Летом 1796 года Екатерина II, судя по всему, поняла, что более тянуть с объявлением нового наследника престола невозможно. Не совсем ясно, что удерживало ее от этого шага в последние два с половиной года. Может быть, она ждала, пока у Александра родится сын, что упрочило бы династию и подтвердило возможность дальнейшей передачи престола по нисходящей линии от ее старшего внука (а значит, сын Екатерины Павел навсегда лишался бы возможности царствовать). Может быть, ей не хватало былой энергии – как мы помним, в конце 1793 года она рассчитывала уже не на саму себя, а на успех миссии Лагарпа, чтобы убедить Александра принять звание наследника. Возможно, в 1794 и 1795 годах мешали польские дела.

Теперь же, когда императрица, наконец, решилась, ей хотелось смягчить резкость такого шага, придав делу «законный вид», для чего Павел и его супруга должны были бы сами подписать акт отречения от наследования. В начале июля 1796 года в Царском Селе, когда великая княгиня Мария Федоровна только что родила третьего сына, крещенного именем Николая (будущий император Николай I), императрица воспользовалась тем, что Павел Петрович после крещения уже уехал в Павловск, а великая княгиня осталась одна. Екатерина II потребовала от Марии Федоровны поставить подпись на бумаге с обращением к Павлу, чтобы тот отрекся от права наследования престола в пользу Александра. Великая княгиня с возмущением отказалась, но решила ничего не говорить об этом мужу – Павел же позже обнаружил эту бумагу, разбирая кабинет покойной императрицы, и пришел в ярость лишь от того, что такой вопрос обсуждался тогда за его спиной.

В это же время Екатерина II подготовила и замечательный документ, в котором обращалась к Александру Павловичу с наставлениями по управлению государством. Скорее всего, Екатерина желала передать эти наставления внуку на одной из личных встреч, при обсуждении его предстоящего воцарения. Особое значение документу придает то, что императрица написала его собственноручно и по-русски, то есть желая обратиться к внуку как к будущему русскому правителю. Приведем его здесь полностью, поскольку биографам Александра I он прежде был неизвестен:

Послушай, друг мой Александр, совет мой, ежели хочешь царствовать с честию и со славою, следуй Правилам моим во всех делах, паче же первый год и следующих пять шесть, пока всякого рода дел сквозь рук твоих пройдут и ты к ним привыкнешь, чрез то приобретешь доверенность к тебе подданных твоих. В течение вышеписанных лет во всяком важном или уважения достойном случае прикажи себе прочесть подобное либо сходственное дело при мне случившееся, найдешь везде в них правила и решения, кои успех давали моим делам.

Первые года твоего царствования стараться будут тебя пугать, тоже было со мною, я сему не испужена была. Давай всякому делу законному течению: у нас на все законы, при всякому делу всякого роду спроси, что законы говорят в подобном деле и что прежде деловалось в подобном случае, везде найдешь правила и законы.

Не ищи войны, но буде необходимость тебя доведет до войны для защищения или обороны своей империи, тогда не избегай ее со стыдом, не покажи ни в каком случае боязливость. Надейся на Бога, у тебя подданные храбрые и смелые, пренебрегающие трусливых, ты же должен правом своим себя привести в почтение и любовь.

Первые года подадут и пришлют к тебе множество проектов, паче же банкрутные купцы и всякие гроша не имеющие люди Бога для. Ты берегись от них и пуще всего не давай исключительные дозволения и привилегии, ни Особой какой никому Компании. Тебе скажут, что законы противуречущие есть: что один закон так гласит, другой инако, ничего того не бывало, а твое дело есть разбирать, по какому делу либо случаю закон который сделан, и совесть твоя и доброе сердце тебе скажут, в каком случае которого употребить.

В какой бы ты войне ни находился, сыщи первого удобного случая дабы сделать доброго честного и прочного мира. Не в обретении дело, но в обеспечении своего впредь. С иностранными державами обходися с учтивостию и ласкою, но не давайся им в лапы и да не управляет ни единая твоими делами, все сие завистливы и потаенные злодеи твоего благосостояния и твоих подданных. Со всею ласкою поступай с ними, с твердостию везде тут, где польза твоих дел того требует[124].

Небольшой размер наставлений говорит о том, что Екатерина II не собиралась писать для Александра целый трактат об управлении государством (как это было свойственно ей прежде), но хотела сообщить внуку важнейшие практические советы, которые помогли бы ему быстрее освоиться в роли российского самодержца. Эти советы затрагивали три области: во-первых, собственно внутреннее управление империей, где Екатерина рекомендует во всем придерживаться уже изданных законов и прецедентов, которые случались в ее царствование, в случае же разногласий между отдельными законами – руководствоваться «совестью и добрым сердцем», не боясь сложностей и противоречий; во-вторых, держать в своих руках экономические ресурсы империи и не распылять их по отдельным привилегированным компаниям; в-третьих, во внешней сфере вести лишь оборонительные войны и при первой же возможности заключать мир, ища не приобретения новых территорий, а гарантий для сохранения собственных владений.

Как же отреагировал Александр на советы бабушки? С одной стороны, он бережно их хранил – при разборе его бумаг после смерти это наставление оказалось рядом с другими текстами подобного рода, не менее важными для Александра (в частности, с подробными инструкциями от Лагарпа, которые тот передал великому князю перед отъездом из России). С другой стороны, можно себе представить, насколько тяжело ему было принимать из рук Екатерины советы относительно будущего царствования, к которому Александр в душе питал столь сильное отвращение и от которого так желал уклониться.

Между тем, в Петербурге начались приготовления к свадьбе великой княжны Александры Павловны. 13 августа 1796 года в российскую столицу прибыл молодой король Швеции Густав IV Адольф (он был годом младше великого князя Александра). Торжества, приемы и балы при Дворе по этому поводу вновь на некоторое время отвлекли Екатерину II от самого насущного для нее вопроса о престолонаследии. Но назначенная на 11 сентября помолвка не состоялась. Императрица, стоя в короне и мантии рядом с внучкой в подвенечном уборе, долго ждала жениха в тронном зале Зимнего дворца – пока ей наконец не доложили (по рассказам, эту роль пришлось взять на себя Платону Зубову, инициатору всего проекта), что король не выйдет из своих покоев из-за несогласия с условиями брака. Екатерина сама сбросила с головы тяжелую корону, сорвала мантию и бессильно опустилась в кресло, после чего у нее обнаружился первый легкий припадок паралича.

