Александр I в юности получил сугубо рациональное воспитание. Главным его помощником, как не раз тогда говорил Лагарп своему ученику, должен служить собственный рассудок и здравый смысл. И в мае 1815 года именно к рассудку царя взывал Лагарп, когда доказывал ему, что Бурбоны сами виноваты в своем новом падении, что всеобщее признание Наполеона, тем более подкрепленное решением новоизбранного парламента и присягой на конституции, делает его законным представителем французского народа. Речь шла о праве народа самому определять себе правителя, который не может быть ему навязан внешними силами, о таком важнейшем понятии, как суверенитет нации, входившем в фундамент естественного права.

Но вот 10 июня, находясь в Гейдельберге, Александр I решил ответить своему учителю (что бывало в их переписке не так уж часто и лишь подчеркивает важность тех мыслей, которые излагал на письме царь): «Покоряться гению зла – значит его мощь укреплять, значит ему давать средства тиранию установить еще более страшную, чем в первый раз. Надобно иметь смелость с ним сразиться, и, с Божьей помощью, если будем едины и упорны, в намерениях наших успеем. Я в том убежден»[413].

Таким образом, возвращение Наполеона во Францию Александр I рассматривал уже не в рациональном ключе, не как политический кризис, порожденный ошибочными действиями Бурбонов и поддерживавших их союзников, а как новое пришествие в мир «гения зла», борьба с которым по определению должна носить эсхатологический характер. И от этой борьбы российский император просто не имеет права уклониться. Наполеон – не просто политический противник, он выступает теперь для Александра олицетворением революции, то есть процесса, противоположного установлению порядка в Европе, к которому царь так стремился. Именно такие процессы сейчас и препятствуют миру. А чтобы сделать этот мир наконец прочным, его нужно основать на новых началах – не дипломатических, которые уже доказали в Вене свою эфемерность, а на более глубоких, религиозных.

С 1813 года усиливавшаяся религиозность Александра I заставляла его искать в политических и военных событиях богословский смысл. Он никак не мог забыть, как впервые почувствовал себя на исходе Кульмского сражения проводником воли Божией, которая чудесным образом хранила и вела его, и как в Брухзале старик Юнг-Штиллинг доказывал ему всемирное, апокалиптическое значение соединения вместе трех главнейших христианских монархов. Так постепенно рождался проект Священного союза, о котором дальше пойдет речь. Но окончательное решение Александр I принял именно в Вене, явно желая победить возникшие конфликты между бывшими союзниками не путем новой войны, а совершенно иным, божественным оружием. В 1821 году царь так рассказывал в письме к князю А. Н. Голицыну:

Идея Священного союза была мне вдохновлена в Вене, как я вам уже неоднократно говорил, чтобы огласить ее при завершении конгресса, и лишь возвращение Наполеона с острова Эльба, пришедшееся на конец нашего пребывания в Вене, привело меня к убеждению, что нужно еще отложить исполнение этой мысли до того времени, пока с помощью Провидения эта новая борьба не будет окончена, и, наконец, в Париже, после того как Наполеон по милости Божией оказался поверженным во второй раз, Господь вложил мне в сердце желание воплотить все то, что лелеял я со времени конгресса, и обратил меня к тому, чтобы начертать на бумаге Акт таким, каким вы его знаете[414].

Религиозные представления царя подпитывало общение с теми, кто брал на себя задачу руководить его духовной жизнью, и здесь в первую очередь историки называют баронессу Варвару Юлию фон Крюденер (урожденную Фитингоф). Выросшая в Риге в семье, где особо почитались масонские традиции, она с ранних лет увлеклась мистицизмом и одновременно искала известности в светском обществе, путешествуя по Европе. Мадам де Сталь благосклонно отзывалась о написанном Крюденер сентиментальном романе «Валерия» (1803), и автор этой книги, как часто бывает, очень хотела, чтобы в обществе ее отождествляли с главной героиней. Затем с ней произошло то самое «обращение», которое так ценили мистики начала XIX века, и Крюденер предстала в Париже уже в роли провидицы, призванной Богом, чтобы своими пророчествами наставлять людей и вести историю вперед, к царству Христа. В Бадене она познакомилась с Юнгом-Штиллингом, который, несомненно, также повлиял на стиль ее пророчеств. Здесь же в феврале 1814 года она встретила и фрейлину императрицы Елизаветы Алексеевны Роксандру Стурдзу. Используя положение той при Дворе, Крюденер попыталась попасть в ближайшее окружение Александра I. Во время Венского конгресса, когда Стурдза жила в Хофбурге вместе с императрицей и имела возможность часто видеться с Александром I, баронесса направляла к ней одно из другим обширнейшие по объему и темные по содержанию письма с «божественными откровениями», называя в них Александра «избранным для столь великого дела» и намекая, что от него зависит будущее всего мира[415]. Есть вероятность, что Роксандра Стурдза показывала эти письма императору; по крайней мере в своих записках она упоминает об их беседах на высокие темы, в которых тот испытывал потребность, удрученный происходящим на конгрессе. А напрямую Стурдза упоминает только одно письмо Крюденер, о котором она сообщила Александру I: то, где баронесса предсказывала скорое падение Бурбонов, и император, по ее словам, был впечатлен этим пророчеством[416].

Несмотря на то, что в своих письмах Крюденер утверждала, что сам Господь предназначил ей встретиться с Александром и поведать ему «правду Христа», царь не спешил вызывать ее в Вену. Но когда штаб-квартира союзников переехала поближе к Рейну, Крюденер направилась навстречу царю. Их первое свидание произошло в Гейльбронне поздно вечером 4 июня 1815 года, и при весьма замечательных обстоятельствах (а как же иначе?), о которых нам повествует, с одной стороны, Р. Стурдза, с другой – дочь баронессы Крюденер, Жюльетта. Согласно этому рассказу, Александр был занят чтением мистической книги («Облако над святилищем» Карла фон Эккартсгаузена), посвященной последним временам перед вторым пришествием, когда благодать будет принадлежать особой «Церкви Избранных», главой которой является сам Христос. Император недоумевал относительно того, что это за Церковь, – и одновременно он вспомнил о разговорах со Стурдзой, где та рассказывала о пророчествах Крюденер. Александр подумал, как хорошо было бы с ней самому побеседовать. И в эту же минуту ему сообщили, что баронесса Крюденер требует встречи с императором.

Представ перед Александром I, баронесса вновь повторила, что сам Господь приказал ей явиться к нему, чтобы «возвестить о милостях Божьих и о победе». Она уверенно объявила Александру, что он принадлежит к числу «Избранных». Впрочем, Александр скромно заметил, что нужно идти до конца, выполняя Божью волю, а он ли это сделает, или кто другой – не так важно. Они проговорили дальше до часа ночи на разные духовные темы, в том числе о молитве и об утешениях, которые приносит Александру чтение Священного Писания. Царь дал Крюденер почувствовать, что отныне постоянно будет обращаться к ней за разрешением всех сомнений, возникающих в его душе[417].

