Вот и наступила пора прощаться с героем нашей книги – в той же самой мере, в которой он сам, казалось, осознанно расставался с собственной властью и положением русского царя в последние отведенные ему судьбой годы. За три последних года царствования, 1823–1825, Александр I не принял ни одного по-настоящему важного государственного решения. Какой яркий контраст это составляет с его первыми годами на троне, когда проекты реформ рассматривались царем каждый месяц, едва ли не каждую неделю!

Среди дел, так и оставшихся неразрешенными, оказалась участь четырех офицеров лейб-гвардии Семеновского полка, обвиненных в потворствовании возмущению (что соответствовало желанию императора найти истоки бунта вне солдатской среды). Следствие по их делу завершилось еще в августе 1822 года, Александр I получил его на руки после возвращения из Вероны, но никакого решения так и не принял. Несколько лет несчастные офицеры (и в их числе гвардии штабс-капитан князь Иван Дмитриевич Щербатов, двоюродный брат П. Я. Чаадаева) содержались в заключении, без приговора, пока наконец, уже при Николае I, не были переведены рядовыми на Кавказ.

И даже внешняя политика не столь сильно занимала уже Александра I в эти годы. Он отказался от идеи созыва очередного конгресса Священного союза, ограничившись тем, что осенью 1823 года съездил на личные встречи с прусским королем Фридрихом Вильгельмом III в Брест и с австрийским императором Францем I в Черновцы. Главной целью последнего свидания для Австрии было удержать Россию от поддержки восстания греков в Османской империи. Австрийские дипломаты даже не постеснялись открыто заявить, что если Россия вступит в войну с Турцией, то Австрия ей не будет помогать, а поступит «согласно лишь с собственными интересами»[474]. И Александр I согласился не только сохранять с Турцией мир, но и восстановить с ней дипломатические отношения, прерванные с началом греческого восстания. В результате роль главного «патрона» борцов за свободу Греции присвоила себе Англия. Ее позиция здесь противоречила линии Священного союза, зато диктовалась ясным экономическим желанием подмять под себя всю торговлю в восточном Средиземноморье. О том, что это напрямую угрожает российской южной торговле, писали многие в окружении Александра I, но царь им не внимал и, казалось, утратил всякий интерес к поддержке православного народа, поскольку в возмущении греков неизменно усматривал революцию.

В ходе долгой трехмесячной поездки к самым западным границам страны Александр I публично выражал радость, лишь когда посещал военные смотры и маневры. Так, например, на смотре 2-й армии в начале октября в Тульчине (где среди присутствовавших офицеров не один десяток состоял в Южном обществе) царь был настолько доволен и тронут продемонстрированным ему порядком в войсках, их размещением, устройством быта и т. д., что на торжественном обеде, когда все войско пило за здоровье императора, Александр прослезился. Об этом в личном письме рассказывал начальник штаба 2-й армии, генерал-адъютант Павел Дмитриевич Киселев, не подозревая, что одновременно сам царь уже занес его (и небезосновательно) в список лиц, связанных с членами тайных обществ. Поэтому подлинные чувства Александра I во время смотра 2-й армии в Тульчине неясны: поверил ли он, что все окружавшие его люди, как это казалось, чистосердечно и пылко преданы его особе – и тогда его слезы были вызваны чувством облегчения. Или царь, что более вероятно, продолжал подозревать многих из них, но по причинам, одному ему ведомым (или, может быть, согласно своей убежденной вере в Божью помощь), не хотел их открыто преследовать. В подтверждение последнего можно привести воспоминание (хотя и не совсем надежное) активного участника Южного общества, князя Сергея Григорьевича Волконского – генерал-майора, лично знакомого с царем и находившегося в близком родстве с многолетним верным спутником царя князем П. М. Волконским: на смотре в Тульчине Александр I якобы подозвал к себе будущего декабриста и предупредил, чтобы он исправно вел свои служебные обязанности, а не занимался бы «управлением империей»[475].

Между своими длительными поездками Александр I все же находил время для пребывания по несколько месяцев подряд в столице, где царь вел очень замкнутый образ жизни. Весной и летом в Царском Селе он вставал около 6 утра, пил зеленый чай с густыми сливками, закусывая жареным белым хлебом, одевался и гулял в одиночестве по аллеям Царскосельского парка к большому пруду, где была любимая им птичья ферма. Покормив птиц и пообщавшись с садовником, он шел дальше, возвращался во дворец к 10 утра и начинал прием чиновников с докладами из Петербурга. Окончив работу, перед обедом он мог отправиться в Павловск, чтобы навестить императрицу Марию Федоровну. Обедал Александр I всегда очень скромно, предпочитая есть фрукты из местных царскосельских оранжерей. Время перед ужином он проводил или катаясь верхом, или в обществе императрицы Елизаветы Алексеевны, которая жила так же уединенно, имея в штате одну только фрейлину. Ужинал царь рано в одиночестве, после ужина продолжал работать, а иногда перед сном у его окон гвардейцы исполняли духовую музыку, медленную и печальную.

В Зимнем дворце распорядок дня Александра I менялся не сильно: к нему только добавлялись регулярные военные разводы и смотры. Бывавшие в кабинете императора чиновники обращали внимание, какой идеальный порядок царил у него на столе: бумаги разложены симметрично, стояли свежеочиненные перья, нигде не было ни пятнышка и даже ни пылинки. Александр явно гордился тем, как он организовал свою работу, и, видимо, даже чувствовал себя «мучеником труда» (пусть видимых результатов этой работы страна и не наблюдала). По крайней мере так можно истолковать одно из его писем 1825 года к графине Марии Дмитриевне Нессельроде: «Вот уже несколько лет я почти не бываю на людях, поскольку не имею более свободного времени – количество моих дел к нынешнему моменту не сокращается, а увеличивается»[476].

При этом бросается в глаза полное отсутствие у императора семейного быта. Чтобы немножко «погреться душою», Александр в Царском Селе мог по-соседски зайти на чай к Карамзиным, которые жили в Китайской деревне на территории дворцового парка. Екатерина Андреевна Карамзина в белом капоте угощала царя чаем, ее старшая дочь София делала бутерброды (именно из ее рассказов эти сцены перешли в воспоминания А. О. Смирновой-Россет). Младших детей Карамзина охотно допускали за стол рядом с царем. Карамзин писал своему другу Ивану Ивановичу Дмитриеву об одном из визитов к нему Александра I, собиравшегося уезжать из Царского Села: «Он провел у нас целый час, от семи до восьми вечера, сказал, чтобы к нему не переменялись, обнял всех наших малюток, мать, отца».