Придя в себя, через несколько дней (16 сентября) бабушка велела позвать к себе Александра и, судя по всему, уже формально, показав составленные бумаги, объявила внуку, что делает его своим преемником и что соответствующий манифест будет обнародован в ближайшее время (в качестве подходящих дат могли быть названы 24 ноября 1796 года, то есть праздник в честь именин Екатерины, или 1 января 1797 года). Тогда же императрица написала и личное завещание, в котором все оставшиеся после нее бумаги и книги отдавала Александру (Павел же в этом завещании вообще не был упомянут)[125]. Вероятно, на той же встрече с бабушкой внук получил от нее и приведенное выше наставление к царствованию.

Александр пришел в полное смятение, хотя, казалось бы, должен был приготовиться к такому развитию событий. Свидетельством этого служат два практически одновременно отправленных, но противоположных по смыслу письма, в которых он отчаянно пытается вести прежнюю свою линию – понравиться всем.

Письмо Александра к Екатерине II датировано 24 сентября 1796 года и носит характер официального документа (ибо частным образом у него не было нужды обращаться с письмами к бабушке, которую он и так постоянно видел). Великий князь обращается к императрице ее полным титулом «Ваше Императорское Величество» и выражает глубокую и почтительную признательность за оказанное ему доверие, обещая стать достойным ее «неоценимого благоволения», отплатить за которое может лишь собственной кровью. Александр полностью одобряет «справедливый смысл» показанных ему бумаг. Но письмо специально составлено в столь туманных выражениях, чтобы его никоим образом нельзя было использовать как доказательство желания Александра завладеть отцовскими правами на престол (чего, впрочем, и не было).

Накануне же, 23 сентября, Александр отправляет своему приятелю по гатчинским войскам Алексею Андреевичу Аракчееву служебное письмо, в котором называет отца (а письмо по делам службы вполне могло попасть в руки Павла) «Его Императорское Величество» – причем Александр повторяет этот титул в письме два раза, и это никоим образом не могло быть ошибкой[126]. Иными словами, перед отцом Александр открыто, при Аракчееве как свидетеле отрекается от замысла Екатерины.

Есть и еще одно свидетельство тех дней, которое приводит историк Н. К. Шильдер: Александр обратился за помощью к матери, и она ему предложила некий «план», как о том свидетельствует записка Марии Федоровны сыну. Записка, правда, не датирована, но, как следует из ее содержания, была передана через самых доверенных лиц с приказанием сжечь ее после прочтения (и сама Мария Федоровна пишет, что сжигает в тот момент записки сына): «Смогу вас увидеть лишь сегодня поздно вечером. Поэтому, дитя мое, напишите в двух словах, что у вас нового. Во имя Бога, придерживайтесь установленного плана, имейте мужество и твердость, дитя мое. Господь никогда не покидает невинность и добродетель»[127].

В эти же дни жителей Петербурга взволновали предзнаменования. Разноречивые толки вызвало явление метеора – яркой падающей звезды – в небе прямо над царской усыпальницей в Петропавловской крепости. А в самом конце сентября неожиданно разразилась сильная гроза: все очевидцы (и, по сведениям Ростопчина, даже сама императрица) были повергнуты в ужас этим редким для данного времени года природным явлением, вспоминая, что последний раз такая осенняя гроза гремела над столицей в 1761 году, перед самой смертью Елизаветы Петровны[128].

Неизвестно, что при этом думал Александр, но о его внутренних переживаниях в последующие дни много говорит письмо к Лагарпу, написанное 13 октября 1796 года. Ученик обратился к учителю после почти полугодового перерыва с посланием, рекордным по количеству недосказанностей и намеков, которые тем не менее ясно свидетельствуют о состоянии духа Александра. Лейтмотив письма – терпение и надежда на лучшее. «Мог бы я сочинить целый трактат о терпении; ибо мне его очень много надобно. Будем надеяться, вот мой вечный припев», – писал юноша. За этими словами угадываются и тревоги Александра по поводу своего текущего положения между бабушкой и отцом, и его критика окружающей жизни, и желание перемен. Великий князь по-прежнему «обдумывает излюбленные свои идеи», «наблюдает, сравнивает, делает выводы не всегда приятные, однако надеждой смягчаемые». Выразиться здесь прямо он не может, но очень желал бы увидеться с Лагарпом, чтобы «рассказать ему о многом» и «открыть душу». «Спросите сердце Ваше и чувства, они Вам доскажут то, о чем я молчать должен», – восклицает юноша в конце письма. Намекая на свое несчастье, Александр тем не менее подчеркивает единение с родителями: «Не вздумайте, однако, будто притесняют меня; всеми доволен, а в особенности отцом и матушкой»[129].

Какие же «надежды» имел в виду Александр? На самом деле рационально понять его довольно трудно. Разве мог он рассчитывать, особенно после официального разговора с бабушкой, что та передумает или пойдет на какие-либо уступки, даже если внук сам заявит, что царствовать не будет? Или это означает, что Александр все-таки всерьез готовился к побегу из России? Может быть, его уже ждали в Бадене? Как помним, Елизавета Алексеевна полностью разделяла его планы и должна была участвовать в подготовке побега – и многозначительным фактом служит то, что ее письма к матери с начала июня 1796 года и ровно до момента смерти Екатерины II не сохранились в общем комплексе переписки (эта лакуна очень бросается в глаза), то есть, по-видимому, немедленно уничтожались по просьбе самой Елизаветы. А ведь есть еще и третий вариант, самый абсурдный: под надеждой имеется в виду скорая кончина Екатерины – прежде, чем та успеет опубликовать свой манифест. И хотя состояние здоровья императрицы явно ухудшилось (она перестала показываться на больших приемах), неужели любимый внук мог надеяться на это?

Но не будем заниматься досужими домыслами. Все текущие тревоги Александра разрешились для него спустя всего лишь три недели после написания цитируемого письма. В 9 часов утра 5 ноября бабушку хватил удар, она повалилась без чувств на пол в гардеробной и на следующие сутки около 10 вечера скончалась, не приходя в сознание. До возможного срока обнародования манифеста о новом наследнике престола Екатерина II не дожила две с половиной недели. Статс-секретарь Безбородко (а по другой версии – один из братьев Зубовых) передал готовый манифест в руки Павла Петровича, который немедленно его уничтожил[130].

Павел прибыл в Зимний дворец в 8 часов вечера 5 ноября, когда императрица была еще жива. Великий князь Александр с женой и внучки Екатерины находились возле ее распростертого тела, лежавшего на полу на матрасе, за ширмами, и заливались слезами. «Великий князь Павел Петрович расположился в кабинете за спальней своей матери, поэтому все, кому он давал распоряжения, направляясь в кабинет и обратно, проходили мимо государыни, еще не умершей, как будто ее уже не существовало». Тем временем Александр и Константин переоблачились в гатчинскую форму, которая послужит затем моделью для переобмундирования всей русской армии. «Екатерина еще дышала, а все уже думали только о переменах, которые должны совершиться, и о том, кто пришел ей на смену»[131].