Конечно, сюжет, в котором некая «Пифия» открывает герою, что тот является «Избранным», – настолько архетипичен в культуре вплоть до современности (стоит ли напоминать о знаменитом голливудском блокбастере «Матрица»?), что позволяет усомниться, существовал ли он в реальности. Тем не менее достоверно известно, что баронесса Крюденер в течение трех с лишним месяцев постоянно общалась с царем – и в ее интерпретации это означало, что она непрерывно вела Александра к «просветлению». В Гейдельберге, по рассказу Стурдзы, Александр I сам приезжал вечерами в крестьянский дом на берегу Неккара, где поселилась баронесса. В Париже она жила прямо возле Елисейского дворца, что также позволяло ей регулярно навещать императора. «Он слушал, как она говорила о Боге, любить которого научилась душа его, и доверчиво передавал ей повесть скорбей и страстей, которыми омрачилась некогда прекрасная жизнь его. Баронесса вовсе не льстила ему; она умела говорить правду, не оскорбляя»[418].

Как показывает анализ писем баронессы Крюденер этого времени, она активно стремилась объяснять текущие политические события, основываясь на цитатах из Священного Писания, и с их помощью внушала Александру I учение о «новом христианстве» последних времен, которое царь должен нести миру, будучи одним из тех, кто призван заключить с Богом «новый христианский союз (завет)»[419]. В свете данного учения столь дорогой сердцу Александра I союз трех монархов приобретал новое качество, уподобляясь союзу трех волхвов (в западной традиции – «королей Востока») в их поклонении Христу перед заключением с человечеством Нового Завета. Об этом Александр якобы напрямую говорил летом 1815 года в Париже (согласно источнику, близкому к баронессе Крюденер):

Я хочу посредством публичного акта воздать приношение Богу Отцу, Сыну и Святому Духу, которое я обязан Ему принести за Его защиту, и пригласить народы склониться в послушании Евангелию… Я желаю, чтобы австрийский император и прусский король присоединились бы ко мне в этом акте поклонения, дабы на нас смотрели как на волхвов, пришедших с Востока почтить верховную власть Господа Спасителя[420].

В этой атмосфере духовных бесед в Париже родился Акт Священного союза. Александр I, безусловно, мог показывать баронессе Крюденер его черновой текст, но вряд ли (как это иногда утверждалось историками) она сама его составляла и редактировала. Эту работу император поручил двум другим своим советникам, которые до некоторой степени разделяли его настроения, – графу Каподистрии и его секретарю, 24-летнему Александру Скарлатовичу Стурдзе, младшему брату Роксандры. Александр Стурдза даже в большей степени, нежели его сестра, был увлечен мистицизмом и «магнетизмом», а также вопросами соединения всех христианских церквей, которые обсуждались им в 1815 году в переписке с Францем фон Баадером, еще одним известным немецким мистиком, последователем Юнга-Штиллинга, мечтавшим о торжестве «универсальной христианской религии» вне всяких конфессий.

Черновик Акта Священного союза был написан Александром I собственноручно (этот документ сохранился), а затем отредактирован Каподистрией и Стурдзой. Каподистрия вспоминал о своих впечатлениях после прочтения первоначального текста, врученного ему Александром: «В летописях дипломатии не представляется подобного акта!» Граф даже выразил сомнения, стоит ли его обнародовать в целом, не может ли царь ограничиться высказыванием его отдельных мыслей в публичных декларациях и манифестах, – на это Александр I твердо сказал ему, что «уже решился» и что берет на себя задачу получить подписи под актом у короля Прусского и императора Австрийского[421].

Комплекс мистических идей, которые волновали в этот момент Александра I, безусловно, отразился в устроенном по его замыслу празднике на поле при Вертю, в Шампани, недалеко от Парижа, 29–30 августа/10–11 сентября 1815 года. Весь сценарий торжества был определен лично Александром I «по особенному таинственному внушению»[422], а официальным его интерпретатором выступала баронесса Крюденер, которая не только сама участвовала в этом действе, молясь неподалеку от Александра I по его личному приглашению, но и вскоре выпустила в Париже брошюру Le Camp de Vertus («Лагерь при Вертю»), которая немедленно была переведена и издана на русском языке в Петербурге. Торжество открывалось смотром 150-тысячной русской армии, на который были приглашены сотни иностранных гостей, в том числе множество коронованных особ (в русском штабе к нему готовились с большей тщательностью, чем к иной из военных операций), и завершалось православным богослужением. День, выбранный для общей молитвы, являлся днем тезоименитства российского императора, подчеркивая его особую духовную связь с происходящим. На просторной равнине были установлены семь алтарей, вокруг которых квадратами построены все русские войска (пехота была без ружей, кавалерия – без лошадей), причем люди были обращены внутрь каре, лицом к своему алтарю. В свою очередь, квадраты вокруг семи алтарей образовывали три линии, в первой из которых был один квадрат, во второй и третьей – по три. Внутри единственного квадрата первой линии (относительно других он несколько возвышался, оказавшись на скате горы) располагался алтарь, у которого молились российский, австрийский и прусский монархи с их свитами, а также другие иностранные государи и приглашенные гости. В 8 часов утра литургия началась одновременно на всех семи алтарях[423].

Александр I, по-видимому, действительно ощущал эту службу как свой особый праздник и говорил многим, что это был «самый прекрасный день в его жизни». В интерпретации Крюденер расположение войск и алтарей, весь общий вид богослужения при Вертю, доступный единому взору только с высоты, представал «зрелищем, сближающим Небо и землю», «введением Вселенной в иные времена», «живым предисловием к той Священной истории, которая должна переродить все». Ключевой цитатой из Евангелия, использованной в брошюре баронессы в непосредственной близости и связи с деяниями Александра I, являлись слова апостола Павла: «Древнее прошло, теперь все новое» (2 Кор V, 17). Это был, таким образом, мистический акт «перерождения мира» – особое приношение Богу, подобное дарам трех волхвов, открывшим эру Нового Завета. Семь же алтарей явно отсылали к Откровению Иоанна Богослова, где это число постоянно присутствует и, в частности, указывает на снятие Агнцем седьмой печати с книги, в присутствии великого множества людей «в белых одеждах» из всех «племен и колен и народов и языков» (Откр. VII, 9–17), означая окончательное наступление конца сего мира и преддверие мира нового.

Выступая инициатором организации всего торжества, присутствуя у «седьмого алтаря», Александр I как бы принимал на себя возлагавшуюся на него мессианскую роль. И даже историки, не склонные доверять безоговорочному влиянию слов и интерпретаций Крюденер на императора, признают, тем не менее, значение службы при Вертю в контексте всей европейской истории и роли в ней Александра I: «Этим всенародным актом он желал показать, что он сам, его победоносная армия и его верный народ обрекают себя на служение Господу Богу и на осуществление тех идей братского единения народов в духе Евангелия, которыми был он преисполнен в то время»[424].

Очевидной являлась и связь праздника при Вертю с Актом о Священном союзе, подписанном двумя неделями позже. Причем она настолько прочно сформировалась уже в умах современников событий, что некоторые из них были уверены: Александр I передал этот Акт на подпись двум другим монархам непосредственно на поле при Вертю, сразу после богослужения, где они связали друг друга «новыми узами, которые обещали сделать учение и смысл христианства основанием всякого государственного правления»[425] (фактически это известие было неверным, но символически вполне соответствовало замыслу российского императора).

