В середине 1822 года верхушка европейской дипломатии претерпела заметные изменения. В августе внезапно покончил с собой глава английского внешнеполитического ведомства лорд Каслри (к тому моменту носивший уже титул 2-го маркиза Лондондерри): врачи подозревали временное помешательство на почве депрессии, но причины этого поступка так и не выяснены в полной мере. А еще в мае 1822 года в фактическую отставку удалился граф Каподистрия. Его расставание с Александром I произошло из-за решительного отказа императора поддержать греческое восстание, в котором Каподистрия видел освободительную борьбу собственного народа против Османской империи, а Александр – проявление все той же «общеевропейской революции» и следствие деятельности тайных обществ.

На Веронский конгресс монархов Священного союза, проходивший с 20 октября по 14 декабря 1822 года, Александр I отправился уже без своего многолетнего спутника и соратника по международным делам. В отсутствие Каподистрии Россия на конгрессе полностью примкнула к политической линии Меттерниха, утверждавшей права великих держав с помощью военной силы вмешиваться во внутреннюю жизнь определенных регионов Европы (в конкретном случае речь шла о контроле Австрийской империи над итальянскими государствами) с целью недопущения развития там зерен революции. Там же, где революционеры уже пришли к власти, они должны быть немедленно подавлены (с этой целью французские войска направлялись в Испанию).

Александр I поддержал эти решения, в том числе и в том направлении, где они напрямую затронули интересы Швейцарии. В эту страну бежали потерпевшие поражение участники восстания в Пьемонте, Швейцария отказывалась их выдать, и тогда на конгрессе союзные монархи подтвердили свою готовность оказать на нее политическое давление – то есть по сути преследовать революцию даже на территории нейтральных стран, ведь именно такой статус Швейцария получила на Венском конгрессе.

Узнав о принятых в Вероне решениях, касавшихся его родины, Лагарп решил с этого момента навсегда прекратить всякую связь со своим бывшим учеником. Еще после пребывания Александра в Лайбахе он с горечью записал: «Мое дело теперь кончено. Исполнял я его мужественно до самого конца. Нечего мне больше сказать самодержцу Всероссийскому; отныне мы на разных языках говорим и исповедуем разные правила; как нам друг друга понять?»[468]

Император же, который 8 лет назад на Венском конгрессе открыто третировал Меттерниха и всеми силами противостоял ему, теперь в Вероне оказывал тому «безграничное доверие», фактически полностью подчинившись австрийской дипломатии. Вскоре после окончания конгресса Александр I отправил Меттерниху письмо, в котором внушал ему (а на самом деле – самому себе!), что они только что вместе смогли преодолеть огромные препятствия, которые ставила перед ними «революционная партия», и теперь «Союз находится в полной своей силе», а «средства, которыми он располагает, громадны». «Вся моя жизнь, насколько это зависит от меня, посвящена только заботам о действительном преуспеянии общественного блага Европы», – заверял Александр[469].

Хотя победный тон письма должен вроде бы свидетельствовать об уверенном взгляде царя в будущее, сам Меттерних в своих мемуарах вспоминает, что на этом конгрессе впервые увидел на лице Александра «утомление жизнью». Меттерниха поразило, какое мрачное настроение владело российским императором большую часть времени, проведенного в Вероне, где (в полной противоположности с тем, что было некогда на конгрессе в Вене!) Александр жил уединенно, никого не посещал, обедал или один, или лишь изредка с австрийским императором, отказался от долгих экскурсий по городам Италии.

И тем не менее, посреди этого мрачного настроения Александра I ждало одно совершенно неожиданное дорожное приключение, которое – а мы сейчас, в XXI веке, можем в полной мере об этом судить – повлияло на мир гораздо больше, чем все решения Священного союза, вместе взятые. Рассказу о нем и посвящена эта небольшая (по сравнению с другими) глава нашей книги.

