им тетрадь с мыслями «на всевозможные предметы, до блага общего касающиеся»[154]. Уже на втором листе тетради начинается рассуждение великого князя о способе отмены в России крепостного права. Оно явно написано в развитие того, что друзья Александра обсуждали в своем кружке в 1798 году (возможно, не без влияния записки Безбородко, осторожность которой в этом вопросе не удовлетворила их). Из текста видно, что Александр настроен очень решительно и желает не смягчения или ограничения, а полной ликвидации крепостничества в России: «Ничто не может быть унизительнее и бесчеловечнее, как продажа людей, и для того неотменно нужен указ, который бы оную навсегда запретил. К стыду России рабство еще в ней существует. Не нужно, я думаю, описывать, сколь желательно, чтобы оно прекратилось». Его проект предусматривал три шага: сперва запретить продажу крепостных без земли, затем разрешить покупку земли представителям недворянских сословий с условием, что крестьяне на купленной ими земле платят лишь подать, но считаются свободными (и тем самым заведется «род мужиков вольных», которые, в частности, сами смогут выступать в суде), и, наконец, предписать всю куплю-продажу земли между помещиками вести на тех же условиях, чтобы умножать разряд вольных крестьян, пока все туда не перейдут.

В своей тетради Александр четко формулирует конечную цель социальных преобразований – он стремится к воплощению тех идеалов Французской революции, о которых неоднократно ранее говорил: «Во-первых, из рабов сделаемся вольными, а во-вторых, исподволь все состояния сравняются и классы уничтожатся»[155].

Понятно, насколько Александру было трудно совместить такие взгляды и ежедневные реалии павловского царствования с его мелочным деспотизмом. На него обрушились сразу две связанные друг с другом беды – отсутствие рядом надежных людей, которым можно доверять, и постоянные придирки и подозрения со стороны отца. В окружении Павла I, наблюдая эту ситуацию, приходили к выводу, что отношения Александра с отцом могут уже никогда не наладиться. Ф. В. Ростопчин, всегда симпатизирующий императору, хотя и сам от него немало претерпевший, писал еще в самом конце 1798 года: «Великий князь Александр очень виноват перед своим отцом» – и признавался дальше, что открыто высказал В. П. Кочубею, как близкому другу великого князя, все, что думает по поводу ситуации вокруг отношений Александра с императором. «Я рисковал своей откровенностью и весьма неуместно», заключал Ростопчин, ибо этот разговор «никоим образом не менял положения вещей»[156].

Но рядом с великим князем Александром были и те, кто хотел коренным образом изменить это «положение вещей». Особую роль здесь сыграл граф Никита Петрович Панин, родной племянник Никиты Ивановича Панина. В 1799 году это был сравнительно молодой дипломат (ему исполнилось 29 лет, и он был ровесником князя Адама Чарторыйского), который мог бы, наверное, при определенных условиях даже влиться в кружок Александра, если бы тот еще существовал. По оценке декабриста Михаила Александровича Фонвизина, «воспитанный умным и просвещенным дядей, граф Н. П. Панин усвоил свободный его образ мыслей, ненавидел деспотизм», и это, безусловно, объединяло его с Александром. Панин получил важный дипломатический опыт на должности русского посланника в Берлине как раз в период, когда в Европе вновь вспыхнула большая война (с марта 1799 года начались боевые действия Второй антифранцузской коалиции, к которой примкнула и Россия). Осенью 1799 года после двухлетнего пребывания в столице Пруссии Панин вернулся в Петербург, где Павел I, высоко оценив его способности, назначил его вице-канцлером и фактически вторым руководителем российской внешней политики наряду с Ф. В. Ростопчиным. На международной арене Панин выступал за сближение с Англией, всячески препятствуя налаживанию отношений России с Французской республикой, которой управляла Директория («пятеро разбойников»), и до поры до времени такая линия полностью одобрялась Павлом I. Однако ее сильно пошатнули события конца 1799 года: конфликт с англичанами вокруг острова Мальта (перешедшего вместе с мальтийскими рыцарями под скипетр императора Всероссийского) и в особенности печальный исход русско-английской экспедиции в Голландию, завершившейся полной эвакуацией оттуда русского корпуса к концу ноября 1799 года, однако не в Россию, а на принадлежавшие англичанам острова в проливе Ла-Манш, откуда после долгих переговоров солдат удалось вернуть на родину лишь в сентябре 1800 года. В начале 1800 года Павел I принял решение о выходе России из Второй коалиции и стал искать сближения с первым консулом Наполеоном Бонапартом (новым главой Франции при режиме консульства), что категорически не устраивало Панина. Он обвиняет в таком повороте Ростопчина и полностью переходит на сторону англичан, получая, судя по всему, денежные субсидии от английского посла в Петербурге Чарльза Уитворта, которого Павел I вышлет из России в мае 1800 года. Заинтересованный и материальными стимулами, и личными убеждениями, Панин «настроен очень решительно»: сперва он ополчился на текущую внешнюю политику России, а затем и на ее непосредственный источник – императора Павла I. «Я не хочу от Вас скрыть, – пишет он 28 марта 1800 года русскому послу в Лондоне графу Семену Романовичу Воронцову, – что зло будет возрастать, что тирания и безумие – в апогее»[157].