Но за этим внешним спокойствием и размеренным уединением Александра скрывались различные душевные тяготы, переживания и даже предзнаменования, рисовавшие конец его царствования совершенно в иных тонах. Прежде всего, на его душе лежала тайна, связанная с важнейшим государственным вопросом – передачей престола наследнику. Александр давно смирился с тем, что в его браке больше не будет детей, а потому наследником для всей Российской империи являлся его брат, великий князь Константин Павлович. Но сам Константин царствовать не хотел! Не будем забывать, что он получил такое же, как и Александр, политическое воспитание у Лагарпа, и если старший брат под его воздействием проникся с юности отвращением к царской власти, то и для младшего это справедливо в той же мере. Любопытно, что на склоне лет Константин не только вспоминал уроки Лагарпа по истории, но и признавался учителю, что и до сих пор хочет восполнить те пробелы, которые возникли из-за его детской невнимательности…

С 1815 года великий князь Константин Павлович постоянно проживал в Варшаве, будучи главнокомандующим армией Царства Польского. У него возникла постоянная связь с польской аристократкой, графиней Иоанной Грудзинской, отношения с которой Константин очень хотел узаконить. Александр I, конечно, хорошо знал о нежелании Константина принимать верховную власть над Россией, и в 1819 году между ними состоялся важный разговор, о котором известно со слов самого Константина. Александр спросил: если он уйдет с трона, станет ли Константин императором? Тот категорически отказался. И тогда Александр решился преподнести самый лучший подарок, на который он только способен в отношении любимого брата (а вспомним, какая теплая дружба возникла между ними в раннем детстве!): избавить его от необходимости царствовать. В 1820 году был оформлен развод Константина и его официальной жены, великой княгини Анны Федоровны, которая уже двадцать лет как жила от него отдельно, за границей. Константин тут же женился вторично, но его супруга получила титул не великой княгини, а Ее Светлости княгини Лович, что подчеркивало морганатический характер брака. В начале 1822 года, прибыв в Петербург, Константин оставил Александру письменную просьбу освободить его от наследования престола. Александр также в письменном виде прислал ему свое согласие. Наследником трона, таким образом, становился следующий брат, великий князь Николай Павлович, о чем Александр его предупредил еще в 1819 году. Однако соответствующий манифест император оформил только в августе 1823 года.

Обстоятельства возникновения этого манифеста чрезвычайно необычны, и они показывают, насколько Александр лично переживал решение, от которого – как он понимал – зависит ближайшее будущее его страны. Начнем с того, что император ждал полтора года, прежде чем подписать этот манифест, и это, по-видимому, было связано с его желанием сделать местом его хранения Успенский собор Московского Кремля – важнейший символ русской монархии, где происходит коронация императоров и где сам Александр I (как он понимал сейчас в соответствии со своими новыми религиозными переживаниями) получил от Бога помазание на власть над Россией. В середине августа 1823 года Александр I, наконец, отправился в Москву, начав тем самым свое долгое путешествие к западным границам империи. Накануне своего отъезда из Петербурга царь поручил находившемуся там по делам архиепископу Московскому Филарету (Дроздову) составить текст манифеста, передав ему написанное полтора года назад личное письмо Константина. Тот хорошо справился с работой, Александр собственноручно отредактировал текст, после чего архиепископ придал документу окончательный вид. 25 августа император въехал в Москву и через два дня прислал архиепископу Филарету готовый манифест, подписанный 16 августа в Царском Селе, потребовав, чтобы тот положил его в специальный ларец в алтаре Успенского собора, где уже находились некоторые важные государственные акты. Архиепископ Филарет должен был это сделать без малейшей огласки, не открывая никому содержание акта и смысл его хранения в алтаре. Но самым интересным была надпись на запечатанном конверте с манифестом, которая предписывала вскрыть его после смерти Александра I «прежде всякого другого действия» или вернуть его обратно, в случае «востребования» со стороны императора[477].

Что же это могло быть за «востребование»? Вряд ли же Александр мог пересмотреть свое решение в пользу Николая и назначить иной порядок наследования. Историк С. В. Мироненко предположил, что Александр не решался обнародовать этот манифест, потому что это бы навсегда перечеркнуло его мечты о введении в России представительной формы правления – формулировка же на конверте оставляла ему «лазейку», позволявшую думать о будущем отречении и в таком случае о возможности издать другой манифест, в котором наследник назначается одновременно с отречением царствующего императора и утверждением конституции[478]. Психологически это вполне возможно.

Фактом же остается то, что в важнейшем вопросе, определявшем будущее монархии, Александр I отказывается применить свою царскую власть, то есть издать манифест гласно. А ведь с просьбой именно об этом к нему обращались и великий князь Николай Павлович (как известно из его дневника), и князь А. Н. Голицын в августе 1825 года, то есть накануне отъезда царя в Таганрог. Голицыну Александр ответил так: «Будем же полагаться в этом на Господа. Он лучшим образом сумеет все устроить, нежели мы, слабые смертные»[479]. В этом и был, как представляется, главный сакральный замысел Александра I: отправляя манифест в Успенский собор, в алтарь, где совершается Божественная литургия, он вручал судьбу престолонаследия непосредственно Богу.

Только под влиянием своих ближайших помощников, Голицына и Аракчеева, – единственных высших сановников, кто знал о подписании манифеста, – Александр I согласился положить его копии также на хранение в Государственный совет, Сенат и Синод (эти копии были собственноручно переписаны князем Голицыным). Но в результате Божественный промысел свершился совсем не так, как рассчитывал Александр. После его внезапной кончины в Таганроге архиепископ Филарет в Москве предпочел ждать распоряжений государственных властей и не решился самостоятельно вскрывать конверт и предъявлять волю покойного императора. В Петербурге же конверт был вскрыт на заседании Государственного совета, но итоговое решение было принято в пользу принесения присяги императору Константину Павловичу. Его последующее нежелание вступить на престол и затянувшееся «междуцарствие» стали главной причиной, приведшей к восстанию 14 декабря на Сенатской площади.

Как видим, внутрисемейные дела принимались Александром близко к сердцу, и для их решения он находил необычные пути, исходя из своего религиозного мировоззрения. Представляется, что не менее глубоко он переживал и собственную личную трагедию: 18 июня 1824 года в Петербурге от чахотки скончалась его 18-летняя дочь София – единственная из четырех дочерей императора от Марии Антоновны Нарышкиной, которая не умерла в младенчестве и достигла совершеннолетия; более того, она должна была вскоре выйти замуж, а жениха для нее выбрал сам Александр I. С 14 лет София воспитывалась в Лозанне, и присматривать за ней тогда доставляло удовольствие Лагарпу, догадывавшемуся о ее происхождении. В октябре 1823 года София Нарышкина вместе с матерью вернулась в Петербург и вскоре была обручена с графом Андреем Петровичем Шуваловым. Но, как писал один из современников: «Невеста была не от мира сего. Она скончалась тихо и неожиданно, и смерть ее отозвалась новым унынием в столичной жизни». Самый же жестокий приговор, на мой взгляд, Александру вынес ближайший к нему человек, князь А. Н. Голицын – на следующий день, когда императору полагалось выразить сочувствие, он написал ему: «Господь чудесным образом вырвал Вас из греха. По-человечески Вы не знали как приступить к разрыву той связи, которая составляла счастье, пусть и незаконное, Вашего существования. Теперь Он призывает к Себе плод этой связи, который не должен был, так сказать, увидеть свет согласно Святой воле Божией, и тем исправляет ошибку Вашей собственной воли». И Александр принял этот приговор – спустя пять дней он написал Аракчееву, прося не беспокоиться о нем и говоря, что понял волю Божию, «умеет ей покоряться и с терпением переносит сокрушение»[480].