Действительно, составленный Александром I и подписанный тремя монархами Акт от 14/26 сентября 1815 года выступает одним из виднейших памятников религиозного осмысления европейских международных отношений, призванным заложить идейный фундамент для нового миропорядка, который пришел на смену двадцатилетней череде войн. Многое отличало его от обычных международных трактатов и деклараций, выставляя на передний план именно идеологическое наполнение. Священный союз мыслился Александром I как религиозная идея, а уже затем как внешнеполитическое объединение. При этом он находил особенно активное выражение в публичной сфере, в виде особых символических акций, проводимых по личному указанию российского императора. Так, вопреки ожиданиям других монархов Александр I обнародовал текст Акта, и это было им сделано в России в праздник Рождества Христова, 25 декабря 1815 года (а затем его перепечатали европейские газеты).

Для Александра I риторика Священного союза, заключенные в ней смыслы были важнее конкретных внешнеполитических обязательств, которые принимались его сторонами и в действительности не были четко очерченными. Но именно это позволяло европейскими политиками-прагматиками высмеивать российского императора: Меттерних определял Священный союз как «громкозвучное ничто», а лорд Каслри называл его «смесью возвышенного мистицизма и чепухи»[426].

К центральным понятиям этой риторики в Акте Священного союза относится прежде всего «братство во Христе». Оно раскрывается как универсальное христианское единство, перешагивающее конфессиональные границы: ведь три подписавших Акт монарха представляли все ветви христианских церквей – православную, католическую и протестантские (в лице двух присутствовавших в Пруссии деноминаций, лютеранской и евангелической веры). Это христианское братство монархов оказывается выше границ их собственных стран, то есть собственно династических, территориальных и национальных интересов: «Соответственно словам Священных Писаний, повелевающих всем людям быть братьями, три договаривающиеся монарха пребудут соединены узами действительного и неразрывного братства и, почитая себя как бы единоземцами, они во всяком случае и во всяком месте станут подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь». Тем самым «братство во Христе», положенное в основу нового политического порядка, категорически отрицало идею нации и вытекавшие из нее понятия «суверенитета нации» и «национального государства».

Следующей важной риторической формулой, обоснованной отсылками к Священному Писанию, являлось «отеческое попечение» монархов над своими подданными, которыми они будут управлять «как отцы семейств для охранения веры, мира и правды». По сути, она развивала предыдущую мысль применительно ко внутреннему устройству государств: ведь если суверенитет нации не существует (и даже противоречит «христианскому братству»), то нация и не может выступать источником государственной власти, коим всецело объявляется монарх. Проецируя библейские отношения «отца» и «детей» на отношения правителя и подданных, Акт естественным образом требует от последних послушания воле монарха, который один способен хранить веру и мир. Любое непослушание в отношении монаршей воли (вплоть до революции) в таком случае осуждается не только юридически, но и нравственно, являясь грехом в библейском смысле.

Еще одним важнейшим понятием Акта выступает представление об объединении всей Европы в единый «христианский народ», коего «Самодержец не иной подлинно есть, как Тот, Кому собственно принадлежит держава, поелику в Нем едином обретаются сокровища любви, ведения и премудрости бесконечные, то есть Бог, наш Божественный Спаситель Иисус Христос, Глагол Всевышнего, Слово жизни». С одной стороны, оно естественно вытекало из первых двух – поскольку выше в Акте было объявлено о братстве монархов, которые, в свою очередь, выступали отцами для своих подданных, то родственниками между собой становились и все подчиненные им народы. С другой стороны, четко выраженная мысль о том, что Христос является не только в духовном, но и в политическом смысле «пастырем Европы», придавала монархической власти провиденциальный характер (поскольку монархи «поставлены Провидением» для управления отраслями единого народа), а все ее прежде чисто политические действия получали метафизический смысл. Еще более ясно это было выражено в словах из чернового текста (которые вызвали возражения у Меттерниха, а вслед за ним – и у австрийского императора), где не только народы Европы объединялись в одну семью, но и отдельные европейские армии составляли «часть одной армии, призванной охранять религию, мир и справедливость», то есть действия трактуемой таким образом армии служат не конкретным интересам правителей, но высшим целям Провидения.

Важно подчеркнуть, что Священный союз в данном Акте объявлялся окончательной и в этом смысле «вечной» системой европейского миропорядка. Ее соблюдение приравнивалось к «выполнению правил и деятельному утверждению обязанностей, в коих наставил человеков Божественный спаситель». Следовательно, такая система уже не могла подлежать пересмотру – любое ее нарушение становилось попранием «божественных заповедей», то есть богоборчеством. В этом явно проявлялся эсхатологический характер идеологии Священного союза (ведь, как подчеркивают исследователи, ключевым элементом мистической эсхатологии, характерной для начала XIX века, являлся союз всех «верных чад» перед лицом тех, кто борется со Христом и служит его врагам «в последние времена»). Помимо этого, отступление от Священного союза, нарушение европейского порядка еще и потому объявлялось преступным, что трактовалось как разрыв «братства», покушение одного брата на другого, и тем самым фактически приравнивалось к греху Каина в Священном Писании.

Символические отсылки к христианскому Писанию и Преданию можно искать и находить во множестве деталей, сопровождавших появление Акта. Так, он был подписан в день Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня. Это указывает сразу на целый ряд смыслов – от монархов, исполняющих волю Божественного провидения (речь идет об императрице Елене и императоре Константине, которые обрели Крест Господень), до акцентирования креста как общего символа для всех христианских конфессий, и к тому же символа, которому лично Александр I придавал много значения: в Гейдельберге он выбрал для себя частный дом на живописном берегу Неккара, за городскими воротами, объясняя это так в письме баронессе Крюденер: «Я избрал его своим жилищем потому, что нашел в нем мое знамя – крест – в саду»[427].

Таким образом, Александр I этими символами и риторикой представлял определенный позитивный «образ будущего» – экуменическое объединение всех христиан Европы во главе с их монархами, своего рода общеевропейская христианская федерация в границах, определяемых присоединением стран к Акту Священного союза.

Чтобы верно оценить новизну этих идей по сравнению с устойчивой дипломатической практикой, стоит подчеркнуть их отличие от представлений о «концерте великих держав», сложившемся в Европе после 1815 года. По итогам второго Парижского мира от 8/20 ноября 1815 года в европейской внешней политике был зафиксирован так называемый Четверной союз, включавший Россию, Пруссию, Англию и Австрию. Его главной задачей являлась коллективная опека над Францией, выражавшаяся в том числе в продолжавшейся оккупации ее территории войсками союзных держав, с целью не допустить там в любой форме повторения событий «Ста дней», то есть не только нового прихода к власти во Франции Бонапарта или кого-либо из представителей его семейства, но и вообще любых революционных потрясений. Парижский мир содержал гарантии со стороны союзных держав поддерживать эти условия во Франции как мирными, так и военными средствами. Кроме этого, четыре державы брали на себя обязательства и по ряду других общих вопросов внешней политики – в частности, принять меры к полному уничтожению работорговли, поддерживать «вечный нейтралитет» Швейцарии и т. д.