В истории России началось новое царствование. Император Павел I питал не меньшее отвращение к Екатерининскому двору и политике матушки в последние годы царствования, и не меньше, чем его сын Александр, хотел бы изменить российскую жизнь. И, в отличие от Александра, у Павла это были не детские ощущения и мечты, а цельная и давно обдуманная программа, исполнения которой он долго (быть может, слишком долго!) ждал и, наконец, получил в руки все те средства, которыми обладал самодержавный Государь. За годы заточения в Гатчине сентиментальный «русский Гамлет» превратился в хотя и не чуждого чувствительности и даже рыцарственности, но очень жесткого человека с тяжелым характером, требовавшего от окружающих неукоснительного соблюдения правил и в прямом смысле воинской дисциплины. Наведение порядка во всех государственных отраслях он сделал главным принципом своих преобразований. Например, бумажные ассигнации, к концу царствования Екатерины II упавшие в цене на треть, должны были вновь вернуться к номинальной стоимости; Сенат, в котором, как в высшем судебном органе империи, накопились тысячи дел, числившихся в производстве по десятку лет, должен был работать днем и ночью до тех пор, пока эти дела не разрешит, и т. д. Обладание инструментами российского «деспотизма», характерного и для екатерининского правления, стало для Павла I слишком большим соблазном. Желая перемен к лучшему, он систематически прибегал к насилию, причем оскорблял сознание именно того класса – русского дворянства, – который при Екатерине II привык чувствовать себя хозяином государства, обогащаясь и за счет внешней торговли, и за счет внутренней коррупции. Павел решил, что может не считаться с интересами значительной части дворянства, в том числе ее элиты, во имя улучшения страны – и жестоко ошибся… Подвела его также и быстрота реформ. Чувствовавший свое бессилие в течение 35 лет, проведенных в положении наследника, Павел теперь хотел все перевернуть за считаные месяцы. На его подданных обрушилось немыслимое количество манифестов, указов, уставов и прочих регламентирующих актов, неукоснительного соблюдения которых требовал новый император.

А что же Александр? Со смертью бабушки главный его страх – стать наследником российского престола, об избавлении от чего он так мечтал, – должен был окончиться. Но ведь в тот же самый момент в первом манифесте, оглашенным от имени нового императора Павла I, Александр и был объявлен наследником – правда, уже своего отца! Более того, спустя полгода, 5 апреля 1797 года, Павел I издал Акт о престолонаследии, только упрочивший права Александра, поскольку в соответствии с новым утвержденным порядком назначение преемника царствующим монархом более не предусматривалось, и править следующим должен был всегда тот из его потомков, кто старше остальных по нисходящей мужской линии (то есть сперва старший сын и его потомство, затем его брат с потомством и т. д.). Мечта Александра, таким образом, оказалась ловушкой, а новое звание наследника немедленно сказалось на его жизни.

Тем не менее Александр не мог скрыть облегчения. Граф Ф. Г. Головкин, внимательно наблюдавший за ним в первые месяцы нового царствования, отметил подобное настроение великого князя: тот «вообразил при восшествии на престол отца, что перед ним раскроется небо, и проявлял до нескромности радость по поводу того, что ему не надо более слушаться старухи, – я передаю только это выражение!»[132]. Это, наверное, самое яркое свидетельство полного провала всех личных воспитательных усилий Екатерины II – никакого «бабушкина внука» из Александра так и не получилось.

Однако и с отцом его отношения были сложными. Павел I, знавший по собственному опыту, насколько пагубным является отстранение наследника от государственных дел, постарался сразу же загрузить Александра большим количеством обязанностей и должностей. Заметим, что Павел даже не задумывался, скажем, отпустить 19-летнего сына в большое путешествие по Европе, то есть повторить то, что для него самого не побоялась устроить Екатерина II, – правда, и продолжающаяся война антифранцузской коалиции не располагала к такому путешествию (хотя в 1796 году, еще при жизни Екатерины, ходили слухи о возможной поездке Александра в Карлсбад, для лечения глухоты). Тем самым император предпочитал держать Александра рядом с собой, под присмотром, так сказать, обучая управлению государством. Однако эта постоянная близость имела и оборотную сторону: риск подвергнуться столь известным резким перепадам настроения императора и вспышкам его гнева был для Александра очень высоким.

Александр присутствовал в Москве во время торжеств по случаю коронации Павла I, которая состоялась 5 апреля 1797 года, в Светлое Пасхальное воскресенье, а затем вместе с отцом в течение всего мая и начала июня предпринял обратное путешествие по северо-западной части Российской империи, через Смоленск, Минск, Вильну, Гродно, Ковно, Митаву, Ригу и Нарву. Это был первый раз, когда молодой великий князь мог познакомиться со своей страной в ее многообразии, правда, основное содержание поездки составляли военные маневры под руководством императора, которые сменились на морские на Балтике, как только Павел I вернулся в столицу. Еще одно большое путешествие Александр совершил, сопровождая Павла в мае – июне 1798 года вглубь России – через Москву и Нижний Новгород в Казань и обратно по Волге, через Ярославль, в Петербург. И этот осмотр страны был большей частью посвящен парадам войск, на которые «все шли с трепетом и более ужасались, чем идя на штурм Праги[133]»[134].

В день восшествия Павла I на престол Александр был назначен командиром лейб-гвардии Семеновского полка, затем к этой его должности постоянно добавлялись новые: инспектор кавалерии и пехоты Санкт-Петербургской и Финляндской дивизий; член Сената, а затем председатель IV сенатского департамента, ведавшего делами по Военной и Адмиралтейской коллегиям; председатель Комиссии о снабжении резиденции припасами, распорядке квартир и прочих частей, до полиции относящихся (прообраз в будущем созданного при Александре I Министерства полиции). Он также исполнял обязанности Петербургского военного губернатора и в этом качестве дважды в сутки, утром и вечером, должен был давать отчет о всех делах, касающихся гарнизона, зачитывать списки приезжающих и уезжающих из города и т. д. За малейшую ошибку император немедленно делал ему строгий выговор и «обращался с ним публично грубо».

По мнению графа Ф. Г. Головкина, столь большое количество должностей великого князя Александра Павловича

составляло как будто вполне определенное премьерство, но никто не обращал внимания ни на его мнимый авторитет, ни на его милость. Он не мог никого ни назначать, ни увольнять, не мог подписывать от своего имени без особого разрешения, которое не имел даже права испрашивать. Питомец и жертва гатчинцев, он должен был терпеть от них обращения, не как начальник и не как сын императора, а как воспитанник, которого то бранят, то вовсе не замечают. Обремененный работой, вынужденный во всякую погоду исполнять обязанности командира своего полка, уверенный в своем обеде только тогда, когда ему удавалось обедать у императора, отдыхая в сутки лишь несколько часов от изнеможения, доходя часто до отчаяния, но не осмеливаясь жаловаться, не решаясь даже изъявить свое благоволение к другим из страха, что это может быть причиной их изгнания, – он наконец раскрыл глаза и стал укорять самого себя за то, что осуждал великую государыню, трон которой предстояло со временем занять и ему.