Смирившись уже с одиночеством и, как следствие, с тем, что некому было оказать императору сердечную заботу о его самочувствии, Александр I полагал себя человеком никогда не болеющим и даже на пятом десятке жизни особо не заботился о своем здоровье. Именно поэтому он долго не обращал внимания на развивающееся у него внутреннее воспаление в левой ноге, которую на маневрах в Бресте в сентябре 1823 года лошадь со всей силы ударила подковой. Место удара сразу же значительно распухло, но через несколько дней боль уменьшилась, и царю стало казаться, что она пройдет сама собой; по крайней мере дальше он на нее не жаловался. Однако 12 января 1824 года у него внезапно резко повысилась температура, началась тошнота со рвотой, и тогда обнаружилось, что в ноге у него «рожа» – инфекционное воспаление подкожных тканей. Императору делали компрессы из лечебных трав, а через несколько дней компресс вдруг отвалился вместе с пораженными тканями, открыв в ноге обширную язву, почти до самой кости. Как писал лечивший императора доктор Дмитрий Климентьевич Тарасов, гной в язве был доброкачественный, ему удалось его удалить и сделать Александру хорошую перевязку, которую потом на протяжении полугода нужно было ежедневно менять. Нога заживала долго, в первых числах февраля император еще не мог ходить, но уже начал сидеть, а затем выезжал прогуливаться в санях. Месяц, проведенный в кровати, увы, не научил Александра тщательнее следить за здоровьем: напротив, он шутил с окружающими, что «дешево отделался» от болезни. Между тем перенесенное тяжелое воспаление явно сказалось на общем ослаблении иммунитета всего организма, чего царь не желал признавать.

В середине августа того же года, несмотря ни на что, Александр I вновь отправился в большое путешествие: за два с небольшим месяца он объехал почти всю европейскую часть России, побывав в Рязани, Тамбове, Пензе, Симбирске, Оренбурге, Екатеринбурге, Перми, Вятке, Вологде и многих других городах. Вероятно, новые впечатления лучше помогли императору пережить смерть дочери, но в то же время огромная нагрузка угнетала его организм. По возвращении же в Петербург не прошло и двух недель, как Александр пережил новое потрясение – страшное наводнение 7 ноября 1824 года с подъемом воды в Неве свыше 4 метров. Оно ознаменовалось колоссальными разрушениями, целые дома были унесены в бушевавшее море, многие петербургские проспекты перегорожены выброшенными туда бурей кораблями. Несколько сотен жителей Петербурга, преимущественно проживавших в беднейших кварталах возле моря, погибли. Александр I собственными глазами обозревал город, лишившийся крова народ просил его о помощи, немедленно был учрежден «Комитет о пособии разоренным». Но, как заметил Н. К. Шильдер, император «в своем мрачном настроении принимал это бедствие за наказание за грехи». Так, 10 ноября Карамзин в Царском Селе получил от царя строки со словами: «Вам не трудно представить себе грусть мою. – Воля Божия; нам остается преклонить главу перед нею»[481].

Довершением бедствий 1824 года для Александра I стала тяжелая болезнь императрицы Елизаветы Алексеевны в декабре: сильная простуда, постоянный кашель, жар и сердцебиение. Врачи опасались, что она не переживет зиму в петербургском климате, и после выздоровления, которое длилось долго, предписали ей на следующий год отправиться на юг России.

Вскоре после наступления нового, 1825 года в Петербурге вновь появился профессор Паррот. Они не встречались с Александром уже 13 лет. Теперь Паррот откликнулся на недавние бедствия: он привез с собой проект защиты столицы от наводнений и рассчитывал, что рассмотрение такого проекта приведет его в императорский кабинет. Истинной же целью Паррота было напомнить Александру дух их старой дружбы, взаимных излияний чувств, которые происходили в этом самом кабинете. Но Александр I принципиально не отвечает на письма профессора и отказывает ему в свидании. Спустя очередные сорок дней ожидания (как и в 1816 году) Паррот вынужден уехать обратно в Дерпт. Он увидел, что Александр уже давно расстался с утопией бескорыстной чувствительной дружбы, которая так важна была для императора в первые годы царствования.

Но и другие утопии, видимость существования которых царь поддерживал вокруг себя, в это время начинают рушиться одна за другой. Одним из первых развеялся призрак «христианского воспитания подданных». Фальшивые по своей сути инструкции, исходившие от карьеристов типа Магницкого, не могли никого воспитать и приводили только к постоянному умножению и отягощению разных видов контроля за студентами и преподавателями. Любое невнимание к приказам университетского начальства или проявление юношеского свободомыслия рассматривались как доказательство «безбожия и разврата». В Виленском университете осенью 1823 года были обнаружены тайные кружки студентов, которые занимались углубленным образованием, обсуждали собственные сочинения и разбирали прочитанные книги; назывались они «филоматы» и «филареты» (греч. «любители наук» и «любители добродетели»), одним из их членов был будущий знаменитый поэт Адам Мицкевич. После проведенного следствия было арестовано и предано суду 108 студентов, как нынешних, так и бывших, – это был крупнейший политический процесс против студентов в Европе того времени, 20 человек (в том числе Мицкевич) были приговорены к различным тюремным срокам или ссылке вглубь России. Из университета «для пресечения вредного влияния» уволили четверых профессоров. Меры, принятые в Вильно, предписывалось распространить на все гимназии и университеты Российской империи, а именно: запрет на преподавание естественного права и политических наук, сокращение преподавания риторики и поэзии, предоставление сведений о поведении учеников и студентов в городскую полицию, требование к студентам постоянно носить мундир, запрет им без дозволения ректора посещать любые публичные мероприятия и даже совершать прогулки за город и т. д.

И вдруг, внезапно, в середине 1824 года «неблагонадежным» с точки зрения высшей власти становится уже главный источник всех этих инструкций, министр духовных дел и народного просвещения князь А. Н. Голицын. Настоящей причиной его падения была интрига со стороны Аракчеева, который не хотел делить свое влияние на Государя с кем бы то ни было, а ведь Голицын – единственный из всех министров в последние годы царствования имел регулярный доступ в кабинет императора. Следует вспомнить, что еще весной 1823 года Аракчеев добился удаления от Александра I начальника Главного штаба князя П. М. Волконского, в течение десяти лет неразлучно сопровождавшего царя во всех поездках. Волконский был заменен на барона Ганса Карла (Ивана Ивановича) фон Дибича, который до этого служил начальником штаба 1-й армии, и первая инструкция, которую ему дал Александр I в новой должности, была – научиться «ладить и дружно жить» с Аракчеевым. И вот теперь пришла очередь князя Голицына.

Чтобы свалить министра, Аракчеев воспользовался вполне естественно возникшей неприязнью к нему со стороны иерархов Русской Православной Церкви из-за подчеркнуто «веротерпимой» и даже «космополитической» линии, которую проводил Голицын в духовных делах (хотя, как уже говорилось, инициатором такой политики выступал сам император Александр I). Но характерно, что требование сместить министра исходило не из Святейшего синода, который, будучи подведомственным Голицыну, не осмеливался на внутренний бунт. Для своей цели Аракчеев выбрал церковную фигуру, далекую от столичных кругов, но чрезвычайно радикально настроенную и в своей борьбе за чистоту православия доходившую до исступления. Это был архимандрит Фотий (Спасский), настоятель Юрьевского монастыря в Новгородской губернии, расположенного вверх по течению Волхова в нескольких десятках километров от резиденции Аракчеева в Грузино. Фотий пользовался неоднозначной репутацией: за короткое время пребывания в Петербурге он сумел произвести впечатление на общество своими вдохновенными проповедями, аскетическим обликом и порывистыми жестами, доходящими до юродства. Это привлекло к нему почитателей, среди которых было немало великосветских дам, продолжавших посещать его в монастыре. Такие успехи заставили Фотия думать, что он обладает пророческим даром и призван бороться с «мировым злом» в виде масонов, вольтерьянцев, иллюминатов и прочих революционеров. Еще в июне 1822 года Аракчеев представил его Александру I, на которого речи Фотия против тайных врагов святой веры произвели надлежащее впечатление.