Четверной союз 1815 года естественным образом являлся доминирующей силой в европейской внешней политике после окончания Наполеоновских войн, и в его власти было диктовать свои решения другим государствам – не только Франции, но и малым немецким княжествам (например, великому герцогству Баденскому в 1816 году в его споре с Баварией и Австрией). Насколько при этом учитывались интересы самих «малых государств» – это целиком и полностью зависело от доброй воли «великих держав».

Александр I не был согласен с таким открытым господством «права сильного» и предоставил своему статс-секретарю по иностранным делам графу Каподистрии (а эту должность тот получил именно после подписания Акта Священного союза) вести дипломатическую борьбу за иную архитектуру европейской безопасности. Каподистрия выступил с призывом перейти от Четверного союза ко «всеобщему союзу», причем если первый основывался на Парижском договоре, то последний – на Акте Священного союза. Каподистрия явно противопоставил внешнеполитическую идеологию Четверного и Священного союзов, призывая сделать выбор между ними в пользу последнего, то есть признать «всеобщий союз» фактически существующим (что должно было закрепить проведение общих конгрессов и принятие коллективных деклараций), и подчеркивая, что «Россия уже на практике ведет политику всеобщего союза, соблюдает взаимные интересы всех в духе братства».

В марте 1817 года в официальной французской газете Каподистрия опубликовал статью «Замечания об истинных интересах Европы», где уже в первых строках указывал на «наступление новой, не имеющей примеров политической, религиозной и моральной эры для всех наций», которая зиждется не только на дипломатических договоренностях, подписанных в 1815 году в Вене и Париже, но и на «дополнительной гарантии» – Акте от 14/26 сентября 1815 года. Он-то и является «точкой опоры для всеобщего умиротворения, независимой от всех интересов и поставленной вне их досягаемости», то есть впервые в истории дипломатии служит не «частным интересам отдельных кабинетов», а «объединению всех сил Европы, желающих сохранения мира». На место «права сильного» теперь приходит коллективное влияние «великих держав» на «государства второго и третьего ранга», и оно будет благотворным, так как «не стремится увеличить власть сильных и уменьшить независимость слабых». Тем самым коллективная ответственность держав за общий порядок, включающий малые государства, придает системе большую степень безопасности, чем если бы малые страны подчинялись влиянию какой-либо одной державы, действующей в своих интересах. Косвенным образом последняя мысль отвечала на уже раздававшиеся тогда в европейском общественном мнении упреки в адрес России относительно того, что с помощью Священного союза она якобы хочет проводить именно собственные интересы в европейской политике – российский статс-секретарь стремился подчеркнуть, что истинные интересы России как раз состоят в укреплении коллективной безопасности и «справедливости для всех» на равных условиях[428].

Поэтому основанная на базе религиозных идей внешняя политика Александра I была нацелена на «всеобщее благо» и представала продолжением общих принципов либерализма, в поддержку которых Александр неоднократно высказывался. Каподистрия доказывал этот тезис, ссылаясь на собственные мысли царя, которые тот, очевидно, не раз с ним обсуждал. Вот как это выглядело, например, в программной записке, подготовленной Каподистрией для императора 24 июня/6 июля 1818 года:

Либеральные идеи, которые удостаиваются одобрения Вашего Императорского Величества, Ваше личное участие, приведшее к принятию этих идей на переговорах в Вене и Париже, удачное применение их в деле примирения законного королевского режима с внутренним положением во Франции, обеспечения Швейцарии ее независимости и вечного нейтралитета, возвращения Польше ее государственности и для внушения надежды на лучшее будущее многим другим странам Европы, наконец, Акт от 14/26 сентября – все эти причины в совокупности укрепили узы, которым недоверие пыталось противопоставить планы всеобщего господства, якобы утвердившиеся в помыслах Вашего Императорского Величества[429].

Ссылаясь на одобрение этих идей Александром I, Каподистрия настаивал на принятии «гарантийного договора» или декларации для всех держав, поддержавших принципы Священного союза, с основным девизом – «все за одного, один за всех». Тем самым отвергались всякие блоки и коалиции. На периодически созываемых «конгрессах с участием всех заинтересованных сторон» (а не только великих держав) в лице монархов или их министров путем арбитража следовало решать межгосударственные споры и предупреждать конфликты. Понимая трудности принятия такого нового договора и противодействие Англии и Австрии, Каподистрия далее рекомендовал форму декларации, которая отсылала бы вновь к Акту от 14/26 сентября, лишь «уточняя его обязательства». Воплощение в жизнь этих предложений России, то есть замена Четверного союза на «всеобщий», означало бы переход от политики «концерта держав» к системе коллективной безопасности в Европе, которая по сути опережала свое время, ибо перекликалась с гораздо более поздними идеями Вудро Вильсона, которые легли в основу создания Лиги Наций после Первой мировой войны[430].

Важно подчеркнуть: актуальность и даже неотложность создания такой системы обосновывалась русской дипломатией, исходя из определенного образа врага, который постоянно угрожает «спокойствию в мире». Уже 1/13 января 1816 года, спустя всего неделю после обнародования Александром I Акта Священного союза, он подписал манифест, обращенный не столько к российским подданным, сколько к европейским странам, где его широко читали и комментировали. Данный манифест выступал своего рода «негативом» по отношению к Акту Священного союза: если в последнем рисовались контуры «идеала мира и безопасности» в следовании учению Христа, то в манифесте выдвигался противоположный образ «нарушителя безопасности», который был наделен всеми чертами преступника и богоборца. В этом образе врага подразумевался, конечно же, Наполеон, но его фигура предельно обобщалась. Он был представлен здесь как «порожденное злочестием нравственное чудовище», «млеком лжемудрости воспитанное» и «под личиной ума и просвещения из страны в страну скитавшееся». Легко узнать в этом символ Французской революции, а точнее, революции вообще, которая, как подчеркивалось в манифесте, может лишь выдавать себя за «восстановителя благонравия и порядка», на самом же деле является смертельной угрозой, терзает и свою собственную страну, и все ее окружающие страны и народы.

Весной 1816 года опять-таки лично Александр I попытался объяснить иностранным политикам, что его желание бороться с революцией, ее духом и последствиями никак не связано с «политическими видами» на влияние России в Европе. В рескрипте от 22 марта/3 апреля 1816 года, адресованном посланникам нескольких европейских государств, Александр I писал:

Злой гений, низвергнутый высшей волей Провидения, которое определяет судьбу государей и народов, видимо, снова пытается приписать этому соглашению некие политические виды, столь же мало совместимые с продиктовавшими его чистыми намерениями, сколь и противные той благотворной цели, к достижению коей оно предназначено. Мои союзники и я, проникнутые великой идеей, направлявшей события последней битвы в Европе, имели в виду более действенным образом приложить принципы мира, согласия и любви, которые являются плодами христианской религии и морали, к гражданским и политическим отношениям. […] Торжественная дань уважения, которую только что воздали этим принципам, представляется тем более необходимой, что забвение их повлекло за собой бесчисленные бедствия, и то время, когда по политическим соображениям дальше всего отошли от них, было в равной мере самым пагубным для спокойствия и нравственности наций. Я пожелал совместно с моими союзниками путем откровенного признания этой важной истины отметить наступление новой эры, менее бурной для наших народов и более благоприятной для человечества[431].