Путь в Верону у Александра I начался из Вены, где царь провел три недели в общении с Меттернихом и австрийским императором Францем I. Очевидно, что последний описал Александру маршрут дальнейшего следования по его землям. Дорога из столицы Австрийской империи в Италию проходила через Тироль – историческое графство во владении Габсбургов, которое составляло предмет их особой гордости. В начале XVI века император Максимилиан I Габсбург, занятый попытками покорить Италию, даже хотел перенести в Инсбрук, главный город Тироля, свою постоянную резиденцию. В XVIII веке здесь часто жила Мария Терезия, и в Инсбруке был возведен роскошный дворец. Новую славу Тироль приобрел в эпоху Наполеоновских войн, когда в 1809 году доказал свою верность Габсбургам, в течение нескольких месяцев успешно обороняясь от пытавшихся его оккупировать французских войск. В этих боях прославилось народное ополчение – тирольские стрелки, а с ростом их популярности по всей Европе и представители других профессий начали с успехом ездить на заработки за пределы своей области. Так, в Петербург в начале XIX века не раз приезжали тирольские ремесленники и музыканты.

Александру I предстоял проезд через Тироль, где он впервые погрузился в высокогорный мир Альп. Его путь лежал по долинам, границы которых образовывали горные хребты с вершинами высотой до 3000 м, покрытые вечными снегами. Уже в Зальцбурге, куда царь прибыл в начале октября, горы были совсем близко, и Александр мог ощутить их холодное дыхание. Проехав затем по дороге через город Санкт-Иоганн в Тироле царь переночевал 10 октября в Раттенберге, на следующее утро в соседнем Брикслегге осмотрел самую большую в Тироле медеплавильную фабрику и к обеду 11 октября прибыл в замок Фюген в долине Циллерталь[470].

Замок располагался в нескольких километрах в стороне от основной дороги, к которой названная долина примыкает сбоку. Однако царь специально посетил Фюген, и этот визит, очевидно, был спланирован еще в Вене по инициативе австрийского императора[471]. Замком владел граф Людвиг фон Дёнхоф, камергер и личный друг Франца I. Австрийский император уже навещал Фюген и порекомендовал это же сделать Александру I из-за чудесного живописного расположения замка в альпийской долине и достоинств ее жителей, которые были знамениты по всему Тиролю. Цель визита царя, указанная в официальных описаниях, так и значилась: «знакомство с достопримечательными чертами жителей Циллерталя».

Как и во всем Тироле, в долине жили ремесленники, которые занимались работой по дереву (делали большие и малые предметы мебели, посуду и др.), изготавливали изделия из овечьей шерсти, кожи, стекла, керамики. Этими изделиями торговали бродячие торговцы, переходившие из одной долины в другую. Местные жители носили яркую народную одежду – так называемый трахт, состоявший у мужчин из белой рубахи, красной безрукавки, темной куртки, коротких кожаных штанов на подтяжках и широкого черного пояса, украшенного спереди вышивкой, который выполнял функцию кошелька. Женщины носили белую рубаху с вышивкой у ворота, темно-синие корсаж и юбку с передником яркого цвета. В качестве головного убора и у мужчин, и у женщин на головах всегда (даже в помещении) полагались черные шляпы с широкими полями, украшенные птичьими перьями.

Но главной особенностью, которой Циллерталь выделялся среди остальных частей Тироля, была его музыкальность. Здесь изготавливали музыкальные инструменты, в том числе народные (альпийский рожок, цитра, тирольская скрипка), а также именно здесь зародились странствующие группы исполнителей народных песен – зэнгеры. Они включали от двух до четырех вокалистов, пение которых сопровождалось игрой на переносных музыкальных инструментах. К одной из первых таких групп относилась крестьянская певческая семья Райнеров, и по приглашению графа Дёнхофа именно они выступили 11 октября 1822 года в замке Фюген перед российским императором. На своем небольшом концерте они исполнили несколько излюбленных местных песен. Но одна из них должна была глубоко взволновать и даже поразить Александра I.

Чтобы в полной мере понять всю историю, необходимо перенестись на несколько десятков километров от Циллерталя, в альпийскую область Лунгау южнее Зальцбурга, а по времени – на 6 лет назад, в 1816 год. Этот год все европейцы запомнили надолго, дав ему наименование «год без лета». Причиной резкого похолодания стал пепел в атмосфере, выброшенный вулканом Тамбора в Индонезии. Снег по всей Западной Европе лежал до конца марта, в апреле и мае он сменился на постоянные ливни и град. Зато в редкие ясные дни люди могли полюбоваться необыкновенными «огненными» закатами, запечатленными на картинах знаменитых романтических живописцев Уильяма Тернера и Каспара Давида Фридриха. Но летом неурожай пришел к чрезвычайному подорожанию зерна, кормов для животных и т. д. Во многих областях Европы, и особенно в горных, где не было своего зерна, наступил голод – в связи с этим, например, Александр I приказал закупить в России хлеба на 100 тыс. рублей и отправить в Швейцарию. Все это накладывалось на последствия Наполеоновских войн. Первый мирный год в Европе нес в себе грозные предзнаменования и погружал людей в тяжелые размышления.