И вот в 1824 году появился подходящий повод: Голицыным был одобрен к публикации перевод сочинения протестантского пастора Иоганна Госнера «Дух жизни и учения Христова в Новом Завете», архимандрит Фотий же нашел эту книгу богохульной и исполненной «сатанинского духа». Он объявил духовным детям о своих «видениях», в которых он исцелял царя от болезни – но не только от явной, которая в то время мучила Александра, но и от тайной, которая угрожала всей Церкви «по неведению и соблазну других». Вскоре архимандрита вызвали в Петербург. Характерно, что к общему заговору против Голицына, сложившемуся тогда, примкнул и его главный клеврет Магницкий.

Трехчасовая беседа с глазу на глаз Александра I и настоятеля Юрьевского монастыря состоялась 20 апреля. Ее подробности относительно «смирения царя перед монахом» известны только по рассказу самого архимандрита Фотия, поэтому мы их здесь не приводим; тем не менее результат был налицо: архимандрит утвердил свое влияние на Государя, отправил к нему несколько посланий о том, «как победить революцию» (одна из важных мер заключалась в уничтожении Министерства духовных дел и народного просвещения и возвращении Синоду его прежнего государственного статуса), а Голицына, пришедшего к нему с визитом, не постеснялся публично предать анафеме, после чего «скакал и радовался как дитя».

Таким образом, намерение Аракчеева удалось в полной мере. Голицын был дискредитирован в глазах Государя как бы от имени всей Православной Церкви. Царю ничего не оставалось, как отправить его в отставку. Подписывая ее, Александр I якобы с грустью сказал Голицыну: «В самом деле, вверенное Вам министерство как-то не удалось Вам». Поэтому уничтожалось и само «двойное министерство». На его месте восстанавливались Министерство народного просвещения и независимая от министров власть обер-прокурора Святейшего синода, а право докладов императору по Синодальному ведомству перешло к Аракчееву. Впрочем, Голицын до конца жизни Александра оставался его доверенным лицом, входил в Государственный совет и даже продолжал занимать созданную специально для него правительственную должность главноначальствующего над Почтовым департаментом. Новый же курс Министерства народного просвещения теперь определял назначенный министром А. С. Шишков, и в нем уже не было ничего от задуманного когда-то Александром I объединения всех подданных в едином христианском духе.

Но это была не единственная утопия, растаявшая перед Александром I в последние годы его царствования. Долго, слишком долго вынашивал он замысел даровать России конституцию. И вот в апреле 1825 года Александр отправился в очередное, на этот раз свое последнее путешествие в Варшаву. Царство Польское все еще вызывало горячий отклик в его сердце. На заседании Сейма современники как будто бы видели прежнего Александра, каким он был сразу после победы над Наполеоном: он сидел на троне «с исключительно ему принадлежащим повелительным величием», бросал на собрание депутатов и на зрителей «величественно-ангельский взор», произносил тронную речь громким и торжественным голосом, и она произвела на слушателей «умилительное впечатление»[482]. Находясь в течение полутора месяцев в Польше, Александр получал от Аракчеева успокоительные письма о том, что в России все спокойно. Но стоит обратить внимание на разговор царя с великим князем Константином, в котором он вновь повторил обещание присоединить к Царству Польскому западные губернии Российской империи. Помня, что для царя это означало расширение конституционного пространства его владений, данные слова одновременно означали, что Александр больше не рассчитывал ввести конституцию во всей России.

Даже Лагарп, который по-прежнему с неослабным вниманием следил за деятельностью своего ученика и из газет видел, что его речь от 1/13 июня на закрытии Сейма в Варшаве содержит, как и раньше, фразы о возможных реформах и улучшениях во внутренней жизни империи, уже не верил в возможность царя исполнить свои слова, поскольку вокруг него больше нет подходящих людей, способных воплотить реформы в жизнь. Наконец, Н. М. Карамзин перед самым отъездом Александра в Таганрог в конце августа 1825 года заклинал царя больше не откладывать давно задуманные реформы, на что Александр легко, почти что механически, согласился, с улыбкой глядя на Карамзина и говоря, что «непременно все сделает: даст коренные законы России». На мой взгляд, Александр в глубине души уже смирился с неисполнимостью подобных обещаний – потому и давал их так легко. Конституционные проекты окончательно превратились в сладкие, но безнадежные мечтания…

Летом 1825 года разрушилась и еще одна важная утопия, в которой пребывал царь, – его представление о собственной безопасности. 17 июня Александр I по настоянию Аракчеева принял в Каменноостровском дворце Ивана Васильевича Шервуда, унтер-офицера 3-го Украинского уланского полка, расквартированного в военных поселениях Херсонской губернии. Шервуд настаивал, что открыл существование на юге России тайного общества, поскольку познакомился с его членом, прапорщиком Федором Федоровичем Вадковским, который пригласил вступить туда. Речь шла о реально существовавшем Южном обществе. Его опасность, по словам Шервуда, состояла в том, что оно готовило заговор против императора, и это также было правдой, так как среди обсуждавшихся тогда планов самый радикальный, но вполне выполнимый намечал выступление на май 1826 года – во время очередного императорского смотра войск 2-й армии, где планировалось арестовать (а по другим сведениям – убить) Александра I и провозгласить конституцию. Шервуд, конечно же, не знал об этом в точности, но мог домыслить, исходя из отдельных разговоров, слухов и вообще настроений против императора, которые были широко распространены среди офицеров 2-й армии. Об этом он и рассказал лично Александру I.

Вполне вероятно, что император узнал об организации покушения на свою особу не впервые. По крайней мере, великий князь Николай Павлович слышал от него нечто подобное в 1818 году, и это явно было связано с так называемым «Московским заговором» Союза спасения. Во время пребывания гвардии в Москве в конце 1817 года его члены резко критиковали организацию Новгородских военных поселений, из-за чего, по их мнению, Александр I, в Европе слывший «корифеем либералов», в России вел себя как «жестокий деспот». Их возмущение достигло высшей точки, когда из Варшавы пришли известия о плане Александра I присоединить к Польше российские губернии. С точки зрения членов тайного общества, такое решение означало, что император изменяет собственной стране и ее народу, а потому заслуживает смерти. Штабс-капитан 37-го егерского полка Иван Дмитриевич Якушкин (друг Чаадаева, участник Кульмской битвы в составе лейб-гвардии Семеновского полка, который позже оставит подробные воспоминания, подтверждаемые показаниями других декабристов на следствии) вызвался совершить цареубийство, причем желал, одновременно выстрелив из двух пистолетов, и убить царя, и самому застрелиться, чтобы придать этому вид «смертельной дуэли ради защиты чести Отечества».

Друзья быстро отговорили Якушкина от такого пылкого шага. Однако, как рассказывал великий князь Николай Павлович, Александру I «сделались известными замыслы Якушкина на цареубийство; с той поры весьма заметна была в государе крупная перемена в расположении духа и никогда я его не видал столь мрачным, как тогда»[483].

Почему же император ничего не предпринял? Может быть, он отказывался верить в правдивость полученных сведений? Так или иначе, но в 1821 году в записке Грибовского Александр не прочитал чего-либо, что свидетельствовало о подготовке Союза благоденствия к убийству императора: речь шла только о желании его членов «возыметь влияние на правительство», чтобы ввести конституцию и занять потом высшие места в управлении государством при «новом порядке». Как известно, и европейские революции 1820–1821 годов, на которые ориентировались декабристы, обошлись без казней монархов, а те под давлением революционеров соглашались даровать своим странам конституции.