Графу Головкину вторит графиня В. Н. Головина, когда описывает, как был устроен день великого князя Александра Павловича на службе у Павла I:

Утром, еще до рассвета, великий князь уже находился в приемной Государя, а часто перед этим он проводил целый час в казармах своего полка. В парадах и ученье проходило все утро. После обеда или опять посещение казарм, или осмотр караулов, или исполнение поручений Государя. В семь часов вечера надо было снова отправляться в приемную Его Величества и дожидаться там его, хотя часто Государь приходил только к ужину, который бывал в девять. После ужина великий князь отправлялся к императору с рапортом.

Головина подчеркивала, что при таком распорядке разрушилось нормальное общение Александра и Елизаветы: великий князь, «измученный за день, был рад возможности наконец прилечь, и нередко случалось, что великая княгиня оставалась одна, печально сравнивая приятную свободу, непринужденность и удовольствия прошлого царствования с напряженностью и стеснением настоящего».

Несомненно, что занятость по службе и обессиленное душевное состояние Александра, накапливающееся вследствие ежедневных обид от отца, привели к его отдалению от Елизаветы, а затем и фактическому прекращению их совместной жизни. Как уже говорилось, великого князя и великую княгиню первоначально связала искренняя детская дружба, быть может, даже общие мечты о бегстве из России, но крепкие супружеские узы, которые бы позволили им вместе пережить столкновение с жестокой реальностью, так и не возникли. Одиночество Елизаветы Алексеевны все чаще пытался скрашивать князь Адам Чарторыйский, который Павлом I был назначен личным адъютантом великого князя Александра Павловича. Мемуары Головиной здесь повторяют то, о чем судачил весь двор (как это видно из других мемуаров или, например, писем Ф. В. Ростопчина): Чарторыйский пользовался тем, что был постоянно вхож в покои великого князя Александра, чтобы выказывать свои любовные чувства к Елизавете Алексеевне, без малейшего, впрочем, с ее стороны одобрения. Сам же Чарторыйский, может быть, даже с умыслом сообщает в мемуарах, что и поведение Александра по отношению к жене было не безупречным: «Великий князь не мог совершенно противиться окружавшим его примерам и также искал развлечения в ухаживаниях за дамами, пользовавшимися наибольшим успехом в данную минуту». Но Елизавета Алексеевна усматривала главный источник своего несчастья в новом императоре. 27 июня 1797 года в очередную минуту одиночества, когда великий князь Александр уплыл с отцом на военных судах в Ревель, она писала матери о Павле I:

По истине мне противно даже слышать разговоры об этом человеке. А его общество мне еще более противно, где каждый, кем бы он ни был, если скажет перед ним что-то, что будет иметь несчастье не понравиться Его Величеству, может ожидать грубостей в свой адрес, которые надо терпеть. […] О, какая ужасная боль – видеть ежедневно несправедливости, жестокости, причиненные страдания (сколько же их на его совести) и делать вид, что уважаешь и ценишь подобного человека. Обязанность быть у него при Дворе – скажите, что это, если не мученичество[135].

Итак, резкое осуждение прежде всего личных качеств Павла I, но также и его способа управления государством по-своему переживали и Александр, и Елизавета, и многие из их круга. Александра это только укрепляло в тех самых сокровенных мыслях, которыми он делился с близкими друзьями, – о зле, которое несет в себе деспотический характер российского самодержавия. Страх перед Павлом лишь подпитывал прежние «республиканские» устремления наследника престола.

Постоянный собеседник великого князя в первые годы павловского царствования князь Адам Чарторыйский вспоминал:

Когда у него оставалось несколько свободных минут после утомительных занятий по военной службе, которым он отдавался с жаром, как потому, что любил их, так и потому, что желал выполнить как можно лучше волю своего отца, внушавшего ему постоянный страх, – он всегда говорил мне о своих планах и о будущем, которое он хотел приготовить России. То причудливый, то пугающий, а иногда и жестокий деспотизм его отца, последствия этого деспотизма, как немедленные, так и те, которых надо было бояться в будущем, производили сильное и тяжелое впечатление на благородную душу великого князя, преисполненного мыслями о свободе и справедливости[136].

Даже коронация, которую Александр впервые непосредственно переживал и наблюдал вблизи, воспринималась им не как священный обряд, а как «торжества, совершенно противоречившие его тогдашним принципам и природным наклонностям» (как пишет Чарторыйский), что лишь усиливало у великого князя дух протеста. Поэтому неудивительно, что именно в апрельские дни 1797 года происходит активизация его «протестных планов» и окончательное формирование вокруг Александра дружеского кружка, объединенного общими ценностями свободы, равенства, конституционной законности в государстве как принципами, на которых когда-нибудь можно будет изменить политический строй в России.

Собственно, прозрачный намек на складывание такого кружка присутствовал уже в письме Александра к Лагарпу от 13 октября 1796 года. Когда юноша говорил о надеждах, которые смягчают его тревоги в тот момент, он упомянул также, что «имел счастье отыскать несколько просвещенных особ, которым угодно мне доставлять сочинения любопытные» и с которыми он также беседует о своих занятиях – а значит, и о Лагарпе и его наставлениях. Одной из этих особ, безусловно, был Чарторыйский, а также к ним принадлежали граф Павел Александрович Строганов и Николай Николаевич Новосильцев.

Граф Строганов был на три с половиной года старше Александра и уже обладал уникальным в своем роде (особенно для России) жизненным опытом. Он происходил из одного из богатейших русских семейств – его основали в XVI веке знаменитые уральские купцы-промышленники, а к XVIII веку его представители влились в ряды аристократии, гордясь своими просвещенными взглядами, благотворительностью, а также научными и художественными коллекциями, собранными по всему миру. В 1789 году 15-летний Павел вместе со своим гувернером-французом Шарлем-Жильбером Роммом совершал образовательное путешествие по Европе и оказался в Париже как раз перед началом революции. Юноша стал свидетелем штурма Бастилии, слушал речи депутатов в Национальном собрании, посещал заседания Якобинского клуба и был избран секретарем и библиотекарем небольшого клуба «Общество друзей закона», основанного Роммом, который сразу же активно включился в революционную деятельность в своем родном городе Рьоме в Оверни. По Парижу Строганов разгуливал в красном фригийском колпаке, отрекся от графского титула и фамилии, подписываясь как «Поль Очер», по названию одного из родовых поместий на Урале. Много шума вызвали «гражданские похороны» умершего слуги Строганова, устроенные им без участия священника, на которых вместе с Евангелием зачитывалась Декларация прав человека и гражданина. Об этой истории написали газеты, и Екатерина II, которая и ранее была обеспокоена поведением Строганова (сведения о чем получала от русского посла), теперь решительно потребовала от его отца в Петербурге, чтобы тот вернул сына в Россию. Забирать «русского якобинца» из Парижа был послан его двоюродный брат Николай Новосильцев, и они вернулись в Россию в начале 1791 года, а за время совместного пути крепко подружились, обнаружив друг у друга сходные политические взгляды. Новосильцев превосходил Строганова по возрасту на 7 лет[137] (он окажется потом самым старшим среди друзей Александра) и с 1786 года служил в Коллегии иностранных дел, а затем даже успел принять участие в войне со Швецией, где за отличие в сражении был произведен в полковники. Новосильцев увлекался изучением трудов по философии, политической экономии и теории законов, а его ученость и начитанность не раз будет востребована в дружеском кругу.