Они явно не миновали и молодого помощника священника (коадъютора) Йозефа Мора, который служил в сельской церкви Марияпфар в Лунгау. Свои мысли он решил выразить в стихах, причем надо подчеркнуть, что Мор никогда не был профессиональным поэтом; его текст, можно сказать, вырывался из самой души народа. Стихотворение начиналось словами «Тихая ночь» (нем. Stille Nacht) и имело столь распространенную в западном христианском мире форму рождественского гимна, который посвящен пришествию в мир Спасителя (нем. Weihnachtslied, англ. Christmas carol, фр. noёl). А в Рождественский сочельник 24 декабря 1818 года эти стихи впервые прозвучали как песня в церкви Св. Николая в Оберндорфе близ Зальцбурга, куда Мор переехал служить из Марияпфар. Мелодию и аккомпанемент для них написал органист и учитель деревенской школы Франц Ксавьер Грубер[472].

В стихотворении Мора было шесть строф, каждая из которых описывала события Рождества, их значение для мира. Наряду с традиционными для западной христианской традиции словами о пришествии благодати и появлении Спасителя в человеческом облике, текст Мора явно перекликался с тем, что люди чувствовали в 1816 году: стихи говорили, как с Рождеством Христа мир наконец получает пощаду от заслуженного им ранее Божьего гнева. А одна строфа, четвертая, придавала этим событиям актуальный политический смысл. Вот как она звучала:

Оба предложения строфы отражают ключевые положения Акта Священного союза 1815 года, а именно – его первой статьи, где говорится о том, что монархи будут управлять своими подданными и войсками как отцы семейств, и второй статьи, призывающей все народы соединиться в духе христианского братства, почитая истинным своим правителем самого Иисуса Христа.

Как уже говорилось, Акт был сперва обнародован Александром I в России на Рождество 1815 года, европейские же газеты напечатали его в первой половине февраля 1816 года. Несомненно, что идеи, содержавшиеся в Акте, глубоко тронули Йозефа Мора, раз он решил их включить в свое рождественское стихотворение. Можно высказать удивление, неужели простой сельский священник мог быть настолько захвачен политическими декларациями, которые, казалось бы, никак не сказывались на его жизни? Но в том-то и заключалась особенность 1816 года: в разгар страданий, которые принес этот год, 28-летний священник не только отозвался на идеи «вечного мира» и общую христианскую направленность союза монархов, он мог и непосредственно наблюдать политические изменения вокруг себя. Мор родился и вырос на территории Зальцбургского архиепископства, сменив за первые годы службы несколько различных приходов. На его глазах родная земля трижды поменяла государственный статус: стала курфюршеством в 1803 году, затем частью Баварского королевства в 1805 году и, наконец, по результатам Венского конгресса в 1815 году была включена в состав Австрийской империи, причем небольшая ее часть отошла к Баварии, вызвав появление новых границ там, где раньше их не было (одна из таких границ, в частности, непосредственно прошла через Оберндорф – место первого исполнения песни). Все это не могло не заставить молодого человека задуматься об исторических судьбах Европы и смысле происходящих преобразований, а как лицо, ежедневно связанное с христианским обиходом, он был вполне готов к религиозной, провиденциальной интерпретации событий[473].

Одним словом, высказанные Александром I идеи падали здесь на подготовленную почву. Характерно, что Мор точно уловил тесную знаковую связь Священного союза и Рождества Христова – ту же, которую демонстрировал и Александр I, говоря о «дарах волхвов» и обнародовав Акт 25 декабря. Если сравнить стихотворение Мора с другими известными рождественскими гимнами, которые начали распространяться по Европе в XIX веке, то только в его стихах смысл праздника получает привязку к историческим событиям, непосредственно происходящим в настоящий момент.