Но после подавления Испанской революции в 1823 году, инициированного Священным союзом, взгляд на этот вопрос изменился. Король Испании отозвал назад конституцию, отменил все законы, разработанные за три года революционным правительством, иными словами, вернул страну в прошлое. Поэтому, по мысли членов тайных обществ, чтобы не допустить повторения такого в России, царя и даже его родственников необходимо было лишить жизни. Такой вопрос не раз обсуждался членами Южного общества, а конституция, подготовленная полковником Павлом Ивановичем Пестелем, как известно, предусматривала установление в России республики. Так что предупреждения Шервуда оказывались весьма актуальными, тем более что как раз летом – осенью 1825 года у подполковника Сергея Ивановича Муравьева-Апостола обсуждали идею создания «обреченного отряда» (фр. cohorte perdue), предназначенного сугубо для организации покушения на Александра I.

Как упоминалось выше, еще в 1823 году какие-то слухи об активности тайных обществ во 2-й армии дошли до императора, свидетельством чему является собственноручная записка, обнаруженная в бумагах Александра I после его смерти. Царь пишет о «пагубном духе вольномыслия» в войсках, который имеет своих «секретных миссионеров» и которому сочувствуют многие командиры, – и далее идет перечень имен, включающий популярных в войсках генералов А. П. Ермолова, П. Д. Киселева, М. Ф. Орлова и др. Так что царь имел все основания всерьез отнестись к сообщению Шервуда. И тем не менее он не принял решения о немедленных арестах или назначении следственной комиссии: Александр предложил Шервуду покамест в одиночку «употребить меры к открытию заговора» во всей его полноте и вручил ему 1 тыс. рублей на издержки. Собранные же им сведения следовало отправлять Аракчееву. Понятно, что такое решение чрезвычайно льстило честолюбию Шервуда, но не слишком ли мало этого для выявления опасных государственных преступников?

Складывается впечатление, что Александр I уже в который раз уходит от полноценного решения проблемы, передоверяя ее другим лицам или полагаясь на Бога. Ведь если как следует взвесить все то, что царь услышал о заговоре, это должно было бы перевернуть весь его образ жизни! Например, долгие одинокие прогулки по Царскосельскому парку, открытому для посетителей, – а точно ли они безопасны? Или Александр потому и гуляет один, что каждый раз убеждает самого себя таким способом, что никакой угрозы для него нет? А военные смотры – может ли царь чувствовать себя там уверенно в окружении множества офицеров, из которых десятки являются членами тайных обществ? Очевидно, что все эти вопросы Александр гнал от себя подальше, хотя они и застревали у него в подсознании. Приказ об аресте членов Южного общества он отдал в Таганроге только 10 ноября, уже будучи тяжелобольным, под явным нажимом Дибича, который располагал к тому моменту обширной картиной заговора.

Уездный город Таганрог на берегу Азовского моря как местопребывание для императрицы Елизаветы Алексеевны выбрали врачи из-за сухого и теплого климата, поскольку море там непосредственно соприкасается со степью. Императрица собралась выехать туда с началом осени, и Александр I сказал, что отправится вместе с ней. На самом деле он даже на два дня опередил отъезд императрицы из Петербурга, чтобы подготовить ее путь. 1 сентября 1825 года царь пустился в свое новое путешествие по России. Зачем ему нужно было вновь покидать столицу, куда он вернулся из Польши только в середине июня? Какое чувство все время гнало его в эту бесконечную дорогу? Быть может, ответ лежал в тех его сложных душевных переживаниях, которые мы смогли лишь бегло и в общих чертах обрисовать. Быть может, он действительно уже больше не хотел царствовать, но не мог перестать «работать царем» – делая это на своих условиях, в непрерывном движении, поддаваясь «охоте к перемене мест».

Прощание Александра I со своей столицей происходило в предрассветных сумерках 1 сентября. Здесь необходимо оговориться, что в абсолютном большинстве рассказов уже заранее закладывается тот факт, что это было прощание, следовательно, придается огромное значение массе мелких деталей, которые в ином случае такого значения бы не имели, – а возможно, были даже придуманы рассказчиками для создания нужного «драматизма». Так, в малейших подробностях известно о посещении царем Александро-Невской лавры, начавшемся в 4 часа 15 минут по полуночи: там был отслужен напутственный молебен с чтением Евангелия, Александр приложился к святым мощам, затем посетил личные покои первенствующего члена Святейшего синода, митрополита Новгородского, Петербургского, Эстляндского и Финляндского Серафима (Глаголевского), где беседовал с ним. Потом в сопровождении митрополита Серафима навестил старца-схимника, с которым вместе помолился, осмотрел его темную, мрачную келью (убедившись, что тот спит в открытом гробу, приготовленном к похоронам), некоторое время вместе с ним благоговейно молчал, затем принял от него наставление о том, что «нравы еще больше испортились», а император должен «бдеть над нравами» и охранять Церковь, наконец, лично простился еще раз со всей братией монастыря. Перед выездом из Петербурга царь остановил коляску и несколько минут в глубокой задумчивости глядел на город.

А теперь закономерный вопрос: как он все это успел, если по сведениям камер-фурьерского журнала, источника чрезвычайно точного и надежного, Александр I уже в 6 утра «изволил прибыть в Царское Село»[484], где находилась императрица, чтобы с ней проститься, а ведь до Царского Села от лавры без малого 30 км, то есть по самой меньшей мере полтора часа езды? Ответ – никак. Значит, большая часть описания выше является мифом, возникшим уже после смерти императора.

Если мифологизации подвержены в целом все важные вехи в жизни Александра I, то это особенно касается последних недель его жизни. На помощь историку приходит представление об определенных постоянных чертах характера Александра, выделение которых позволяет «разоблачить» структуру мифа. Так, очень часто отношения Александра и Елизаветы Алексеевны в Таганроге рисуют красками вновь обретенной идиллии, словно бы между супругами опять наступил «медовый месяц». Александр I действительно прибыл в Таганрог 13 сентября, гораздо раньше императрицы, чтобы подготовить ее покои и позаботиться о комфорте ее жизни (по преданию, которому можно и не верить, он в предназначенных для супруги помещениях сам расставлял мебель и развешивал картины по стенам). Елизавета Алексеевна приехала в сопровождении возглавлявшего ее свиту князя П. М. Волконского 23 сентября, поскольку в долгой дороге не торопилась и давала себе отдых. Но вот уже и в Таганроге у Александра проявляется «охота к перемене мест»: 11 октября император ускакал на пять дней в Ростов и Новочеркасск, чтобы осмотреть землю казачьего Войска Донского. А еще через пять дней он уже опять уехал из Таганрога в Крым. Как видно, идиллия в отношениях между ним и императрицей могла длиться лишь чуть больше двух недель, а главное, если говорить о восстановлении их семейных отношений, то что мешало царю начать «медовый месяц» еще летом в Царском Селе? Однако же этого не произошло.

Тем временем совершенно неожиданно на глазах у Александра I рухнула самая страшная из его утопий, имя которой – «Аракчеев». Царь настолько привык верить, что без Аракчеева в его империи не может быть никакого порядка, он настолько зависел от него лично, психологически, что недооценивать тяжесть этого удара для него невозможно.