Однако революции, по мнению Александра I и Каподистрии, помогала и опасная политическая тенденция – желание некоторых монархов «незаконным путем возрождать или поддерживать старую политику, а именно самовластие во внутреннем управлении и замкнутые союзы во внешних сношениях». Именно поэтому Каподистрия стремился всячески развеять «ложное впечатление» от Акта, что «эта священная лига есть союз Государей против народов». На самом деле «всеобщий союз не противился бы развитию общественных институтов, но служил бы средством предупреждения насильственных нововведений», предохраняя все страны от революций, тогда как Четверной союз с этой задачей не смог бы справиться. Именно «всеобщий союз» должен противостоять тенденции к самовластию отдельных монархов, так как они, став его членами, придерживались бы его общего духа. В противном случае, будучи вне «союза держав», они всегда искали бы помощь и поддержку своих интересов у одной из стран Четверного союза, расщепляя его единство.

Может показаться, что Каподистрия слишком сильно здесь делал акцент на либерализме Священного союза, его задачах «противостоять реакции», так что статс-секретарь исходил при этом скорее из собственных взглядов, нежели из политической практики Александра I. В сентябре 1820 года, когда в Европе уже разразился очередной революционный кризис, Каподистрия писал первому министру Франции Арману-Эммануэлю дю Плесси герцогу де Ришельё, что ответственность за начавшиеся революции целиком лежит на действиях властей соответствующих стран: «Везде, где правительство поставило себя в изоляцию нелепым и произвольным направлением, мятежники победили, и они отражены всюду, где мудрые учреждения противопоставили их обольщениям непобедимую силу законов, которые обеспечивают вместе с существованием сильной и необходимой власти законные права и интересы народов»[432].

Тем не менее и Александр I лично не раз подчеркивал ответственность монархов, совершающих ошибки в своей внутренней политике, за ослабление безопасности в масштабах всей Европы. В письме к лорду Каслри от 21 марта/2 апреля 1816 года он приравнивал между собой угрозы миру, исходящие как от революции, так и от реакции:

Есть страны, где упорно пытаются сразу же возродить институты, изжившие себя. Там слишком мало считаются с новым мировоззрением народов, которые надлежит постепенно привести к устойчивому порядку и миру. Кажется, что там хотят трудиться только ради ушедших поколений или ради поколения, которое вот-вот угаснет, не думая о том, сколь важно прежде всего заручиться расположением нынешнего поколения, наиболее заинтересованного в настоящем, ибо оно готовит будущее[433].

Практические попытки Александра I противодействовать в рамках Священного союза реакционной политике, проводимой отдельными странами, можно проследить на примере его отношений с Испанией. Император пытался здесь воплотить в жизнь мысль, сформулированную им еще в инструкции Новосильцеву 1804 года, что с помощью «братского союза» один монарх помогает другому идти к «успехам просвещения» и способствовать «либеральным установлениям». Действительно, король Испании Фердинанд VII относился к тем монархам Европы, которые пытались целиком и полностью вернуться к Старому режиму, Александр же полагал, что может исправить эти «заблуждения». Русский посол в Мадриде Дмитрий Павлович Татищев в 1817–1818 годах осуществлял «плотную опеку» над королем, получая инструкции из Петербурга по влиянию на его политику в либеральном духе. При этом Каподистрия призывал Татищева воздействовать на короля так, чтобы тот принимал это как совместное действие в рамках «европейского союза» и не считал бы исключительным влиянием со стороны России.

Фердинанд VII оказывал ответные знаки «братского почтения» Александру I, но также требовал содействия в решении собственных проблем, в частности в отношении латиноамериканских колоний. Александр I призывал короля к мирному разрешению конфликта Испании с колониями, через дарование заокеанским подданным собственной конституционной Хартии. Тем не менее Россия была вынуждена оказать Испании и военную помощь в этом вопросе (единственная из всех европейских стран!), предоставив свои корабли – эскадру из 5 линейных кораблей и 3 фрегатов для обеспечения экспедиции испанской армии в Латинскую Америку. Договор был заключен 30 июля/11 августа 1817 года: формально эскадра была продана испанцам, но на кораблях оставались русские экипажи, что вызвало открытое беспокойство англичан из-за возможного участия России в войне в Новом Свете – и это тогда, когда большинство европейских политиков уже неофициально (а Англия даже и официально) согласны были признать независимость южноамериканских государств. Таким образом, в целом шаги Александра I в поддержку Испании ради укрепления «братского союза» с ее королем лишь ухудшили общие дипломатические позиции России.

Важнейшим символом, который должен был демонстрировать христианское единство Европы и конкретное «братство во Христе» союзных монархов, становились их регулярные совместные встречи. Конгрессы, то есть регулярные совещания дипломатов держав Четверного союза, были предусмотрены еще в Парижском договоре, но Александр I стремился превратить их именно в конгрессы Священного союза со всей его смысловой атрибутикой. Ее важной составляющей являлись совместные богослужения – молебны о благодарности Богу за победу над общим врагом и об установлении вечного мира. Понятно, что зримое объединение монархов, их армий и народов, представляющих основные христианские исповедания, было возможно только вне стен уже существующих храмов. Поэтому «литургические акты», символизирующие единство Священного союза, должны были проходить на открытом воздухе, в особой обстановке и по специально разработанному сценарию, предусматривая массовое стечение участников торжеств. И это смыкалось с представлениями о публичности Священного союза как одной из главных его смысловых компонент.

Характерный опыт такого рода был продемонстрирован в Аахене осенью 1818 года, где состоялся первый с момента подписания Акта Священного союза конгресс, который был призван символизировать успешное воплощение его принципов в европейской политике, ради всеобщего мира и благоденствия народов.

Сам выбор города Аахена в качестве места проведения конгресса имел символическое значение в свете идеи христианского единства. Город лежал в самом центре Европы, на границе Франции и немецких земель, и хотя на Венском конгрессе был передан Пруссии, имел богатое прошлое, связанное с историей Священной Римской империи. В главном соборе города хранились великие святыни – хитон Богородицы, пелены младенца Иисуса Христа, пояс, которым Господь был препоясан перед распятием, и покрывало, на котором некогда лежала глава Иоанна Крестителя. Они были собраны здесь в эпоху императора Карла Великого, который выступил первым строителем Аахенского собора на рубеже VIII–IX веков. В его центральной капелле и был похоронен первый объединитель христианской Европы. Позже, при канонизации Карла Великого в XII веке его гробница была вскрыта, и предметы из нее – прежде всего трон императора (по преданию, изготовленный из плит мраморной лестницы дворца Понтия Пилата, по которым всходил Иисус) – в свою очередь, превратились в чтимые святыни западного мира. Начиная с X века в течение 600 лет на этом троне короновались германские короли, восходя к власти над Священной Римской империей. Память об имперском прошлом в городе выразилась в том горячем приеме, который здесь был устроен Францу I – последнему Германскому королю и императору Священной Римской империи.