В Петербурге Павел Строганов в течение ряда лет приковывал к себе общественное внимание, поскольку о его революционном прошлом стало широко известно, и на него смотрели «отчасти как на курьозную зверушку». На одном из балов, который давал великий князь Александр Павлович, привлеченный «то ли идеями, которые развивались в его уме, то ли любопытством, которое вызывал столь особый предмет, то ли притягательным чувством новизны, а быть может, частично природной склонностью, а частично всем вместе взятым», великий князь внезапно открылся Строганову – рассказал о своих заветных идеях и политических симпатиях, «еще находившихся в самом зародыше и обладавших всем несовершенством, какое только может быть в голове 18-летнего юноши, который ни о чем еще не мыслит здраво». Вспоминая этот замечательный разговор, Строганов не мог его точно датировать – он пишет только, что примерно в это же время в Петербург приехал князь Адам Чарторыйский (возможно, разговор произошел летом 1795 года). И действительно, общее содержание разговора совпадает с первой беседой между великим князем и Чарторыйским: Александр и Строганову признался, что «восхищен Французской революцией и усилиями, которые предпринял народ, чтобы завоевать свою свободу»[138].

Любопытно, что Александр тогда же сказал Строганову, что ближайший к нему человек, который полностью разделяет его взгляды, – это его камердинер Гесслер (а мы помним, какую роль последний мог играть в организации «побега из дворца»!). Также они решили договориться об изобретении «тайных знаков», чтобы узнавать единомышленников – Строганов спустя десяток лет называет это полным вздором, но юношескую любовь Александра к «конспирации» здесь нельзя не отметить.

Вернувшись домой после бала, Строганов посвятил Новосильцева в тайну состоявшегося разговора, и они оба сразу заговорили о перспективах, открывающихся в будущем благодаря таким взглядам великого князя Александра, «о пользе, которую можно из них извлечь, и в то же время об опасностях, которые могут приключиться, если они останутся без удержу и без руководства». Таким образом, с самого начала новые друзья Александра, которые считали себя старше и опытнее, решили не оставлять его наедине со своими мыслями, а стараться направлять их ради блага всего отечества.

В конце царствования Екатерины II Строганов виделся и разговаривал с Александром от случая к случаю, впрочем, успев его посвятить в дружеские связи с Новосильцевым. Чарторыйский же в это время регулярно общался с великим князем и также обратил свое внимание на молодого Строганова и Новосильцева, бывая часто в роскошном дворце старшего графа Строганова в Петербурге, на углу Мойки и Невского проспекта, где находились уникальные коллекции живописи и прикладного искусства. Поэтому, когда Чарторыйский познакомился с кузенами поближе, то позволил себе поведать им о личных разговорах с Александром. «Они часто расспрашивали меня о великом князе. Я считал себя вправе, соблюдая некоторую осторожность, доверить им часть признаний, сделанных мне великим князем, а также и его благородные намерения. Они поняли чрезвычайно важное значение того, что я им сообщил»[139].

Так в 1796 году образовался «триумвират» друзей Александра, объединенный, по словам Строганова, «общностью наших мнений и совпадением целей, к которым мы стремились». Подчеркнем все-таки, что хотя их главным желанием было с позиции старших товарищей осуществлять мягкую опеку над Александром, чтобы направлять его «к общему благу», но именно Александру принадлежала инициатива в выборе членов кружка; именно он продемонстрировал тогда, что нуждается в таких друзьях.

Воцарение Павла I и последовавшие за этим резкие преобразования в государстве оказали на кружок электризующее воздействие. Вокруг себя друзья видели массовый ропот, порожденный теми переворотами в привычном укладе жизни, которые были вызваны распоряжениями нового императора. Воспитанные на идеях Просвещения, мыслящие в его категориях, они не просто сочли, что имеют дело в случае Павла с проявлениями тирании, но и допускали, что народ может выступить против нее. А ведь один из друзей был свидетелем начала Французской революции, а другой наблюдал мощь народной «борьбы против тирании» в Польше! В таком случае напрашивалась мысль, что и Павел I доведет страну до революции, в ходе которой народ сможет отстоять свои права на свободу – причем под восстанием народа подразумевался, естественно, не крестьянский бунт («пугачевщина»), а выступление широких слоев дворянства, армии, городского населения. Такому выступлению можно было бы даже и поспособствовать созданием оппозиционного духа в обществе.

Впрочем, Строганов признавал потом: «Мы были не в состоянии породить хоть сколько-нибудь значимую оппозицию, а самый дух правителя не позволял иметь никакую». Но о том, насколько антипавловские речи и разговоры о возможности революции были сильны в кружке «молодых друзей» Александра, свидетельствует случай в январе 1797 года, имевший затем весьма пагубные последствия. Строганов повстречал на Невском своего приятеля, драгунского подполковника П. Е. Батурина, и сразу же повел его к себе во дворец. Батурин, «воспламененный» несправедливостями, какие, по его мнению, несла павловская военная реформа, приехал в Петербург из Тульчина, где находилась штаб-квартира армии, во главе которой стоял генерал-фельдмаршал граф Александр Васильевич Суворов-Рымникский. Император, узнав, что Батурин находится в отпуске без Высочайшего разрешения, повелел немедленно выслать его обратно, однако тому удалось пробыть в столице около 16 часов, большую часть из которых он провел в обществе Строганова и Новосильцева, которые «не стеснялись» при нем в выражениях и при прощании просили «изучать общественный дух» и оттуда узнать, «нет ли средства сделать что-нибудь», чтобы в корне изменить ситуацию[140].

