В два часа ночи 12 марта 1801 года фельдъегерь постучался в запертые ворота петербургского дома. Внутри все было глухо – ни огонька, никто не отзывался. Об ужасных событиях в Михайловском замке здесь не ведали, и в доме крепким сном спал бывший чиновник, один из многих в Петербурге, уже испытавший на себе гнев Павла I и не собиравшийся более приближаться к горнилу царской власти. Дмитрию Прокофьевичу Трощинскому, потомку родного племянника гетмана Ивана Мазепы, было 52 года, за которые он навидался всякого, успев послужить и Екатерине II, и ее сыну в высоком звании статс-секретаря, а закончилось это внезапной отставкой 14 октября 1800 года с наложенным Павлом I на него запретом покидать Петербург. И теперь ему суждено было проснуться от звона разбитого стекла – это потерявший терпение фельдъегерь запустил камнем в окошко.

Ошарашенного Трощинского, который никак не мог прийти в себя, везут в Зимний дворец и проводят прямо в покои Александра Павловича. «Тут только догадался он о перемене, происшедшей в государстве». Александр, облаченный все в тот же мундир, в котором провел всю ночь, стоит в растерянности, ибо надо начинать царствование, но как? Он бросается к сановнику на шею с просьбой – будьте моим руководителем[176]. И спустя час Александр I подписывает свой первый манифест о восшествии на престол, составленный опытным Трощинским, в котором обещает «доставить ненарушимое блаженство всем верным подданным», поскольку править будет «по законам и по сердцу в Бозе почивающей Августейшей Бабки нашей, Государыни Императрицы Екатерины Великой».

Ликование, с которым был встречен этот манифест по всей России, яркими красками рисуют все мемуаристы. Люди обнимались и поздравляли друг друга, словно уже наступило Светлое Христово Воскресенье (хотя до него оставалось еще две недели) или только что закончилась война. К вечеру в петербургских трактирах было выпито все шампанское. Каждый новый день наступившего царствования приносил указы Александра I, демонстрировавшие его доброту и милосердие. Уже 13 марта вышел указ, восстанавливавший в правах всех офицеров, изгнанных Павлом I за неисправности по службе (они теперь просто считались находящимися в отставке и могли вернуться обратно), 15 марта та же мера распространилась и на гражданских чиновников, и в тот же день были помилованы сотни человек, содержавшихся в крепостях, сосланных или лишенных чинов и дворянства по делам Тайной экспедиции. Также были прощены все беглецы, укрывавшиеся от преследования за границей, их вины «предаются забвению… кроме смертоубийства». 14 и 16 марта сняты ограничения на вывоз и ввоз в Россию различных продуктов и товаров. Без особого указа, но фактически на основании возврата к «временам Екатерины» отменялись любые запреты на ношение одежды – на улицы вернулись фраки, жилеты, панталоны, сапоги и круглые шляпы, причем 19 марта объявили особый указ, предписывавший полиции не превышать свои полномочия и «не причинять никому никаких обид и притеснений» (как она это зачастую делала прежде при Павле I, в том числе борясь с запрещенной одеждой). 22 марта был восстановлен свободный въезд и выезд из Российской империи, 31 марта отменен действовавший при Павле запрет на ввоз из-за границы любой печатной продукции (включая музыкальные ноты) и тогда же частным типографиям в России возвращено право свободного выпуска книг и журналов. 31 марта армейские полки вновь получили исторические названия (при Павле I их называли по именам их шефов), а 9 апреля нижним армейским чинам разрешили отрезать ненавистные войлочные букли на голове. Наконец, 2 апреля Александр I, председательствуя в общем собрании Сената, лично принял участие в оглашении пяти манифестов: два из них восстанавливали в полной силе дарованные Екатериной II жалованные грамоты дворянству и городам; специальным манифестом торжественно уничтожался столь ненавистный обществу сыскной орган как Тайная экспедиция; также провозглашалась амнистия всем, кто находился под судом и следствием («кроме смертоубийц, разбойников и лихоимцев»), а крестьянам обещали не делать никаких прибавлений к налогам, сохранить на прежнем уровне вывозную пошлину на сельскохозяйственные товары и предоставить право свободно пользоваться всеми казенными лесами, за исключением корабельных.

Одним словом, Трощинский, назначенный 16 марта «состоять у особы Его Величества для исправления дел, по особой доверенности Государя на него возложенных», постарался на славу в эти первые дни царствования. А может быть, и не он один – к нему в помощники со званием статс-секретаря определили Михаила Михайловича Сперанского, который в свои 29 лет уже имел чин статского советника и подавал большие надежды, как напрямую следовало из его фамилии, произведенной от латинского глагола «надеяться». Впрочем, эта фамилия в России еще мало кому была известна.

Зато самые проницательные из сановников XVIII века не разделяли всеобщего восторга. Граф Семен Романович Воронцов наставлял своего сына Михаила, воспитанного в Лондоне и начинавшего службу в России, – эти слова хотя и были написаны спустя месяц после начала нового царствования, но резко отличались от того, что говорилось тогда в обществе, призывая взглянуть на себя со стороны.

Нация унижена, размягчена и погрязла в роскоши и долгах, но в то же время с такой легкостью в характере, что забывает об ужасном деспотизме, под которым она трепетала, потому что ей позволили носить круглые шляпы и закатанные сапоги. С какой свободой люди будут теперь говорить, что прежде вынуждены были скорбеть, дрожать и молчать, но так как нынешний государь добр, то они чувствуют свою действительную свободу, не помышляя о том, что тот же человек может изменить характер или же иметь преемником другого тирана. И теперешнее состояние страны не более, как временное прекращение тирании, а наши соотечественники подобны римским рабам во время сатурналий, после которых они снова впадали в свое обычное рабство[177].

Так кто же оказался прав – извечные скептики или оптимисты, пророчившие России прекрасное будущее?