Любовница Аракчеева, крестьянка Настасья Минкина была зарезана 10 сентября 1825 года крепостным поваром после того, как та из-за недостачи двух бутылок вина вынудила покончить с собой его друга и истязала батогами его сестру. Когда Аракчеев узнал об убийстве, он «с криком и воплем бросился на траву, рвал на себе волосы, рвал землю, бился в судорогах и кричал. […] он при этом осквернил свои уста страшным богохульством. Вид его в это время был ужасен, пена клубилась у рта»[485]. 11 сентября он пишет Александру I письмо, которым слагает с себя все государственные поручения по причине «расстройства здоровья и рассудка». Император получил это письмо 22 сентября и немедленно ответил, пытаясь увещевать его и говоря, что «отчаяние есть грех перед Богом». Александр звал Аракчеева к себе в Таганрог, обещая лично утешать своими беседами, но при этом напоминал о долге перед Отечеством, о том, что его служба необходима царю (очень характерен также абзац в этом письме, где Александр советует при расследовании дела проверить, не подучили ли крепостного убийцу тайные заговорщики). Одновременно император написал архимандриту Фотию послание, которое просил сохранить в тайне: Александр надеялся, что силой своей молитвы и духовного слова, которую архимандрит являл царю, он сможет восстановить душевные силы графа, ибо «служение графа Аракчеева драгоценно для Отечества». Но все было тщетно. Аракчеев бросил не только командование военными поселениями и общий надзор за управлением государством, но и расследование о деятельности тайного общества во 2-й армии, порученное Шервуду. Тот много дней напрасно ждал фельдъегеря, чтобы передать собранные им сведения, и когда они, наконец, попали к императору, оказалось слишком поздно…

Роковая поездка Александра I в Крым с 20 октября по 5 ноября 1825 года очень подробно описана в источниках. Ее инициатором выступил генерал-губернатор Новороссии граф Михаил Семенович Воронцов, единственный сын того вельможи и дипломата графа Семена Романовича Воронцова, который перед молодым Александром I на первом году его царствования так долго отстаивал ключевое значение Сената. Воронцов хотел похвастаться образцовым состоянием подчиненной ему Таврической губернии и, не в последнюю очередь, своей новой (с 1823 года) резиденцией – Алупкой, где граф задумал выстроить уникальный дворец в английском стиле и разбить на голом скальном грунте террасный парк с фонтанами. Александр I попал на южный берег Крыма через Мариуполь и Симферополь, а дальше путешествовал от Гурзуфа и Никитского ботанического сада до Байдарских ворот. Местность в Ореанде так понравилась царю, что он высказал желание построить здесь дворец и «навсегда поселиться». Однако климат в Крыму в это время года оказался очень нестабильным и, как подчеркивали спутники Александра, в первую очередь медики, 27 октября император переохладился во время долгого переезда по Крымским горам. Он был в одном мундире, без шинели, когда теплая погода внезапно сменилась порывистым холодным ветром с большой влажностью. Император лишь поздно вечером смог добраться до квартиры в Севастополе, где его уже ждали и увидели, насколько сильно он продрог. В следующие дни обнаружились первые симптомы поразившей его инфекции, которая сначала затронула желудок, но вместо того, чтобы сразу промыть его, лейб-хирург Я. В. Виллие дал ему закрепляющее средство, о чем впоследствии сожалел.

Александр I вернулся в Таганрог 5 ноября и на первых порах пытался бодриться и скрывать от окружающих, в частности от князя П. М. Волконского, свою болезнь, но камердинеру сразу признался: «Я очень нездоров». У императора начались приступы лихорадки, «сильные лихорадочные пароксизмы». Ухудшение состояния больного сопровождалось резким повышением температуры, при этом он упорно отказывался от лекарств. Виллие в своем дневнике записал, что царь всецело полагается на Бога (и это категорически не устраивало лейб-хирурга). 10 ноября на фоне высокой температуры впервые произошел обморок, когда Александр хотел встать с кровати, после чего врачи зафиксировали у царя «забывчивость» (помрачение сознания), некоторое время он не мог нормально разговаривать. По всей видимости, это были симптомы инсульта – кровоизлияния в мозг, которое было обнаружено во время вскрытия. Состояние не улучшалось и в последующие дни, причем Александр по-прежнему отказывался не только от лекарств, но и от слабительного и кровопускания, которое хотел применить Виллие. Тот даже позволил себе в дневнике записать, что царь не хочет выздоравливать. У окружающих Александр просил только «уединения и покоя», говоря, что уповает «на волю Всевышнего и на свой организм». 14 ноября Александр I в последний раз попытался встать на ноги, чтобы побриться, но тут же упал в обморок, после чего уже больше не покидал постели. Температура не снижалась. Поздно вечером того же дня императрица по просьбам докторов предложила Александру позвать священника, чтобы исповедать и причастить его – надеясь одновременно, что тот поможет уговорить больного на лечение. Александр, казалось, удивился такому предложению, спросив, точно ли он «в таком положении», когда зовут священника, и Виллие подтвердил это.

Рано утром 15 ноября соборный протоиерей Алексей Федотов принял исповедь и причастил Государя. По общим свидетельствам, это принесло Александру большое облегчение и он согласился слушаться врачей со словами: «Теперь, господа, ваше дело; употребите ваши средства, какие вы находите для меня нужными». Ему тут же к голове (за уши и к затылку) были приставлены тридцать лечебных пиявок, но, по мнению врача Д. К. Тарасова, это оказалось поздно: поражение мозга неуклонно проявлялось. Утром 17 ноября императрица отправила матери письмо, в котором описала улучшение состояние больного и со слезами благодарила Бога, – и действительно, Александр попросил поднять шторы у себя в комнате и в последний раз с кровати полюбовался солнцем. Но это было лишь кратковременное облегчение. Большую часть вечера и все последующие сутки больной провел в беспамятстве, и лишь когда к нему приходила императрица, открывал глаза и брал ее за руку. Вечером 18 ноября он едва мог глотать, когда его кормили из ложки. Ночью дыхание стало слабеть. 19 ноября в 10 часов 50 минут утра Александр I скончался.

Наверное, самыми тяжелыми эти и ближайшие часы стали для императрицы Елизаветы Алексеевны, несмотря на стойкий характер, которым она обладала. В тот же день она излила свое горе в письме к матери:

Дорогая матушка! Наш Ангел на небесах, а я на земле, и из всех, кто его оплакивает, я самое несчастное существо – если бы я только могла с ним поскорей воссоединиться! […] Ах, почему он должен был так страдать! Но сейчас его черты выражают лишь то обыкновенное выражение добра и удовлетворения, которое ему всегда было свойственно; кажется, что он одобряет все, что происходит вокруг него[486].

Елизавета Алексеевна оставалась у тела покойного супруга вплоть до его отправки из Таганрога. Последние тяготы окончательно подорвали ее здоровье, и спустя полгода она скончалась.

И. И. Дибич, взявший на себя как начальник Главного штаба основные заботы после смерти императора, вместе с князем П. М. Волконским осмотрел оставшиеся у Государя бумаги, думая, не скрыто ли в них личное завещание или какое-то важное посмертное распоряжение. Действительно, Александр всегда возил с собой некий запечатанный конверт, в котором, как полагали, находились его тайные бумаги. Дибич и Волконский нашли этот конверт и вскрыли – но там были лишь тексты молитв… Их передали императрице, и она решила вложить их в мундир покойного, «в тот самый карман, где он всегда их носил»[487].