Понятно, что все надежды на перемены и на лучшую Россию в будущем теперь могли связываться только с наследником престола, великим князем Александром Павловичем, и это было верно не только для его друзей, но и для более широких общественных кругов. Мог ли Александр стать знаменем революции, направленной против неограниченного произвола в стране? Друзья считали, что да – по крайней мере, Чарторыйский, наблюдая, как Александр в свойственной ему манере все время стремился подладиться под отца, делал ему внушения и наставлял вести себя более достойно в глазах окружающих, а также поощрять честных людей и своим поведением показывать, что великий князь не одобряет все, что происходит кругом.

Расчет дружеского «триумвирата» на то, что Александр сможет встать во главе перемен в стране, наталкивался, однако, на постоянно выражаемое тем нежелание вступать на престол, которое не изменилось с конца екатерининского царствования. «Идея великого князя всегда склонялась к некоей преувеличенной форме демократии, он попросту желал республику и никакого наследственного дворянства, ничего», – пишет Строганов. Как уже говорилось, коронация Павла I произвела на великого князя тягостное впечатление и заставляла думать, как же ее можно будет избежать в отношении самого себя. Из-за плотного контроля со стороны отца Александр отбросил прежние мысли о побеге, но у него рождается новый план: вместо восшествия на престол сразу же заявить о сложении с себя полномочий монарха и о переходе к республиканскому правлению. В Москве Александр обратился к Чарторыйскому с просьбой составить такой манифест, и его друг подготовил текст, в котором рассуждалось «о неудобствах образа правления, существовавшего дотоле в России», и о «благодеяниях свободы и справедливости». Чарторыйский вспоминал:

Александр был в восторге от моей работы; она соответствовала его тогдашней фантазии, очень благородной, но в сущности и очень эгоистичной, потому что, желая создать счастье своего отечества так, как оно ему тогда представлялось, он хотел в то же время оставить за собой свободную возможность отстраниться от власти и положения, которые его страшили и были ему не по душе, и устроить себе спокойную и приятную уединенную жизнь, откуда он в часы досуга мог бы издали наслаждаться совершенным им добрым делом. Александр, очень довольный, спрятал бумагу в карман[141].

Естественно, что друзья великого князя противились такому его желанию. Они считали своей задачей вселить в него решимость, доказать возможность и необходимость воплотить в России либеральные идеи на практике – так же, как это уже было сделано в европейских странах под влиянием Французской революции. По словам Строганова, они решили «работать очень упорно», взывая к уму великого князя, а для этого составить «сочинение, которое бы развивало принципы, какими следовало привести народ деспотического государства, в котором мы жили, к государству, наслаждающемуся свободной конституцией».

Инициативу по связи дружеского кружка в период московских торжеств взял на себя Чарторыйский как личный адъютант Александра, всегда имевший к нему доступ. Местом тайных собраний и обсуждения первых принципов реформ стал дом жившей в Москве жены брата Новосильцева (скорее всего, Варвары Филипповны Новосильцевой, которую Строганов называет «надежным человеком», согласным переписывать от руки составлявшиеся друзьями бумаги). Новосильцеву, первенство которого в знании политических наук признавали все друзья, была отведена роль редактора сочинения. Во время собраний «иногда все вместе давились от смеха от того, что вещи, составляемые в такой тайне, смогут однажды явно повлиять на огромное число людей». Чарторыйский добавляет к этому: «Новосильцев писал изящным русским языком; его стиль был ясен и казался мне гармоничным». Итогом работы стало написанное по-русски рассуждение об обязанностях главы государства и перечень мер, с помощью которых он может даровать благополучие своему народу.

Рассуждение достигло своей цели: ко всеобщей радости, Александр признал все, что там было сказано, то есть впервые, может быть даже с самого раннего детства, внутренне смирился с мыслью, что будет царствовать. «Я действительно чувствую, что нужно будет, чтобы я на первое время взял на себя бремя правления, но лишь для того, чтобы провести перемены» – так Строганов передает слова великого князя, сказанные в Москве в конце апреля или начале мая 1797 года (прибавляя: «Это было уже кое-что, ибо ранее он на это никак не соглашался»)[142].

Но что же эти признания означали в политическом смысле? По сути, перед нами – свидетельство о существовании заговора, направленного против царствующего российского монарха. Его участники заботились прежде всего о том, чтобы подготовить преемника на место Павла I, ибо в силу собственных идейных убеждений или юношеского максимализма были уверены, что тирания рано или поздно падет от народного возмущения. Характерно, что никаких конкретных планов по свержению режима у них не возникало, да и не могло возникнуть в силу ограниченности средств, которыми они располагали. Поэтому, когда в плохую минуту друзья признавались себе, что «все вокруг предвещало долгое правление Павла, ничто не указывало на грядущие улучшения», и вообще «все шло из рук вон плохо» (выражение Строганова), то идеи, возникавшие у них в ответ, касались только возможности подтолкнуть народный протест – но не более. Например, Новосильцев предложил использовать чудотворный образ, на котором можно было бы прочесть надписи с аллюзиями на современное положение вещей и осуждением действий царя. Новосильцев даже отыскал подобную икону, надеясь, что при стечении к ней на поклон содержание надписей станет известным большому количеству людей и вызовет их ответную реакцию. Этот несостоявшийся проект, сказать по правде, выглядит совсем наивным – но все же он отдавал должное определенным русским традициям и способам распространения толков в народе, а главное, Александр его запомнил, поскольку в 1801 году ровно такая же история с иконой, к которой мы еще обратимся, значительно помогла ему обрести самостоятельность на троне.

Другим способом воздействия на общественное мнение являлось печатное слово, и вот эта идея была одобрена всем дружеским кружком в 1797 году, а реализовывалась в течение 1798 года. Тогда вышли четыре части «Санкт-Петербургского журнала», издатель которого Александр Федосеевич Бестужев (артиллерийский офицер, отец известных декабристов – братьев Бестужевых) получал для этого суммы из личных средств великого князя. Эпиграфом к журналу служило изречение на французском языке: «Как трудно быть кем-то довольным», – которое явно метило в Павла I. Журнал публиковал социально-политические и экономические очерки французских авторов, которые могли бы «подготовить умы» к предстоящим либеральным преобразованиям. Присутствовала здесь, правда в завуалированной форме, и острая сатира, представленная неопубликованными ранее произведениями и письмами покойного Дениса Ивановича Фонвизина – в них читатели могли усмотреть живые аналогии с положением дел в современной России. В одном из переводных рассуждений прямо утверждалось, что устройство государства должно быть согласовано с духом народа, а «настоящая свобода господствует в государстве, которым управляет самодержец вместе с добрыми законами»[143].