Именно к этому времени, то есть к весне 1800 года, Н. Я. Эйдельман относит момент зарождения заговора, показывая, как Панин находит себе единомышленников в лице адмирала де Рибаса и петербургского военного губернатора графа фон дер Палена. Но самым важным условием успешности заговора являлось привлечение к нему человека, в руки которого предстояло передать престол – великого князя Александра Павловича. Инициатива и реализация этого лежала на Панине. По свидетельству Чарторыйского, в разговорах с ним Александр всегда называл Панина «первым зачинщиком и душой заговора»: «Император Александр рассказывал мне, что граф Панин первый заговорил с ним об этом, и этого он ему никогда не простил» (такие же свидетельства присутствуют и в других источниках). Вот как описывает князь Адам эту встречу, очевидно, со слов Александра:

Генерал Пален, который в качестве военного губернатора Петербурга имел всегда возможность видеться с Александром, убедил великого князя согласиться на тайное свидание с Паниным. Это первое свидание произошло в ванной комнате. Панин изобразил Александру в ярких красках плачевное состояние России и те невзгоды, которые можно ожидать в будущем, если Павел будет продолжать царствовать. Он старался доказать ему, что содействие перевороту является для него священным долгом по отношению к отечеству, и что нельзя приносить в жертву судьбу миллионов своих подданных самодурству и жестокости одного человека, даже в том случае, если этот человек его отец. Он указал ему, что жизнь, по меньшей мере свобода, его матери, его личная и всей царской семьи находится в опасности, […] что дело идет ведь только о низвержении Павла с престола, дабы воспрепятствовать ему подвергнуть страну еще большим бедствиям, спасти императорское семейство от угрожающей ему опасности, создать самому Павлу спокойное и счастливое существование, вполне обеспечивающее ему полную безопасность от всевозможных случайностей, которым он подвержен в настоящее время. Что, наконец, дело спасения России находится в его, великого князя, руках, и что ввиду этого он нравственно обязан поддержать тех, кто озабочены теперь спасением империи и династии[158].

Отметим два совпадения в источниках, говорящих в пользу подлинности приведенного рассказа, то есть того, что он действительно почерпнут из уст Александра. В конце октября 1801 года, сразу после возвращения из Москвы с коронации, Александр почувствовал необходимость откровенно поговорить о смерти своего отца с Лагарпом, и швейцарец так передает их разговор в собственных мемуарах:

Ему необходимо было найти облечение, открыв другу с искренностью те мотивы, которые не позволили ему отстраниться от того, что от него требовали. Ему хорошо были известны серьезные поводы к общественному недовольству, давно уже он предвидел их тяжелые последствия, когда высказываемое всеми желание, которое можно назвать национальным, вдруг указало ему, что нация всецело на него полагается и зовет ее спасти. Ему цитировали разные примеры, чтобы оправдать то, что от него требовали. Павел I должен был уступить свое место преемнику, но на условии, что его персона получит должное уважение и ничто не сможет заронить подозрения в отношении его преемника[159].