Аахенские святыни специально были открыты для высоких участников (обычно это происходило не чаще одного раза в 7 лет). Сохранилось красочное описание визита в собор австрийского императора, состоявшегося 30 сентября 1818 года, на второй день после открытия конгресса. Прусский король ожидал его прямо в алтаре, непосредственно у гроба Карла Великого. Затем император на коленях прочитал молитву перед открытыми святынями, после чего оба монарха направились к трону Карла Великого, стоящему посреди самой древней части собора, выстроенной по византийской традиции в виде восьмиугольника. По мнению очевидца, сцена эта «наполнила всех, кто был в храме, несказанным энтузиазмом: казалось, что на мгновение сам гений великого прародителя поднялся из склепа, чтобы теснейшим образом объединить обоих монархов». И хотя российский император здесь не присутствовал, нельзя не отметить, что по внешним чертам происходившее весьма напоминало символическое закрепление в 1805 году русско-прусского союза в виде взаимной клятвы Александра I и Фридриха Вильгельма III у гроба Фридриха Великого в Гарнизонной церкви в Потсдаме.

Религиозной же кульминацией Аахенского конгресса стало богослужение в день годовщины Лейпцигской битвы, 18 октября 1818 года. На этой службе, которая так же, как и рассмотренные ранее, происходила по особому, предварительно подготовленному сценарию, три монарха играли центральную роль. Место службы было выбрано за стенами Аахена, на возвышенности перед городскими воротами, носившими имя епископа Адальберта, почитаемого в Европе святого X века. Богослужению предшествовал военный парад, после чего войска образовали каре, одна из сторон которого была оставлена открытой (там находился алтарь), а вне этого квадрата стояли «нескончаемые толпы народа». Три монарха находились слева от алтаря, позади них располагалась свита из большого количества сановников из разных европейских стран, в том числе несколько десятков представителей России. Русский и австрийский императоры были облачены в прусские мундиры, при этом Александр I имел на себе высшие знаки австрийских орденов, а Франц I – российских орденов; Фридрих Вильгельм III поверх мундира своего гвардейского полка также надел российские и австрийские ордена. Богослужение по евангелическому обряду состояло в чтении молитв и пении псалмов и хоралов, а завершилось проповедью, после которой была прочитана особая «сердечная молитва к Всевышнему о сохранении высочайших правящих особ и об исполнении их благородных целей». Конец службы ознаменовался салютом из пушек, и именно тогда произошел главный жест церемонии – три монарха, стоявшие на возвышении так, что их легко было наблюдать, соединили свои руки в едином рукопожатии, демонстрируя «обновление» их клятвы, данной друг другу при заключении Священного союза. «Впечатление от этого торжественного рукопожатия монархов повсеместно подействовало на собравшихся весьма волнующим образом»[434].

Хотя конгресс в Аахене решал много сложных внешнеполитических вопросов, и главную роль на нем неизбежно играли переговоры дипломатов, данное богослужение свидетельствовало о том, что именно монархи, а не кто-либо из их советников, несут на себе ответственность за сохранение мира и благоденствия в Европе, поскольку именно они предстояли в молитве об этом перед алтарем Спасителя, сопровождаемые войсками позади них и народом вокруг – то есть ровно в той социальной иерархии, которую начертал Александр I в первоначальном проекте Акта Священного союза.

Важнейшим результатом Аахенского конгресса, сформулированном в ряде протоколов и деклараций от 3/15 ноября 1818 года, были решения о выводе оккупационных войск союзников из Франции и ее возвращении в число «великих держав», иначе говоря, о превращении Четверного союза в Пентархию. Принятый же в Аахене заключительный протокол признавал важность того, что союз, направленный на прочное сохранение мира, благоденствия и «тишины всеобщей», не преследует при этом никаких конкретных политических, «временных» выгод для отдельных стран. Но конкретных гарантий мира, обязательств охранять территориальную целостность стран и незыблемость их режимов в заключительном протоколе не содержалось. Историки видят здесь компромисс, если не полную победу позиции Англии, которую активно отстаивал лорд Каслри, над идеями Александра I и Каподистрии по превращению Четверного союза во всеобщий[435]. Английская дипломатия категорически отказывалась брать на себя обязательства, связанные с подавлением возможных революций в Европе и соблюдением нерушимости границ. России так и не удалось превратить сам конгресс в Аахене в совещание представителей большинства европейских государств – фактически они там находились, но все решения и протоколы были подписаны лишь четверкой (а затем пятеркой) ведущих держав.

Более того, критике европейских и в первую очередь австрийских дипломатов подверглись попытки России в русле риторики Священного союза «либерализовать» отдельные государства – в данном случае речь шла об Италии. В ходе частной поездки по Италии, предпринятой весной 1819 года, Каподистрия, к удивлению собеседников из местных правящих кругов, не скрывал резко отрицательных отзывов об австрийской политике в этом регионе, которая провоцирует всплеск национального движения. Австрийцы же, напротив, выдвигали против русских агентов в Италии серьезные обвинения в том, что те якобы поддерживают контакты с организациями карбонариев. Английский посол во Флоренции в донесении к лорду Каслри делал неутешительный вывод: «Великодушие служит русским плохую службу, они питают безосновательные надежды своими высокими словами. Сам император Александр всегда защищал обиженных и проповедовал великодушное учение. Но его ученики в Италии с меньшим умом решили подражать ему, забежав далеко вперед своего учителя». Меттерних же с нескрываемым раздражением писал Фридриху фон Генцу 9 апреля 1819 года, после получения известий об убийстве Августа фон Коцебу: «В то время, как в Германии русских агентов убивают как обскурантов, в Италии другие русские агенты председательствуют в клубах карбонариев».

Немецкий писатель и журналист фон Коцебу был заколот кинжалом 23 марта 1819 года в Мангейме. Его убийцей оказался студент Йенского университета Карл Занд, который мстил «агенту русского царя» (Коцебу формально числился на службе в российском Министерстве иностранных дел и получал оттуда жалованье) за предательство Отечества. Писатель действительно нападал в своих сочинениях на зарождающееся общенемецкое национальное движение и в особенности обличал объединения студентов, которые организовали в октябре 1817 года первый праздник, прошедший под лозунгами немецкого единства возле замка Вартбург[436]. Косвенным виновником убийства Коцебу оказался Александр Стурдза – именно он во время конгресса в Аахене опубликовал брошюру с критикой немецких университетов и студентов, предупреждая под влиянием Вартбургского праздника об опасности исходящей оттуда революции. В брошюре тут же увидели «руку царя», а Коцебу сочли виновным в том, что он оболгал немцев в глазах Александра I. Так проповедь идей Священного союза в сложной немецкой общественной среде лишь провоцировала радикализм. Генц проницательно писал Меттерниху 1 апреля 1819 года: «Объяснение этого преступления Александр бесспорно должен искать в самом себе».

Политически мотивированное убийство Меттерних смог использовать в высшей мере искусно, заставив немецкие государства одобрить так называемые Карлсбадские постановления, которые предписывали им жестко регулировать общественную жизнь, подавляя национальное и революционное движение. Так постепенно обретала контуры обратная сторона идеологии Священного союза, полностью противоположная изначальным либеральным устремлениям Александра I: ради поддержания «тишины и спокойствия» в международной сфере необходимо проводить репрессии внутри самих государств.