Тем не менее действенных способов по совершению желаемой «революции» у дружеского кружка, сложившегося вокруг великого князя Александра, не было, да к тому же отсутствовала у них и ясная политическая программа либеральных реформ. В записке, которую составил Новосильцев, об этом говорилось в самой общей, теоретической форме, и Александр просил Новосильцева продолжать работу над практическими положениями, но они так и не вышли из-под его пера. За конкретным политическим опытом тогда было решено обратиться к Лагарпу. Стоит отметить, что на этой идее сошлись и сам Александр, демонстрировавший огромную привязанность к учителю, и «молодые друзья», которые полагали, что такой человек сможет «направить к добру благоприятные умонастроения» великого князя.

Для связи с Лагарпом был выбран Новосильцев, который подал в отставку и испросил Высочайшее разрешение на лечение за границей. Получить выездные документы Новосильцеву помог канцлер светлейший князь Безбородко (как подчеркивает Строганов, это оказался вообще один из последних случаев, когда Павел I дал такое разрешение).

Новосильцев увозил с собой драгоценное сокровище – письмо Александра к Лагарпу, которое было написано во время пребывания Двора в Гатчине осенью 1797 года (характерно, что оно имело двойную датировку, сразу включавшую его в европейское пространство: 27 сентября по старому стилю и 8 октября по новому; ранее же письма великого князя к своему учителю не имели двойных дат).

Это письмо – один из самых важных документов, написанных рукой Александра за всю его жизнь, если не самый важный. Впервые в истории будущий российский монарх выражал желание освободить страну от деспотизма, изменить характер государственного управления, покончить с произволом и передать полноту власти народу[144]. В тексте письма можно выделить несколько основных слоев содержания. Прежде всего, Александр развивал перед учителем острую критику как конца правления Екатерины II, так и результатов первого года царствования Павла I:

Вы знаете о злоупотреблениях, распространенных в царствование покойной императрицы; тем больше их становилось, чем сильнее она недомогала и чем быстрее покидали ее силы нравственные и физические. Наконец, в минувшем ноябре окончила она свое земное поприще.

Не стану описывать Вам в подробностях скорбь и отчаяние, в которые смерть ее всех здесь погрузила и которые, к несчастью, с каждым днем лишь сильнее делаются. Батюшка, вступив на престол, пожелал все переменить. Начал и впрямь блестяще, однако не таково оказалось продолжение. Все разом переворотилось, отчего дела, и без того запутанные, в полный пришли беспорядок. Все время свое уделяет он военной части, преимущественно разводам и смотрам. Прочее делается без всякого плана: сегодня приказывают одно, а месяц спустя совсем противоположное; возражений не слушают до тех пор, пока не станет беда непоправимой. Одним словом, говоря коротко, благополучие государственное никого не заботит; абсолютная власть все решает сама и действует вкривь и вкось. Не могу Вам исчислить все безумства, что здесь творятся. Прибавьте к этому суровость без справедливости, великую пристрастность и полнейшую неопытность во всех делах.

Очень важно, что Александр, как это отмечалось и раньше, обобщает наблюдаемые им вокруг негативные явления до критики российского самодержавия как такового: «Абсолютная власть все решает сама и действует вкривь и вкось». В этом смысле он показывает себя достойным выучеником Лагарпа. Язвы деспотизма наносят, по мнению Александра, вред и государству, и всему народу. «Все назначения не по достоинству совершаются, а лишь в зависимости от Высочайшего расположения. Несчастное отечество мое пришло в состояние неописуемое: земледелец утеснен, торговля затруднена, свобода и личное благосостояние уничтожены; вот картина нынешней России; судите, каково мне это видеть».

Эта общая критика тут же соединяется с жалобами Александра на свое собственное положение как жертвы павловского произвола: «Сам я обречен входить в подробности службы военной и терять все свое время на исполнение обязанностей унтер-офицерских, минуты не имею для чтения, в прошлом излюбленного моего занятия, и сделался существом самым несчастным» (правда, в последней фразе можно обнаружить отзвук излюбленных Александром оправданий перед учителем – даже в самых важных фразах он по отношению к Лагарпу все равно чувствует себя учеником, который не прочел всех заданных ему книг!).

И наконец, ключевая часть содержания письма – идея «революции». Александр признает, что покончил с прежними планами побега из России и видит необходимость взойти на престол:

Подумал я, что если когда-нибудь придет мой черед царствовать, тогда, вместо того чтобы покидать отечество, надобно мне попытаться сделать его свободным, затем чтобы впредь никогда не становилось оно игрушкой в руках безумцев. Размышлял я на сей счет очень долго и пришел к выводу, что это будет наилучшей из революций, ибо совершится она законным правителем, который с себя полномочия сложит, лишь только конституция будет принята, а нация изберет своих представителей [выделено Александром. – А. А.].

Итак, Александр не отказывается от своего заветного желания покинуть дворец и вести жизнь частного человека, но он усвоил теперь, что путь к исполнению этого желания лежит через конституционные преобразования, которые он должен будет совершить как император. Он по-прежнему верен идеалам Французской революции и хотел бы их воплощать в России, выступая в роли «революционера на троне» – а уже потом уйти восвояси:

Когда же мой черед придет, тогда надобно будет – разумеется, постепенно – подготовить нацию к тому, чтобы избрала она своих представителей и приняла свободную конституцию, после чего я власть с себя сложу полностью и, если Провидению угодно будет нам способствовать, удалюсь в какой-нибудь тихий уголок, где заживу спокойно и счастливо, видя благоденствие моей отчизны и зрелищем сим наслаждаясь. Вот каково мое намерение, любезный друг.

В конце письма Александр рассказывает Лагарпу о кружке своих друзей, об их планах воздействовать на общество через печать, выпуская новые издания и переводы полезных книг, чтобы «распространять знания и просвещать умы». Он вводит учителя и в курс миссии Новосильцева, который должен многое поведать швейцарцу на словах и спросить его советов относительно дальнейших действий. Александр завершает письмо очень эмоционально, строчкой, которую особенно подчеркивает: «Да помогут нам небеса рано или поздно исполнить задуманное, сделать Россию счастливой и охранить ее от посягательств деспотизма и тирании!»[145]

Новосильцев выехал из Петербурга 6 ноября 1797 года, преодолев ряд препятствий и проволочек. Об одном из таких рассказывает Строганов. Александр, как это бывало ежедневно, зачитывал перед Павлом I список уезжающих из Петербурга, где значилась фамилия Новосильцева, и великий князь машинально произнес ее – прежде чем подумал, что лучше было бы этого не делать. Так произошла запинка, а когда Александр продолжил читать дальше, Павел вдруг остановил его и спросил, кто этот Новосильцев, уезжающий за границу. Александр сказал, что не знаком с ним, но слышал, что тот имеет позволение отправиться на лечение. Павел переспросил сына, уверен ли он в наличии такого позволения, и Александр отвечал утвердительно. Император поверил ему, но что случилось бы, если бы Новосильцева задержали на границе и, не дай Бог, арестовали его бумаги и нашли то самое письмо? Последствия могли быть для Александра самыми ужасными. Очень хорошо чувствуется, что, хотя отец процарствовал всего лишь год, сын уже ощущает себя рядом с ним в роли заговорщика и готов лгать ему в лицо, спасая себя и друзей! Его умение подлаживаться под отца должно было ощущаться им теперь совершенно в ином качестве.