Как видим, по основным параметрам – существующее в обществе недовольство, тяжелые последствия для страны, долг наследника перед нацией, требующей спасти ее, а также идея удалить Павла с трона без ущерба для его личности – рассказ Александра в изложении Лагарпа совпадает с тем, что написано у Чарторыйского. Но даже более сильным аргументом подлинности служит то, что в обоих отрывках можно найти множество выражений, общих с фразами Александра из знаменитого письма от 27 сентября 1797 года. Там ведь тоже речь шла о тяжелом положении страны и о решимости Александра спасти отечество из положения «игрушки в руках безумца». Получается, что Панин, который, конечно же, не мог читать этого письма, каким-то образом угадал тайные мысли Александра – или их взгляды в тот момент действительно сблизились на почве общей «ненависти к деспотизму» (хотя при этом конституционалист Панин, в отличие от Александра, на дух не принимал Французскую революцию как стихийное порождение беззакония!). Не находился ли Александр, в таком случае, даже под некоторым очарованием от нового человека, с которым совпадал мыслями, – как это бывало и в случае прочих его «молодых друзей»?

Так или иначе, но отношения Александра с Паниным носили длительный характер. Точную дату судьбоносного для России «похода в баню» установить невозможно: Чарторыйский упоминает, что это было не менее чем за полгода до переворота, то есть самое позднее – в августе 1800 года. С той поры дружеская «конспирация» продолжалась. Для любителей романтических, но недостоверных подробностей, о которых рассказывал потом сын Панина, сообщим, что они могли встречаться в темных коридорах или посреди соединительных галерей «подпольного этажа» Зимнего дворца (кто же их знает лучше готовившего побег Александра?), а по другому преданию, в особняке Панина под крышей была «тайная комната», куда можно было попасть из соседнего дома, и «почти каждую ночь» туда по потайной лесенке взбирался Александр, «не быв никем примечен»[160].

Речь же на этих свиданиях шла о конкретном плане «революции», поскольку, как подчеркивал Чарторыйский, великий князь согласился поддержать заговор, только если такой проект обретет приемлемые для него черты. В первую очередь обсуждались недавние примеры из истории различных европейских монархий. В правление короля Дании и Норвегии Кристиана VII, страдавшего от душевной болезни, всеми делами в стране в 1770–1780-х годах ведал Государственный совет, официально закрепивший свои полномочия, а в 1784 году регентом провозгласили 16-летнего кронпринца Фредерика, который должен был подписывать документы от имени отца. В 1789 году английский парламент принял «Билль о регентстве», согласно которому полнота королевской власти передавалась в руки принца Уэльского Георга по причине явных признаков безумия у его отца, правящего короля Георга III (правда, из-за скорого выздоровления короля этот билль тогда не был введен в действие). Такие примеры должны были подействовать на Александра убедительно, тем более что их реализация требовала публичного участия высших государственных учреждений. Поэтому можно поверить, что план переворота, представленный Александру, включал в себя участие Сената: «Пламенное желание всего народа и его благосостояние требуют настоятельно, чтобы он был возведен на престол рядом со своим отцом в качестве соправителя, и что Сенат как представитель народа сумеет склонить к этому императора без всякого со стороны великого князя участия в этом деле»[161].

Но речь могла идти и о более глубоких преобразованиях, созвучных устремлениям Александра, – о конституции. Об этом есть несколько указаний в источниках, восходящих к самому Панину, как, например, высказывание М. А. Фонвизина, что Панин «желал не только падения безумного царя, но с этим падением учредить законно-свободные постановления, которые бы ограничивали царское самовластие». О тексте конституции, якобы подготовленном накануне 11 марта и переданном на подпись наследнику, упоминается и в известной дневниковой записи Пушкина со ссылкой на беседу самого Александра I с министром юстиции Иваном Ивановичем Дмитриевым. Наконец, Н. П. Панин в записке, составленной в начале 1826 года по поводу своих текущих отношений с Императорским двором, писал: «Верно, что я владею бумагой с подписью, которая могла бы доказать с полной очевидностью, что все то, что я изобрел и предложил ради спасения государства за несколько месяцев до смерти императора Павла, имело санкцию его сына; но я никогда не использовал этот акт, чтобы оправдаться перед императрицей-матерью, так как он мог бы быть воспринят неблагоприятно по отношению к императору Александру»[162].