Врачи смогли организовать вскрытие тела Александра лишь вечером 20 ноября, через 32 часа после его смерти. Такая задержка явно объяснялась отсутствием необходимых инструментов и оборудования, к тому же все делавшие вскрытие врачи были практиками, а не патологоанатомами. Затем было проведено бальзамирование, его подготовкой также можно объяснить задержку. Судя по воспоминаниям Николая Игнатьевича Шёнига, одного из придворных, занимавшихся организацией прощания с Александром в Таганроге, бальзамирование выполнили недостаточно качественно – именно этим, несомненно, было вызвано решение после дальнейшей транспортировки тела устраивать прощание и служить панихиды, не открывая гроба. Все это в последующем дало почву для слухов о подмене тела императора.

По словам современных медиков, очевидные недостатки произведенного вскрытия создали ту историческую загадку, которая не решена до сих пор[488]. Невозможно установить, от какой именно болезни скончался Александр I, в акте о смерти она обозначена лишь как «жестокая горячка с приливом крови в мозговые сосуды». Записанное в акте состояние внутренних органов императора предъявляли медикам в начале XX века, когда медицинская наука перешла на гораздо более высокий уровень, и те единодушно опровергли мнение о том, что Александр мог умереть от брюшного тифа или от малярии, однако для постановки более точного диагноза сохранившихся описаний оказалось явно недостаточно. Современные медики высказывают гипотезу, что речь шла об «острой инфекционной болезни с септическим течением», вполне возможна «кишечная инфекция паратифозной группы или сальмонеллез»[489].

Иммунитет Александра I явно ослабел вследствие перенесенного им тяжелого «рожистого воспаления», к чему добавились огромные физические нагрузки во время путешествий – за последние 15 месяцев жизни император проделал путь верхом или в коляске не менее чем в 7 тыс. км! И можно только догадываться, насколько сильно на его здоровье повлияли душевные переживания: и тяжкие потрясения 1824 года, и возможный страх покушения в 1825 году, да и чего стоило императору одно только известие о том, что Аракчеев бросил заниматься государственными делами. Александр с юности хорошо умел скрывать свое состояние от окружающих, но уже перед самой смертью он признался Виллие (и на эти слова почему-то мало обращают внимание историки), что у него чрезвычайно расстроены нервы, и в последнее время он имеет для этого «причин более, чем когда-либо».

Поэтому представление о том, что якобы сравнительно молодой и полный сил, никогда ничем не болевший император Всероссийский вдруг внезапно скончался в Таганроге, является ошибочным. А ведь именно это представление лежит в основе мифа о том, что Александр на самом деле ушел «пешком странствовать по России» и объявился потом под именем старца Федора Кузьмича. Нужно четко сказать сразу: те, кто думают так, должны с неизбежностью считать фальшивым весь комплекс личных источников, описывающих последние дни императора и события сразу после его смерти – дневники и письма императрицы Елизаветы Алексеевны, записки ее секретаря Н. М. Лонгинова, дневник Я. В. Виллие, дневник князя П. М. Волконского, мемуары Д. К. Тарасова, письма И. И. Дибича, письма и другие документы вагенмейстера полковника А. Д. Соломко, воспоминания Н. И. Шёнига. Хотя часто заявляется, что эти источники категорически противоречат друг другу, а потому являются подделкой, но ничего, выходящего за пределы обычной критики источника, для их осмысления не требуется. Например, императрица перестала вести дневник 11 ноября не из-за того, что хотела скрыть дальнейшие события, – она описала их в письмах к матери, – но так как старалась неотлучно находиться при умирающем. А якобы противоречия в описании двумя врачами ночи на 18 ноября, когда согласно версии «ухода царя пешком» больной вдруг выздоровел (что было совершенно невозможно по указанным врачами предшествующим симптомам болезни) и его тело заменили на мертвого солдата, – они легко объясняются тем, что Тарасов составлял свои позднейшие записки на основе несохранившегося личного дневника, где, видимо, не было указано время, когда у больного наступило последнее облегчение, Виллие же здесь был более точным.

А разве не служат аргументом против того, что царь оставил трон и ушел странствовать, дальнейшие события междуцарствия? Мог ли Александр так поступить ради «спасения собственной души», но при этом ввергая страну в глубокий политический кризис? Это совершенно противоречит характеру царя, насколько он раскрывается перед нами, и прежде всего его представлению о долге (о котором он сам только что напоминал Аракчееву). Ведь все события, связанные с восстанием декабристов, сделались возможными только из-за внезапной кончины Александра I в Таганроге. Это создало абсолютно ненормальную ситуацию, когда «центры власти» вдруг оказались разделены между собой огромным расстоянием, и письма между Таганрогом (где находились бумаги императора по делу тайных обществ), Петербургом (где были Николай Павлович и Мария Федоровна) и Варшавой (где жил Константин Павлович) шли неделями. В ином случае, или даже просто если бы Аракчеев оставался у кормила власти, аресты заговорщиков могли бы начаться уже в конце 1825 года и никакого восстания не случилось бы. И это не говоря о том, что ситуация с необнародованным манифестом о передаче престола Николаю также не была рассчитана на длительную переписку – Россия же не могла долго находиться без императора, и поэтому сразу после получения 27 ноября в Петербурге известий о кончине Александра была проведена присяга императору Константину Павловичу, который, в свою очередь, узнав об этом, категорически отказался взойти на престол, ссылаясь на волю покойного брата…

Но почему же вопреки твердым аргументам миф об Александре I как старце Федоре Кузьмиче оказался таким устойчивым? В этом мифе – как, видимо, и в каждом другом подобном – безусловно, есть огромная притягательность, заставляющая отбрасывать в сторону рациональное мышление и просто верить в него. Народ хотел видеть представителя русской монархии в образе «истинного царя» – святого старца, который искупает грехи, и свои, и чужие, и молится перед Богом за всю Русь. Тем удивительнее, что на роль такого старца народ выбрал именно Александра I – Государя, который в своей деятельности так много сделал для Европы, исповедовал либеральные принципы и мало в открытую демонстрировал свою связь с жизнью русского народа. Тогда как император, правление которого явно носило «русские» черты и который много сделал для складывания национальных символов и культуры – Николай I – удостоился в том же общественном сознании лишь слухов о самоубийстве, то есть весьма сомнительного приговора своей деятельности…

Праведный старец Федор Кузьмич (причислен Русской Православной Церковью к лику святых в 1984 году) скончался в Томске в 1864 году. Довольно трудно отследить первые связи старца с циркулировавшими с 1826 года народными легендами о том, что Александр I на самом деле не умер и добровольно удалился с престола. Но после смерти старца такая связь прослеживается четко: томский купец Семен Феофанович Хромов, в усадьбе которого проживал старец, был, очевидно, знаком с этими легендами и не только сам пришел к выводу, что под именем Федора Кузьмича скрывался Александр I, но и всячески распространял эту идею в обществе. Он составил «Записки» (текст которых за свою жизнь неоднократно переделывал), хранил оставшиеся после старца автографы – знаменитую «тайну Федора Кузьмича», содержавшую среди прочих слов загадочное изречение «А крыютъ струфианъ» (именно оно навело Давида Самойлова на мысль использовать слово «струфиан» в названии своей замечательной поэмы). По его же инициативе были собраны и дополнительные биографические «Сведения» о старце на основании рассказов крестьян, знавших его в разные годы жизни. В 1881 году Хромову удалось донести свою весть до обер-прокурора Святейшего синода Константина Петровича Победоносцева, и это возвысило статус предания до информации, которую начали обсуждать в высших государственных сферах; в 1890-х годах к томскому губернатору даже поступали секретные запросы из Петербурга о личности и благонадежности Хромова.