Эта угроза миновала, но дальше, как остроумно замечает Строганов, после людей в дело вмешались стихии: уже сев на борт судна в Кронштадте, Новосильцев вынужден был вернуться в порт из-за ненастья, а корабль ушел в море лишь спустя три недели, ломая лед в замерзающем Финском заливе. Новосильцев доплыл до датского Гельсинора (замка, где некогда тосковал принц Гамлет), оттуда доехал сухим путем до Гамбурга, но не мог сразу, без подходящих документов отправиться во Францию, чтобы посетить находившегося в Париже Лагарпа. Поэтому Новосильцев прибыл в Лондон, где находилась купеческая контора ближайших родственников жены Лагарпа. Через них он и переправил швейцарцу письмо от ученика.

Слова Александра настолько восхитили Лагарпа, что, как полагал швейцарец, страницы письма «достойно отлить в золоте». Очень знаменательным оказалось произошедшее в тот момент совпадение: обещая произвести в России «наилучшую из революций», Александр обращается к своему наставнику именно тогда, когда тот принимает активное участие в подготовке собственной революции на родине – земле Во в Швейцарии. Чрезвычайно занятый политической деятельностью, Лагарп тем не менее нашел время и задействовал свои знакомства в парижской Директории, чтобы заказать для Новосильцева паспорт на чужое имя для въезда во Францию. Но затем самому Лагарпу пришлось уехать в Швейцарию, и его личная встреча с близким другом Александра так и не состоялась.

В Петербурге же с отъездом Новосильцева как бы исчез интеллектуальный центр кружка. Правда, в июне 1798 года из столицы Османской империи вернулся В. П. Кочубей, который затем при покровительстве своего дяди канцлера Безбородко успешно продвигался вверх по службе в Коллегии иностранных дел (а в апреле 1799 года получил графский титул). Мы помним, что Александр в предшествующие годы поддерживал с ним самую откровенную переписку, так что, по словам Строганова, Кочубей естественным образом влился в их дружеский круг. Несомненно, что с этим было связано появление записки, составленной Безбородко во второй половине 1798 года по просьбе великого князя Александра, с широкой программой реформ – то есть ровно того, чего друзьям так не хватало. Безбородко предлагал усилить роль Сената в Российской империи, включить в его состав выборных депутатов от всех сословий и наладить через него прямую связь между центральными и местными государственными учреждениями, и даже смягчить крепостное право путем регламентации, то есть фактического ограничения крестьянских повинностей, налагаемых помещиком[146].

Но летом 1799 года кружок Александра распался. Несомненно, что важную роль в этом сыграл полученный тогда Павлом I донос от того самого подполковника Батурина, с которым в начале 1797 года столь неосторожно позволили себе разговаривать Новосильцев и Строганов. По словам Кочубея, Батурин затем «повредился в уме» – так или иначе, в его доносе фигурировала фамилия Новосильцева, а быть может, и других друзей Александра, обвинявшихся в «вынашивании революционных идей». Надо сказать, что к этому моменту Павел I накопил дела, посвященные разговорам недовольных его правлением армейских офицеров из провинции, причем у некоторых из них звучали даже мысли о покушении на царя и возведении на трон великого князя Александра. Уже в начале 1799 года императора очень интересовал вопрос о возможной связи его сына с заговорщиками в армии[147] (вряд ли Павел понимал, что Александр здесь оказался ровно в той ситуации, в какой сам Павел находился в 1773 году, когда по стране гуляли толки о скорейшем возведении его на трон вместо Екатерины).

Достаточно было малейшего указания на заговор в ближайшем окружении наследника, чтобы Павел I немедленно начал действовать. 8 августа 1799 года с поста вице-президента Коллегии иностранных дел был отправлен в отставку вице-канцлер граф Кочубей (его покровитель Безбородко к тому времени уже скончался), и он вскоре удалился в свое малороссийское имение. Одновременно 12 августа Павел назначил князя Адама Чарторыйского послом к королю Сардинии, а 17 августа потребовал его немедленного отъезда из Петербурга. Прямых репрессий тогда избежал только граф Павел Строганов, и то, возможно, лишь потому, что император не захотел открыто ссориться с его влиятельным отцом, президентом Академии художеств графом Александром Сергеевичем Строгановым (как раз тогда под его патронажем разрабатывался грандиозный проект Казанского собора в Петербурге).

Свой вклад в опалу Чарторыйского внесла и придворная интрига: после долгожданного рождения в мае 1799 года у Александра Павловича и Елизаветы Алексеевны первого ребенка – дочери Марии (которая прожила всего лишь чуть больше года) ее настоящим отцом стали называть Чарторыйского. Поэтому, когда отставка князя Адама свершилась, Елизавета с возмущением писала матери (17 августа 1799 года), что император создал ей «чудовищную репутацию» ради того, чтобы удовлетворить «мщение по отношению к великому князю и его друзьям»[148].

Чарторыйский вспоминал, как прощался с великим князем Александром, общее настроение которого было очень печальным: «Тогда он уже не был таким, каким я видел его при нашем расставании в Москве, после коронации его отца. Он ближе узнал уже действительную жизнь, и она начала производить на него свое действие. Исчезла часть его грез, в особенности тех, что касались его личной судьбы и о которых мы давно уже больше не говорили».

Тогда же Павел I категорически запретил Александру поддерживать какие бы то ни было контакты с Лагарпом – на тот момент уже признанным революционным лидером Швейцарии. В сентябре 1799 года по одному лишь подозрению в переписке с Лагарпом прямо из царского дворца в ссылку были отправлены два швейцарца, Жан-Виктор Сибург и Давид-Луи Дюпюже, служивших воспитателями младших детей Павла[149].

Таким образом, в приближавшиеся роковые минуты Александр оказался в Петербурге практически в полном одиночестве. Друзья разъехались, доверительные отношения с женой давно прекратились, любимый наставник оказался слишком далеко, вне всякой досягаемости. Александр чувствовал, сколько надежд, питаемых его друзьями, сколько планов, которые придавали смысл его возможному восшествию на престол (мысль о чем он так упорно гнал от себя раньше), канули втуне. Ловушка, в которую он попал после смерти Екатерины II, захлопнулась. Александр должен был оставаться наследником Павла I, постоянно страшась его гнева и не имея никаких собственных сил что-либо изменить. Как верно заметил Строганов: Tout allait à la diable[150].