Таким образом, вполне возможно, что 23-летний великий князь Александр Павлович подписал некий конституционный проект графа Панина-племянника – точно так же, как 19-летний Павел Петрович мог подписать конституцию, составленную по замыслу графа Панина-дяди. Хоть и гипотетически, но «преемственность поколений» здесь очевидна. Столь же очевидна связь проекта, на который Александр соглашается в 1800 году, и той «революции», которую он обдумывал в кругу друзей в 1797 году: только теперь ясен и конкретный способ этой «революции» – передача власти Александру на правах регента с дальнейшим введением конституционных свобод.

Суммировать мысли Александра по этому поводу помогает письмо Лагарпа к нему, написанное 30 октября 1801 года по горячим следам уже упомянутого разговора о судьбе Павла, в котором швейцарец еще раз повторяет прозвучавшие там слова Александра:

Нация, до крайности доведенная жестокостями, может, разумеется, подняться против тех, от кого сии жестокости исходят. Сие ощущение в доказательствах не нуждается, и потому излишне его возводить в закон. Более того, сие иметь может последствия весьма неприятные; одна лишь необходимость безоговорочная может здесь оправданием служить.

Что нация Ваша, Государь, до такой необходимости была доведена, это, к несчастью, более чем верно. Дабы предотвратить гибельные последствия, какими чревато возмущение столь огромного множества людей, требовались средства быстрые и надежные. Те, к которым прибегали в других странах, были, разумеется, применимы и для Вашей страны, и Вы как наследник престола, сын и гражданин обязаны были к ним прибегнуть. Этого, Государь, следовало Вам желать; этого Вы и пожелали. Однако люди, которым надлежало сей законный план привести в исполнение, доверием Вашим злоупотребили и приказов Ваших ослушались[163].

Что же это за люди, злоупотребившие доверием великого князя? Речь в первую очередь идет о графе фон дер Палене, участие которого в заговоре было абсолютно необходимо, поскольку именно он в силу занимаемой должности военного губернатора обладал реальной силой, чтобы организовать арест императора Павла I и переход власти к Александру. 55-летний Пален был человеком совершенно другого склада, чем Александр и те друзья, каких он к себе привлекал. Он сделал хорошую карьеру на военной службе во время двух Русско-турецких и Русско-шведской войн, затем три года управлял Рижским наместничеством и стал генерал-губернатором новоприсоединенной к России Курляндии. Венцом этой карьеры явилось его назначение военным губернатором Петербурга с одновременным сохранением старых и приобретением новых должностей – инспектора кавалерии, главного директора почт, великого канцлера Мальтийского ордена и др. Находясь очень близко к Павлу I и хорошо ощущая весь жар, исходивший от царского гнева как от жерла вулкана, Пален хотел обезопасить себя, но не потеряв своих полномочий, а лишь дополнительно упрочив их – с чем и связано его вступление в заговор с уверенностью, что после смены власти он сможет еще более укрепиться при молодом Александре.

Вел ли Пален разговоры с Александром независимо от Панина, и если да, то когда они начались, – неясно, потому что все источники рассказывают об этом со слов самого Палена, на которые полагаться нельзя. Наиболее распространенный сюжет упоминает о «вздохе Александра» во время очередного разговора с Паленом по поводу жестоких распоряжений отца, после чего в качестве утешения Пален решил рассказать ему о заговоре. Мемуаристы полагают, что таким способом «в течение нескольких месяцев Пален преследовал и мучил великого князя Александра, чтобы добиться от него согласия» (так пишет фрейлина Головина), – но возникает вопрос, когда же это было, если Пален отсутствовал в Петербурге с 12 августа до 21 октября 1800 года, проводя запланированную Павлом I инспекторскую поездку в армию, на случай войны с Англией. Н. Я. Эйдельман считает, что первые встречи Александра с Паленом начались до 12 августа и происходили одновременно с совещаниями наследника с Паниным; более того, между всеми троими поддерживалась секретная переписка, причем их записки тут же сжигались. Именно об этом говорит авантюрный рассказ Палена: Панин передал ему очередную записку от Александра, которую генерал, идя на доклад к императору, не успел прочесть и положил в карман. Во время же разговора Павел I, будучи в веселом расположении духа, в шутку запустил руку в карман Палена со словами, что хочет посмотреть, вдруг там лежат любовные письма. Палену удалось выйти из положения, сказав, что у него там носовой платок, перепачканный нюхательным табаком, которого Павел терпеть не мог, – тогда император тут же отдернул руку. Кажется, что вся будущая жизнь Александра висела в этот миг на волоске – если бы этот рассказ не находился в источнике (записках А. Ф. Ланжерона), изобилующем такими красочными подробностями, которые читатель просто должен принимать на веру[164].