Окончательно все противоречия «великодушных идей» Александра I высветило начало революции в Испании. Войска Фердинанда VII, собранные в окрестностях порта Кадис для того, чтобы погрузиться на приплывшие туда русские корабли и отправиться на подавление независимости Латинской Америки, взбунтовались 1 января 1820 года. Под предводительством подполковника Рафаэля Риего они выступили в поход с целью восстановления Конституции 1812 года, которую Фердинанд VII аннулировал, вернувшись на трон в 1814 году. 7 марта король был вынужден удовлетворить требования восставших и вновь провозгласил действие Конституции, на которой сам же присягнул, после чего в стране были проведены широкомасштабные реформы, направленные на ликвидацию остатков средневекового строя, включая национализацию монастырских земель и уничтожение Инквизиции.

В 1820 году Александр I со всей очевидностью встал перед фактом, печальным для его представлений о «вечном мире»: несмотря на громогласные обличения «лжемудрствующих чудовищ», Священный союз оказался не в состоянии предотвратить вспышки новых революций в Европе. Особенно сильно царя задели события в Испании, на поддержание и «смягчение» режима которой он потратил столько усилий, оказавшихся абсолютно напрасными. Казалось бы, Александр I должен был приветствовать восстановление в марте 1820 года либеральной испанской конституции. Но король Фердинанд VII успел передать русскому посланнику, что считает себя пленником революционеров. И 19 апреля/1 мая 1820 года Александр ответил двумя нотами о своем априорном неприятии любой революции (одна нота была обращена к испанскому послу в Петербурге, а другая – к союзным державам). Царь заявил, явно отсылая к положениям манифеста от 1 января 1816 года: «Установления, возникшие в результате бунта, приводят к хаосу». Выражая сожаления по этому поводу, Александр указал на общие принципы союзных монархов, направленные на охрану европейского порядка, и пообещал «привести в действие союз европейских держав», если новое испанское правительство не последует их советам. Наконец, царь сделал и следующий важный шаг: он упомянул о необходимости укрепить власть испанского короля «в обоих полушариях», то есть фактически объявил революционерами, врагами безопасности Европы не только предводителей мятежа в испанской армии, но и деятелей независимых государств Нового Света[437]. Как известно, очень скоро идея о том, что Новый Свет потенциально угрожает безопасности Европы и, следовательно, требует вмешательства европейцев в его дела, вызовет диаметрально противоположный ответ в виде объявленной Соединенными Штатами Америки в 1823 году доктрины Монро, где залогом безопасности Нового Света провозглашалось как раз невмешательство в его дела со стороны Европы.

Каподистрия уже 30 марта/11 апреля 1820 года составил для Александра I записку, где анализировал революционные угрозы, которым подвергаются различные страны – и Германия, и Франция, и даже Англия, не говоря уже об охваченной огнем Испании (и лишь Швейцария «являет собой картину счастливого спокойствия»). Для объяснения этого всплеска Каподистрия даже допускал гипотезу о «всеобщем заговоре революционеров» с целью «разрушить установления, основанные на принципах морали и религии и заменить их новыми, созданными в духе демократии или системы так называемых народных представительств». Но и без этой гипотезы причин хватало – ошибки правительств, которые «в целом по собственной вине уронили себя во мнении собственных народов, а потеря их престижа и причины этого неизбежно привели к появлению у низших классов общества тенденции требовать активного участия в законодательстве и в государственном управлении». Путь же к преодолению этого кризиса, по мнению Каподистрии, единственный – «оживление» братского христианского союза, придание ему действенного характера, что можно рассматривать как новую попытку русской дипломатии провести в жизнь концепцию коллективной безопасности через обязательства «всеобщего союза».

Александр I полностью разделял эту мысль – в одной из нот от 19 апреля/1 мая 1820 года, обращенной к главам английского, австрийского и прусского кабинетов, он четко проводил аналогию между победой союзников над Наполеоном, из которой родился Священный союз, и подавлением нынешних революционных сил: «Лишь союз способен ныне, как и при трудных обстоятельствах того времени, преградить путь распространению зла, восстановить порядок и обеспечить возврат к полному и длительному спокойствию».

Тем временем по примеру Испании революции с участием армии, которая требовала установить в стране конституционный режим, вспыхнули в Неаполитанском королевстве (1 июля) и в Португалии (24 августа). На середину осени 1820 года было намечено открытие нового конгресса Священного союза в австрийском городе Троппау в Моравии (современная Опава). Он продолжался с 20 октября по 20 декабря, а в январе 1821 года переехал в Лайбах (современная Любляна), поближе к границам Италии.

Перед началом переговоров в Троппау, 5/17 октября, Каподистрия писал Александру I, что конгресс должен продемонстрировать единство перед лицом революции – «этого врага всех народов и всех правительств». Договоры, заключенные в марте 1815 года во время второго пришествия Наполеона, теперь станут прецедентом, чтобы «выступить с оружием в руках против революции и стремиться победить ее, какова бы ни была страна, где революция уничтожает установленный всеобщим союзом порядок». При этом необходимо было учитывать мнение, что революции в Испании, Португалии и Неаполе стали возможными из-за слабости абсолютной власти, а потому в этих странах требовалось разумное применение либеральных принципов. Наконец, преодоление революционного кризиса должно послужить толчком к новому институциональному развитию «всеобщего союза» на принципах Акта 14/26 сентября 1815 года, а именно – принятию нового кодекса международного права, «который являлся бы подлинным воплощением заветов верховного законодателя всех христианских народов»[438]. Нельзя не отметить, насколько подобная идея опережала время, поскольку принятие международных кодексов, обязательных для исполнения всеми государствами, стало возможным только в XX веке.

Таким образом, на конгрессе в Троппау Александр I еще пытался демонстрировать верность либеральным в его понимании основам Священного союза и их религиозным обоснованиям в духе «всеобщего христианства». Но именно из них проистекала возможность вооруженной интервенции союзников на территорию любой европейской страны, где происходит революция или даже просто распространяется ее угроза. Это соглашение было оформлено как Троппауский протокол от 7/19 ноября 1820 года, названный историками одним из видных образцов «мировой реакции».

В преамбуле протокола, как и в предыдущих документах Священного союза, говорилось о движении к «царству правды и закона под покровом христианской нравственности и просвещенного управления», к «счастливому и мирному развитию цивилизации», но для этого сперва необходимо «предупредить дальнейшее развитие зла, угрожающего общественному строю». А затем обсуждалась проблема, явно не предусмотренная Актом Священного союза: как необходимо реагировать, если внутри одной из стран союза произошли революционные изменения? Что делать, если одна из «братских» монархий сдалась на милость революции – этому эсхатологическому врагу, снова и снова «возрождающемуся Наполеону»?

Троппауский протокол давал четкий ответ: 1) считать такое государство временно исключенным из союза; 2) не признавать при этом «совершенные путями незаконными» перемены в этом государстве; и, следовательно, 3) «употреблять для его возвращения в среду союза предварительно дружеские усилия, а затем принудительную силу, если употребление этой силы оказалось бы неизбежным». Подчеркнем, что последнее напрямую обусловлено в протоколе той угрозой безопасности другим странам, которая исходит от государства, где произошла революция[439].