В свете сказанного уже не кажется случайным, что в сочельник 1818 года Мор сам пришел к Груберу и попросил написать музыку, чтобы исполнить его стихи по окончании торжественной церковной службы. Предание гласит, что старый оргáн церкви Св. Николая сломался – мыши прогрызли его меха – и именно поэтому аккомпанемент песни был предназначен для гитары, на которой играл Мор, когда они вместе с Грубером впервые исполнили эту песню на два голоса (и лишь позднее Грубер сделал переложение для хора и органа). Таким образом, получилось, что с самого начала исполнение песни оказалось приспособленным для небольших групп вокалистов с переносными инструментами, какие возникли в Циллертале. А именно оттуда (вспомним о местных традициях музыкальных мастеров) весной 1819 года в Оберндорф был вызван специалист для починки органа Карл Маурахер, хороший знакомый Мора и Грубера. С собой обратно в Циллерталь он увез ноты Stille Nacht, и уже в сочельник 1819 года песня была исполнена в местной церкви, в присутствии графа Дёнхофа, а затем «зэнгеры» из семьи Райнеров включили ее в свой постоянный репертуар.

Так и получилось, что в замке Фюген Александр I услышал вдруг слова, которые, образно выражаясь, он сочинил сам – или, точнее, которые были написаны под влиянием его заветных мыслей. Предание также сохранило трогательные детали этого концерта: из робости Райнеры попросили разрешить им петь перед императором за закрытым занавесом, но их исполнение произвело на Александра I такое впечатление, что он зашел за занавес, обнял и расцеловал певцов, поблагодарил их за чудесное исполнение и сказал, что хотел бы видеть их у себя в Петербурге.

Знакомство Александра I с Тиролем продолжилось дальше: в Инсбруке его торжественно принял Франц I, перед двумя императорами состоялся парад тирольских стрелков, представлявших 35 объединений из различных альпийских долин, в том числе из Циллерталя. Вернулся в Тироль Александр и на обратном пути с Веронского конгресса, сопровождаемый австрийским императором. В старинном епископском городе Бриксен (лежавшем у подножия знаменитого альпийского перевала Бреннер, который образовывал кратчайший путь между Италией и южнонемецкими землями) Александр I отпраздновал свой день рождения 12/24 декабря 1822 года. Утром он был на литургии в русской походной церкви, которую сюда успели перевезти из Вероны, а вечером – хотя в биографических описаниях об этом нет упоминаний, но это более чем вероятно – он вместе с австрийским императором посетил службу Рождественского сочельника в великолепном кафедральном соборе, украшенном в стиле барокко.

Вообще, можно сосчитать, что за период с 1812 по 1822 год Александр I шесть раз встречал Рождество по новому стилю в католических или протестантских городах. Тем самым, сочельник западного христианского мира – наиболее торжественная вечерняя рождественская служба, которую обычно посещает в храмах все население, – становился для него особенно памятным и близким, ибо совпадал с днем его рождения, а зная об усиливавшихся в этот период религиозных переживаниях царя, вряд ли он мог счесть такое совпадение случайным. Особое внимание к символике Рождества Христова заметно и во многих актах Александра I, изданных в России: напомним, что именно 25 декабря 1812 года (по старому стилю) был издан манифест, благодаривший Бога «за освобождение России от нашествия неприятельского», где содержалось обещание возвести храм в честь Рождества Христова – тот самый храм Христа Спасителя, замысел которого имел прямое отношение к идеям Священного союза и который был заложен в Москве в присутствии Александра I в 1817 году. А в 1814 году император Александр I издал еще один манифест, которым подчеркивалась особая смысловая связь его царствования с праздником Рождества. Аналогов такого манифеста в русской истории немного, поскольку здесь непосредственно реализовалась сакральная ипостась императора, а именно его прерогативы как главы Русской Православной Церкви. Согласно манифесту, Александр I повелевал переименовать праздник Рождества Христова и дать дню 25 декабря новое церковное наименование: «Рождество Спасителя Нашего Иисуса Христа и воспоминание избавления Церкви и Державы Российския от нашествия Галлов и с ними двадесяти язык». Такое изменение названия одного из великих, двунадесятых праздников Русской Православной Церкви происходило впервые в ее истории, чем лишний раз подчеркивалась уникальность переживаемого исторического момента. Молебный чин нового праздника, составленный архиепископом Московским Филаретом (Дроздовым), являлся по сути «молебствием о спасении всего мира» (по выражению протоиерея Георгия Флоровского). И этот сакральный акт был совершен Александром I 30 августа 1814 года, в день своего тезоименитства, то есть в личный праздник императора, что придавало введению нового праздника дополнительный смысл.