Фактом же является то, что основные контакты Александра и Палена должны были начаться после возвращения последнего в Петербург в конце осени, когда для великого князя именно Пален заменил Панина в качестве главы заговорщиков. 15 ноября 1800 года император под влиянием Ростопчина отправил Панина в отставку с поста вице-канцлера, и тот вскоре вынужден был уехать из Петербурга в свое подмосковное имение. Для Панина утрата лидерства в заговоре была большим ударом, который ставил под сомнение его далекоидущие конституционные планы в связи с введением в России регентства; ясно, что он выступал категорически против цареубийства и в июне 1801 года писал другу, что если бы находился в Петербурге в марте, то «противился, рискуя жизнью, тем жестокостям, которые совершила толпа порочных бандитов»[165].

После внезапной смерти де Рибаса 2 декабря Пален остался среди заговорщиков единственной фигурой, способной реально организовать переворот. Этому, конечно, чрезвычайно помог состоявшийся 1 февраля 1801 года переезд Павла I вместе со всей Императорской фамилией в только что построенный Михайловский замок, интерьеры которого тогда даже еще не высохли в должной мере. Возведенный как рыцарская крепость для защиты от недругов снаружи, Михайловский замок в той же мере мог стать ловушкой для императора, если его враги находились внутри.

Выступление заговорщиков не могло состояться без двух важных событий, которые ему предшествовали. Во-первых, великий князь Александр Павлович должен был дать Палену свое четкое согласие на свержение отца, получив обещание, что тот останется в неприкосновенности. При этом были составлены надлежащие бумаги, которые неоднократно перечислялись, в частности, в донесениях иностранных послов: речь шла о манифесте Александра о принятии власти в стране в качестве регента при отце «до его выздоровления», или об аналогичном постановлении Сената, или просто об отречении Павла от престола (а может быть, о совокупности таких документов) – именно с этими бумагами заговорщики и подступили к Павлу I в императорской спальне[166].

Во-вторых, требовалось назначить точную дату переворота. Некоторые источники символически приурочивают его к «мартовским идам» (15 марта, день выступления против Цезаря в Риме). Согласно же рассказам Палена, записанным мемуаристами (Ланжерон, Гекинг, Головина и др.), Александр «постоянно откладывал выполнение плана с одного срока на другой», и тогда генералу удалось самому спровоцировать заговорщиков на немедленные действия с помощью классической двойной игры: в разговоре с императором Пален признался, что стал главой заговора, чтобы лучше следить за ним, и потребовал от Павла I предварительный приказ об аресте великого князя и всех виновных (по самой радикальной из версий, Павел планировал заточить Александра в Шлиссельбург, Константина – в Петропавловскую крепость, а императрицу Марию Федоровну, которую также обвиняли в причастности к заговору, – сослать в Холмогоры). С этими документами на руках Пален сразу же известил великого князя (то есть написал ему или, по предположению Н. Я. Эйдельмана, устроил с ним тайную встречу), что отец все знает и с выступлением нельзя медлить ни минуты, и, наконец, добился у Александра согласия. Именно эти драматические эпизоды были инсценированы Мережковским; они действительно очень театральны, обладают «шекспировским духом»; но о проблеме чрезмерной «литературности» источников, созданных спустя многие годы после цареубийства, на основе одних лишь устных преданий, уже говорилось. Так, генерал граф Карл Вильгельм (Карл Федорович) фон Толь в своих записках отмечал: «Если сцена Палена с царем и не прямая басня, то легенда, над которой Пален в течение жизни имел обыкновение посмеиваться»[167].

Поэтому был ли действительно Пален столь искусен в своих интригах, «натравливая» друг на друга Павла и Александра, – точно установить невозможно. Зато с уверенностью можно сказать, что Павел I узнал о заговоре за несколько дней до 11 марта. В этом согласно между собой абсолютное большинство источников, и к тому же в некоторых из них сообщается важная деталь – Павел приказал вернуться в Петербург двум своим приближенным, которым мог доверить независимое и объективное расследование заговора (это были его «гатчинские» генералы А. А. Аракчеев и Ф. И. Линденер). Поэтому надобность в ускоренном выступлении у заговорщиков действительно была. Но несомненно также, что окончательную дату лично назначил великий князь Александр Павлович – 11 марта на караул в Михайловском замке заступал 3-й батальон лейб-гвардии Семеновского полка, которым он командовал и которому полностью доверял. Тем самым Александр страховал развитие ситуации от различных неожиданностей, иначе говоря, от замешательства во дворце и импульсивных действий солдат, которые могли бы возникнуть после того, как о перевороте станет известно.