В 1891–1892 годах были выпущены первые жизнеописания старца, носившие житийный характер. И хотя не все из их авторов были согласны вслед за Хромовым отождествлять Федора Кузьмича и Александра I, но опубликованные материалы создавали богатую почву для дальнейшего распространения мифа. В 1898 году Н. К. Шильдер, завершая свою четырехтомную фундаментальную биографию Александра I, уже не мог игнорировать этот миф и посвятил ему несколько страниц в конце последнего тома. Наконец, с началом XX века миф широко расцвел, становясь уже отдельным феноменом русской культуры, нашедшим отражение в творчестве Л. Н. Толстого, А. Белого, Д. С. Мережковского, В. С. Соловьева и других писателей, а также десятков журналистов и непрофессиональных историков, произвольно интерпретировавших собранные ранее материалы. Увлечение этим сюжетом испытал даже такой крупный (хотя и склонный к мифотворчеству) историк, как великий князь Николай Михайлович. После падения Российской империи миф перешел в среду русской эмиграции, и его дальнейшему развитию с 1930-х годов значительно способствовал историк-журналист Л. Д. Любимов. После войны он вернулся в СССР, где в 1966 году ему удалось опубликовать статью на эту тему в журнале «Вопросы истории». Эта публикация, безусловно, вызвала интерес в среде советской интеллигенции, так что не случайно несколько лет спустя к этому сюжету обращается поэт Давид Самойлов, хотя его произведение, как уже говорилось, направлено на ироническую деконструкцию мифа и ставит перед собой совершенно иные цели – осмысление сквозных перспектив и аналогий русской истории. И только после 1990 года сюжет о Федоре Кузьмиче с большой помпой вернулся в современную русскую культуру, достигнув апогея своего распространения в первом десятилетии XXI века. Несколько серьезных книг, подготовленных профессиональными историками, десяток брошюр и несколько десятков статей на эту тему вплоть до самого последнего времени говорят о неослабном внимании к нему. Обсуждались малейшие детали мифа – в частности, что гроб Александра I в Петербурге пуст (чему якобы были очевидцы) или, напротив, что туда перенесли тело Федора Кузьмича из Томска. Запрос на вскрытие могилы Александра I в Петропавловском соборе уже несколько раз отвергался советским и российским правительством, но с учетом недавнего прецедента, широко освещавшегося в СМИ, – вскрытия могилы императора Александра III в 2015 году для извлечения ДНК Романовых, – вопрос о том, будет ли потревожено захоронение Александра I, зависит лишь от степени общественного интереса к проблеме…

Вот только нужно ли тревожить прах царя? А может быть, он сам нам расскажет о себе?

* * *

Ведь летающая тарелка вдруг вернулась.

На небе по немыслимым законам теории относительности время летит не так, как на земле. Тут прошли века, там – мгновения. Александр I возвратился из своего самого далекого и невероятного странствия.

И вот он стоит перед нами и ждет нас. Такой же, как прежде. Высокий. Статный. С приятной улыбкой и любезными французскими фразами на устах. Победитель Наполеона. Полководец, которому редко везло на поле боя. Глуховатый. Упрямый. Подозрительный. Злопамятный. Притворщик. Одержимый во всем симметрией и порядком. Мечтательный. Ищущий друзей. Благочестивый в вере и стремящийся к объединению всех христианских Церквей. Проповедник мира. Гонитель революций. Друг и брат австрийского и прусского монархов. Категорический противник Меттерниха, закончивший тем, что вручил ему всю европейскую политику. Любящий целые народы и не очень любящий конкретных людей вокруг. Очень любящий поляков и еще не знающий, чем они за это отплатят. Несчастный в браке и не имевший никогда настоящей семьи. Ангел. Неудачник. Либерал. Мистик.

Этот список можно продолжать еще долго, многие эпитеты в нем будут внешне совершенно противоречить друг другу. Но что, если дать слово самому Александру? О чем мы его спросим? И есть ли у него что-то, что он хотел бы сказать нам, нынешним жителям России?

– Ваше Величество, почему Вы не смогли отменить в нашей стране крепостное право?

– С первого же дня моего царствования я к этому стремился. Моей ошибкой была неуверенность в собственных силах. Неверно было думать, что нужно учить людей пользоваться свободой, прежде чем ее даровать, ибо как этому научить, пока народ пребывает в рабстве? Самое лучшее образование – дать людям свободу, все необходимые для этого учреждения и сделать так, чтобы они знали им цену и берегли как зеницу ока. Угнетенный веками и угнетаемый до сих пор русский народ способен распрямить спину без того, чтобы за этим наблюдали сотни полицмейстеров. Конституции всех стран содержат одинаковый набор основных прав человека, открытых Французской революцией, – так и не надо искать какую-то свою, применимую к русским нравам. Но надо следить, чтобы она заработала по-настоящему, ибо тысячи льстецов, стоящих у трона, постараются сделать противоположное и под именем обретаемой свободы сохранить всегдашнее рабство. А ведь Аракчеев неспроста поплатился за свой так называемый порядок. Если думать, что народу нужна только палка, бунт неминуем. И лишь когда народ по-настоящему будет ценить свободу, он и сможет полюбить государство, ибо признает его своим.

– Но как же быть с освободителями, которые угрожали лично Вам? Не следовало ли арестовать декабристов еще при Вашем царствовании?

– Безусловно…

– Тогда почему же Вы этого не сделали?

– Да, став заговорщиками, они сделались государственными преступниками. Но ведь именно я же и породил этот заговор. И вовсе не тем, как часто говорят, что поощрял их европейский образ мыслей, – а, напротив, тем, что так и не реализовал почти ничего, что вытекало из этого образа мыслей. Вместо конституции, о подготовке которой они не ведали, я даровал им полковников вроде Шварца, с которыми мог познакомиться каждый. Свое бессилие в проведении реформ я понял именно тогда, когда у них планы были в полном разгаре. Кто знает, может быть, я им просто завидовал, а может, надеялся, что у них все-таки получится то, что не получилось у меня.

– Но, Государь, зачем нам всегда смотреть на Европу? Не слишком ли много Вы сами сделали для нее – и что получили взамен?

– Никогда не разделял я интересы России и целой Европы. Я всегда хотел принести ей мир, не представляя заранее, какие препятствия лежат на моем пути. Только ради этого я вступил в войну с Наполеоном, но когда после стольких жертв победил, то мир показался мне главным завоеванием, важнее любых земель или контрибуций. К сожалению, мои идеи о всеобщем европейском союзе ради безопасности и мира опередили время. Главному же уроку я предан всей душой – грубая военная мощь как средство принуждения и агрессии, эта главная черта Бонапарта, никогда не может быть права. Подлинная сила защищает слабых ради того, чтобы все страны могли жить в мире. И с Божьей помощью этого можно достичь, я в это верю.

И здесь Александр Павлович уходит, и где-то тихо начинает звучать музыка. Это Бетховен, его симфонию царь слышал на Венском конгрессе. Музыка возвращает потерянную гармонию, которая царит в небесных сферах, где побывал Александр. Рождественский призыв живет в его душе: «И на земли мир, в человецех благоволение!»

Оставим же, наконец, Александра Павловича наедине с собою. Его опыт в конечном счете принадлежит только ему. Но история России – всем нам.

И она продолжается.