Возвращаясь в зимние дни 1822 года, надо сказать, что основные рождественские торжества ждали Александра I в Инсбруке, где он пробыл вместе с Францем I до 29 декабря. Здесь два императора попрощались, и Александр I продолжил возвращаться по той же дороге, что и приехал. В источниках нет упоминаний о том, что он повторно заезжал в Циллерталь, но если это вдруг случилось, то пение Stille Nacht первым делом встретило его там, в разгар веселых святочных гуляний тирольских крестьян. И мрачный отпечаток, который наложил на Александра I Веронский конгресс, непременно должен был рассеяться, а царь повторил бы свое приглашение чудесным певцам прибыть в Петербург.

И ведь Райнеры отнеслись к этому приглашению серьезно, а граф Дёнхоф решил помочь им в этом! В Циллертале начались приготовления к первому большому концертному путешествию «зэнгеров» по Европе. Правда, им не довелось снова спеть перед Александром I в России (к тому моменту, когда гастрольный маршрут мог привести их туда, царь уже скончался), но все последующие десятилетия Райнеры находились в разъездах, а в Петербург приехали-таки спустя двадцать лет. Они даже достигли Соединенных Штатов Америки, где имели большой успех. В сочельник 1839 года Райнеры исполнили Stille Nacht в знаменитой Троицкой церкви (Trinity Church) на Уолл-стрит в Нью-Йорке. Тогда же появились и переводы песни: на английском языке она превратилась в Silent Night и прижилась в США настолько, что в начале XX века ее уже считали американской народной песней. Помимо этого, значительный вклад в распространение песни по Европе внесла и другая знаменитая семья «зэнгеров» из Циллерталя – Штрассеры, находившиеся в родстве с Райнерами.

По-видимому, простая и гармоничная мелодия, которая легко запоминается с первого раза, безыскусные и искренние слова – все это способствовало тому, что песня Stille Nacht завоевала огромную популярность в западном христианском мире, и среди католиков, и среди протестантов. Ее исполнением всегда заканчиваются вечерние церковные службы 24 декабря. В 1906 году она стала первой мелодией, переданной по радио с открытием способа передачи звука с помощью электромагнитных волн. В сочельник 1914 года именно эта песня объединила немецкие, английские и французские войска в окопах Первой мировой войны, когда они внезапно, вопреки воле командования, стали вместе встречать Рождество. В 1973 году ее впервые исполнили в космосе во время пилотируемого полета на американской космической станции Skylab («Небесная лаборатория»). Песня переведена на 177 языков, неоднократно исполнялась хорами, объединявшими многие тысячи человек. Характерно, что в современной культуре обычно исполняются первая, шестая и вторая строфы исходного текста Мора, а четвертая строфа, содержавшая отсылки к Священному союзу, уже с середины XIX века выпала, поскольку этот смысловой оттенок утратил актуальность. Тем не менее основной смысл песни остается неизменным; более того, сейчас она трактуется уже не только как религиозный гимн, но и как важное для всего человечества «послание о мире».

Думается, что, если бы Александр I узнал обо всем этом, он был бы доволен. Дорога посреди снежных альпийских вершин, которая привела царя в конце 1822 года в Тироль, явно была счастливой. Чудесным образом он услышал там отзвуки своих собственных идей – причем обретшие музыкальную форму. И сам же российский император своим горячим одобрением и приглашением певцов в Россию дал первый толчок к тому, чтобы простая песня, родившаяся в альпийских горах, стала самым известным в мире музыкальным символом Рождества Христова. И тем самым именно в символическом смысле Александр I еще больше укрепил свою личную связь с этим праздником обновления мира и спасения человечества от зла, который был так созвучен его собственным религиозным переживаниям.