Обстановка в Михайловском замке вечером 11 марта была весьма напряженной. В некоторых преданиях со слов очевидцев рассказывается о последнем ужине Павла I вместе с наследником и всей Императорской фамилией, в 9 часов вечера. Павел будто бы продолжал игру в намеки с великим князем Александром – спросил, отчего тот плохо выглядит, не болен ли он, и заявил, что «нужно всегда останавливать недомогание в самом начале, чтобы помешать развитию серьезной болезни». Через некоторое время после этого, когда Александр чихнул, Павел сказал ему: «За исполнение всех ваших желаний». После ужина, вставая из-за стола в полдесятого, Павел вопреки обыкновению сразу ушел, ни с кем не прощаясь перед сном, а про себя произнес слова: «Чему быть, того не миновать»[168].

Дополнительными красками положение Александра в этот вечер в Михайловском замке рисуют мемуары генерал-майора Николая Александровича Саблукова – в 1801 году командира эскадрона лейб-гвардии Конного полка, шефом которого был великий князь Константин Павлович. Саблуков вопреки обычаю был назначен в казармы полка дежурным полковником и тем самым отстранен от осмотра караулов своего полка, стоявших во дворце. Однако Саблуков все равно прибыл во дворец в 8 часов вечера с рапортом к Константину (к его удивлению) и обнаружил обоих великих князей, и Александра, и Константина, чрезвычайно взволнованных – якобы «под арестом», после того как в присутствии генерал-прокурора Петра Хрисанфовича Обольянинова они должны были в дворцовой церкви повторно присягнуть на верность императору (то есть, очевидно, дать клятву в отсутствии связей с заговорщиками). При появлении Павла I Александр поспешно скрылся в соседнюю дверь, а Константин остался стоять «пораженный, с руками, бьющимися по карманам, словно безоружный человек, очутившийся перед медведем». Чуть позже Саблуков стал свидетелем удаления караула своего полка из царской прихожей, где их сменили всего «два лакея, одетые в гусарскую форму». Распоряжение о выводе из дворца лейб-гвардии Конного полка действительно было отдано Павлом I (как считается, это был последний подписанный им документ), и произошло оно после какой-то провинности, возможно, по внушению Палена, но точно не без участия великого князя Константина – итогом же явилось то, что спальня императора осталась на ночь без какой-либо существенной охраны[169].

Вскоре после полуночи 12 марта отряд заговорщиков во главе с князем Платоном Зубовым и генерал-лейтенантом бароном Левином Августом (Леонтием Леонтиевичем) фон Беннигсеном проник в покои Павла I. На руках у Зубова были документы о переходе власти к Александру. Бумаги предъявили Павлу, но тот не захотел ни о чем слушать… Около часа ночи все было кончено, императора не стало.

Вряд ли в эту ночь в Михайловском замке Александр спал – как, кстати, вряд ли спал и Константин (несмотря на противоположное утверждение столь недостоверного источника, как записки А. Ф. Ланжерона). Адъютант лейб-гвардии Семеновского полка Константин Маркович Полторацкий первым прибежал в покои Александра и сообщил ему страшную новость (по его собственной версии; по другим версиям это был один из братьев Зубовых, который был «изрядно пьян», или даже Пален). По словам Полторацкого, Александр «сидел в кресле, без мундира, но в штанах, жилете и с синей лентой поверх жилета»[170], то есть в любой момент был готов к публичному выходу – но вряд ли готовился к известию о смерти отца. Вновь предоставим слово Лагарпу, который описывал переживания Александра так, как тот их ему открыл спустя считаные недели после событий:

Вожаки переворота, должно быть, злоупотребили обстоятельствами, чтобы прибегнуть к такому образу действий, результатом которого стала смерть свергнутого монарха. Александр приходил в ужас от этого преступления, которое он не смог ни предвидеть, ни предотвратить и которого зачинщики и истинные подстрекатели, защищенные их соучастниками и даже общим мнением, должны были избегнуть наказания. Он изливал свою душу в мою, открывал мне дошедшие до его сведения подробности[171].