С точки зрения Александра I «возвращение зла», о победе над которым он, казалось бы, раз и навсегда уже торжественно объявил всему миру в манифесте от 1 января 1816 года, означало, что необходимо возобновить «борьбу с возрожденным Наполеоном» во имя всеобщей безопасности и мира. Отличием, однако, от кампании 1815 года было то, что в роли противника теперь выступали уже не какая-то отдельная страна или народ – они лишь «заражались» революционными идеями, – а распространявшие эти идеи невидимые, но скоординированные между собой вездесущие заговорщики.

Декларации, принятые в Лайбахе в 1821 году, лишь продолжили эту линию. Контекстом для их появления стало разрастание революций в странах Южной Европы: вслед за Неаполем – на Сицилии, затем в Пьемонте в марте 1821 года и, наконец, в Греции в апреле – мае 1821 года. На конгрессе Священного союза в Вероне в декабре 1822 года все эти революции были осмыслены как единый процесс: «Проявление зла в столь различных пунктах и тот факт, что всюду оно принимает одинаковые формы, слишком ясно доказывает общее его происхождение»[440]. Тем самым в восприятии Александра I эти революции отрывались от своих конкретных социально-политических корней. «Зло» оказывалось предельно обезличенным и восходило не к кому иному, как к извечному «врагу Христа», Сатане. Поэтому и борьба с ним носила характер последней схватки со злом перед наступлением «царства вечного мира и справедливости».

Очень ярко об этом свидетельствует переписка Александра I с князем А. Н. Голицыным, перед которым царь продолжал раскрывать свои религиозные чувства в их неразрывном единстве с политическими принципами и делами. Царь подчеркивал: он противостоит «всеобщему заговору карбонариев, радикальных уравнителей и революционеров всех мастей», которые принадлежат к «антихристианским сектам», «исповедуют так называемую философию Вольтера и прочих» и мечтают ниспровергнуть «не правительства, а саму Религию Спасителя». И победить этот «мировой заговор» могут только монархи, которых «сам Господь поставил во главе народов» и которые не будут «склонять голову перед этой сатанинской властью, все время растущей и все больше открывающей свое истинное лицо» (написано в марте 1821 года в Лайбахе)[441]. Как видим, ощущение «Избранного», внушавшееся Александру баронессой Крюденер в 1815 году, никуда не ушло: он все так же считал своим долгом побеждать «мировое зло», хотя это ощущение – как в типичном «супергеройском кино» – насыщалось элементами трагедии, когда долг брал верх над личными устремлениями.

Практическими последствиями политики Священного союза стали вторжения австрийских войск в Неаполь и Пьемонт, где они сравнительно легко разбили революционные отряды, а также длительная и тяжелая кампания французских войск в Испании в 1823 году, завершившаяся массовыми репрессиями и казнями революционеров. Характерно, что каждый раз Александр I настойчиво предлагал использовать стотысячную русскую армию для подавления этих революций: лишь совместные усилия европейских дипломатов отговорили его в 1821 году от ввода русских войск в Италию.

Можно справедливо заключить, что Александр I поддался страху перед революцией и на этом умело сыграл Меттерних, так что внешнеполитическая позиция царя в первой половине 1820-х годов прежде всего была на руку австрийским интересам, зачастую очень сильно расходясь с выгодами самой России. Это очевидно на примере отношения Александра I к греческому восстанию – на конгрессе в Вероне французский дипломат и писатель Франсуа-Рене Шатобриан записал высказывание царя: «Ничто, казалось бы, не могло более быть в моих интересах, в интересах моего народа, в соответствии с мнением моей страны, чем религиозная война против Турции, но я заметил в волнениях в Пелопонессе признак революции и остался в стороне»[442].

При этом на конгрессе в Троппау вновь не хватило решающего шага для оформления «всеобщего союза» – принятия «гарантийного акта», в котором подписавшие его страны обязывались бы соблюдать как территориальные границы, так и «законный порядок во внутренних установлениях друг друга». Проект такого акта был утвержден Александром I 5/17 декабря 1820 года и представлен русской стороной своим союзникам, но решительно отвергнут Англией и Францией. Российский император видел, что его концепция Священного союза находится в кризисе, а пользоваться ею умеет только Меттерних для достижения собственных целей – усиления австрийского влияния в Италии. В Лайбахе, где было принято решение о быстрой военной интервенции союзников в Пьемонт, Александр I не мог не оценить, кого они должны поддерживать, какой монарх являлся ему «братом во Христе». Ведь возвращенный Венским конгрессом в Пьемонт король Виктор Эммануил I, против которого выступили революционеры, прославился тем, что страна после двадцати лет пребывания под управлением французов вернулась в прошлое: король не только восстановил все феодальные повинности и социальную иерархию, но даже велел построенные за это время школы и больницы закрыть, а новые дороги и мосты взорвать.

В свете объявлений о грядущих военных интервенциях Александр I больше не стремился к публичным изъявлениям мира, устраивая торжественные церковные службы. Характерно, что конгресс в Троппау, на котором было принято решение о посылке австрийских войск в Неаполь, завершился богослужением, но происходило оно строго в стенах придворной церкви, куда был не допущен народ; Александр I на нем даже не появился, а прусский король наблюдал службу с отдаленной кафедры «словно из театральной ложи»[443]. Какое бы то ни было указание на религиозное содержание Священного союза при этом отсутствовало. Теряли прежнее сплачивающее значение и общие воспоминания о победе над Наполеоном: весьма показательно, что очередная годовщина Лейпцигской битвы практически совпала с открытием конгресса в Троппау в 1820 году и конгресса в Вероне в 1822 году, однако ничего похожего на Аахенское празднование ни там, ни там больше не проводилось (а еще с 1819 года запрет на публичное празднование годовщины Лейпцигской битвы действовал по всей Германии после убийства Коцебу).

Но отдадим все-таки должное российскому императору – он одним из первых выступил во внешней политике с религиозным обоснованием идей «коллективной ответственности» за положение всей Европы. Эти идеи, столь отличавшиеся от эгоцентрической дипломатии великих держав, свойственной XVIII веку, продолжали жить и после смерти царя. Но тем не менее построение системы европейской безопасности, о которой так мечтал Александр I, не было им завершено; более того, его искреннее и притом либеральное желание сохранить мир привело к новым военным действиям и подавлению народных свобод.

И цель, и смысл внешней политики Александра I заключались в предотвращении навсегда конфликтов в Европе, что рассматривалось царем как абсолютная ценность, проистекающая из его понимания Божественного промысла в истории – даже если стремление к такой цели противоречило конкретным «сиюминутным» интересам отдельных стран, в том числе самой России. Это также в конечном счете обернулось против самого императора, который кроме абстрактных рассуждений не мог предъявить никаких конкретных плодов своей «победы над злом». Внутри России, которую он покидал на многие месяцы, бесплодность его усилий начинали высмеивать, что, в частности, весьма талантливо и остро выразилось в знаменитом «Ноэле» молодого Александра Сергеевича Пушкина. Александр I не только был представлен в этом стихотворении политиком, далеко оторванным от России:

Он в принципе не способен ни на какие конкретные меры и служит лишь источником «обещаний» – велеречивых текстов, выхолощенных от всякого смысла:

Такая явно несправедливая оценка тем не менее подводила своеобразный итог попытке объявления Александром I «новой эры» в мировой истории. «Дары волхвов» оказались здесь не приняты…