Эти подробности Лагарп сам повторяет после разговора, в письме к Александру от 30 октября 1801 года – тем самым оно зафиксировало, что именно знал Александр о произошедшем в спальне Павла I (или, точнее, как он это представлял другим). Первое, что выясняется: имен убийц Александр не называет, поскольку считает, что все происходило «в темноте и смятении», причем «руку на его отца подняли только трое», а остальные не смогли им помешать. Тогда Лагарп в письме обрушивается на всех заговорщиков, ибо, «покрывая убийц, все преступниками сделались»:

Не только те виновны, кто на Императора руку подняли и обрекли его на мучительную и долгую агонию; сообщниками их стали те, кто эти зверства дозволили, меж тем как надлежало им обнажить шпагу против убийц и действовать в точном соответствии с полученными указаниями. Как могли три человека подобное зверство совершить в присутствии шестнадцати других, если бы эти последние первых не поддерживали? И что подумать можно о людях, равнодушно наблюдающих за тем, как удушают их императора, который тщетно умоляет их о помощи и испускает дух только после долгого сопротивления?[172]

Получается, что, по представлениям Александра, в спальню вошли 19 человек, чтобы с его одобрения осуществить мирную смену власти, но в дальнейшей неразберихе трое безвестных людей задушили императора. Такая наивная версия не устраивает даже Лагарпа: «Государь, не могу я не думать, что от Вас истину намеренно скрыли…» Швейцарец подчеркивал, что он сам за время своего пути от Парижа до Петербурга узнал гораздо больше подробностей, вплоть до конкретных имен убийц[173].

Действительно ли Александр не знал тех людей, которые посягнули на жизнь его отца, или предпочитал скрывать свое знание? Видел ли он собственную вину в том, что план установления «регентства» обернулся убийством Павла I? Когда в конце марта 1801 года граф Панин был возвращен в Петербург на службу, Александр якобы обнял его со слезами, сказав: «Увы, события повернулись не так, как мы предполагали…» Но могло ли быть иначе? Ведь, отдавая судьбу отца в руки толпы пьяных офицеров, невозможно надеяться ни на мирную смену власти, ни, тем более, на установление конституционного строя. Но когда Александр согласился на это, чего же было больше – наивности, или всегдашней привычки приспосабливаться и следовать за обстоятельствами, или даже расчета, а вдруг оно само собой как-нибудь управится, без его прямого участия?

Но по крайней мере искренние переживания у Александра по поводу смерти отца были. Лагарп хорошо запомнил, как в первый день их встречи в императорском кабинете в Петербурге Александр показал ему на караульных солдат, воскликнув, как кажется, с непритворным отчаянием: «Посмотрите – солдаты, которых Вы видите на страже моих покоев, ведь они не смогли спасти моего несчастного отца!»[174]

Конечно, сцены, в которых Александр в ночь на 12 марта, после получения известия о смерти Павла находится в полном беспамятстве, падает духом, отказывается принять власть, теряет сознание или долго рыдает на полу, преувеличены мемуаристами, как, несомненно, выдумана Ланжероном и знаменитая хлесткая реплика Палена: «Будет ребячиться! Идите царствовать, покажитесь гвардии!» По сведениям, занесенным в камер-фурьерский журнал, в 2 часа ночи, то есть спустя всего час после убийства, Александр уже уехал вместе с Константином из Михайловского замка в Зимний дворец, «в прежние свои комнаты». Характерно, что его отъезд происходит без жены, которая осталась рядом с императрицей Марией Федоровной – та покинет замок только в 10 часов утра, а до тех пор будет пытаться увидеть тело мужа, а потом бесцельно бродить по комнатам… Психологически достоверными кажутся строки из мемуаров Головиной, согласно которым Александр немедленно выходит к ожидающим его солдатам, а затем возвращается к жене со словами: «Я не чувствую ни себя, ни что я делаю – я не могу собраться с мыслями; мне надо уйти из этого дворца. Пойдите к матери и пригласите ее как можно скорее приехать в Зимний дворец». Эту же фразу Александра повторяет в письме к своей матери Елизавета Алексеевна, которая оставалась одной из немногих, кто сохранял полное спокойствие в эту роковую ночь. По ее словам, Александр уехал в Зимний дворец, чтобы отвлечь туда толпу. На следующий день, 13 марта, Елизавета Алексеевна напишет матери:

То, чего опасались давно, произошло. Был мятеж, ведомый гвардией, а скорее гвардейскими офицерами. В полночь они проникли в покои Императора в Михайловском замке: когда толпа ушла, его больше не было на свете. Уверяют, что испуг вызвал у него апоплексию, но видимость преступления, которое заставляет содрогнуться любую душу, обладающую хоть малейшей чувствительностью, никогда не изгладится из моей. Россия, конечно, вздохнет после четырехлетнего угнетения и, если бы естественная смерть прекратила дни Императора, я бы так не переживала, быть может, как переживаю теперь, ибо мысль о преступлении ужасна. Великий князь Александр, с сегодняшнего дня Император, совершенно уничтожен смертью своего отца – тем, как эта смерть произошла; его чувствительная душа отныне растерзана навсегда[175].

Итак, за 23 года от своего появления на свет до воцарения на российском престоле Александр I прошел большой жизненный путь. Но кратко он укладывается в трагическое резюме: рожденный, чтобы заменить своего отца в качестве наследника престола, Александр стал императором через его труп.

Конечно, за этой жестокой констатацией фактов оказываются скрытыми совсем другие картины: безоблачное детство, облик ангельского ребенка, которым все вокруг восхищаются, несомненные способности, добрый и покладистый характер, наконец, множество надежд, которые в него вкладывали окружающие. Бабушка рассчитывала, что Александр достойно продолжит ее линию строительства Российской империи; Лагарп – что он будет уважать права людей, сможет разрушить рабство и принять справедливые законы, которые сам будет чтить, и в итоге сделает своих подданных счастливыми; Павел – что сын вырастет настоящим воином, строгим офицером и надежным помощником по наведению порядка и дисциплины в стране; его юная жена надеялась, что Александр будет искренне любить ее и дарует ей счастливое супружество. Увы, многие из этих надежд наталкивались на глубокие, быть может, врожденные черты характера Александра, которые Лагарп в нем отмечал еще в 8-летнем возрасте и которые, к сожалению, оставались с ним и дальше – лень, поверхностность, желание нравиться, а ради этого готовность приспосабливаться и идти на компромисс, даже с собственной совестью. Правда, швейцарскому наставнику удалось воспитать у юного Александра мировоззрение принца-республиканца, стержнем которого являлось следование принципам свободы и равенства, ненависть к тирании. В то же время эта любовь к свободе не подкреплялась у него глубокими и твердыми познаниями. Его раннее вступление в самостоятельную жизнь (в связи с ранним браком) не преодолело многих черт инфантилизма, то есть нежелания брать ответственность на себя, а его «республиканские» взгляды привели лишь к устойчивому желанию бежать из дворца. «Бабушкиным внуком» он быть не хотел, ее политика отвращала Александра – но в той же мере ему противен и личный деспотизм Павла I, приводящий к полному перевороту в государственных делах. Понадобилось длительное влияние «молодых друзей» на Александра, чтобы его желание бежать из России сменилось на осознанное согласие взойти на трон ради блага страны. Но и потом, в критической ситуации Александр перекладывает ответственность за «революцию» на других, то есть, по сути, полагается на их пустые слова и ничего не делает сам, чтобы сохранить жизнь отца.

Поэтому можно с уверенностью говорить, что идея Екатерины II воспитать «идеального императора» потерпела поражение, что обрушившиеся на Александра психологические травмы усугубили множество и без того существовавших в его характере сложных и противоречивых черт, среди которых одной из главных было нежелание царствовать – пожалуй, впервые так ярко проявившееся за всю историю российского самодержавия. Вылечить эти травмы помогло бы время, если бы Александру, как это подчас бывало у европейских монархов, выпало несколько спокойных и благополучных десятилетий в жизни страны. Но и само время оказалось к нему неумолимым. Промежуток, отведенный на действенные реформы, будет очень коротким. Тем не менее вся страна ждала от нового императора перемен – хотя мало кто задавался ключевым вопросом: способен ли он действительно их принести?