В Лондоне Александр I пробыл почти три недели, с 7 по 26 июня 1814 года. Царь приехал сюда вместе с королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом III и князем[377] Клеменсом фон Меттернихом как представителем императора Австрийского. Дипломатической целью их приезда было предварительное обсуждение с правившим в Англии с 1811 года принцем-регентом Георгом (с 1820 года – королем Георгом IV) различных вопросов европейской политики, которые окончательно должен был урегулировать конгресс в Вене.

Хотя Александр хотел уклониться от торжественной встречи, ему это не удалось. Уже 6 июня при приближении к Дувру царь увидел, что берега гавани запружены толпами народа. Каждый хотел если не пожать руку, то хотя бы дотронуться до победителей Наполеона (особенно досталось фельдмаршалу Блюхеру, которого понесли на руках, а потом с его разрешения отрезали на память по кусочку от его мундира). При въезде в сам Дувр Александр I обратился к встречающим его городским властям с краткой речью на английском языке, которым владел с детства, говоря о своем особом уважении к Англии. Въезд в столицу Великобритании российский император перенес на 4 часа утра и выбрал для него простую почтовую карету – к явному разочарованию лондонской публики, которая утром ждала пышной процессии.

Еще с начала апреля в Лондоне находилась великая княгиня Екатерина Павловна, и ее многочисленные письма подготовили Александра I к тому приему, который его ждал в английской столице. Она не раз писала, что Александра здесь называли освободителем мира, действовавшим бескорыстно, во благо всего человечества. «Здешняя нация умеет отделить вас от ваших успехов, приписывая вашим действиям самый благородный мотив». Также Екатерина Павловна подчеркивала, что Александра приятно поразит комфорт окружающей жизни – «дух благополучия, царящий во всем и вся, как и некоторые удобства в домах, о которых мы не имеем никакого представления». Но в то же время сестра императора, принятая при Английском королевском дворе, активно влияла на мнение Александра о его обитателях. Овдовев в конце 1812 года, она прекрасно понимала, что ее возможный второй брак будет предметом политических интриг, и категорически выступала против того, чтобы ее женихом оказался герцог Кларенс, адмирал английского флота и младший брат принца-регента (3-й сын короля Георга III, который в 1830 году станет королем Вильгельмом IV). Что касается самого правителя Англии, то принца-регента она в письмах к Александру называет «человеком явно изнуренным распутством и скорее отвратительным», общение с которым она едва может выдержать[378].

По предложению Екатерины Павловны Александр I поселился не в Сент-Джеймском дворце, где только давал торжественные приемы, а в особняке, где жила сестра – «отеле Палтни» (Pulteney) на углу Пикадилли и Болтон-стрит, прямо в историческом сердце Лондона, с прекрасным видом на его парки. Такое размещение позволяло царю жить более свободно и в удобное для него время гулять пешком по городу, хотя и здесь отбоя не было от зевак: перед особняком сходились толпы народа, а царь по несколько раз в день выходил на балкон, чтобы их приветствовать, получая овации в ответ.

Александр I в Лондоне, казалось, никуда не торопился и получал удовольствие от осмотра достопримечательностей: он побывал в Вестминстере, Тауэре, Гринвиче, на Королевской бирже и в Банке Англии. Екатерина Павловна, которая нанесла визит в этот банк первой, пишет, что высоким гостям там демонстрировали станки, на которых печатают английские бумажные деньги, и собственно казну – помещение, наполненное несчетными рядами слитков золота и серебра, а также мешками с монетами. Среди прочих экскурсий Александр I побывал и на скачках в Аскоте, где, как писали газеты, все смотрели только на него и его приближенных, позабыв о лошадях. Большой интерес царь проявил к английской армии и ее передовому в техническом отношении вооружению; он также посетил большой смотр Британского военного флота в Портсмуте и осматривал новые корабли на верфи в Вулидже. Среди пышных приемов, куда Александра I приглашали как главного гостя, выделялся устроенный городскими властями роскошный обед в лондонской ратуше на 470 персон: гости ели на посуде из чистого золота. На обеде присутствовало множество русских и прусских генералов, отличившихся в кампании против Наполеона, – но именно появление Александра I было встречено торжественной музыкой со словами: «Вот идет победоносный герой!»[379].

В то же время многочисленные церемониальные встречи в Сент-Джеймском дворце, на которых должен был присутствовать император, утомляли его. Близкое общение с принцем-регентом у него не складывалось, а того явно раздражало, что, следуя советам сестры и своим собственным политическим предпочтениям, Александр I встречается с лидерами оппозиции – либеральной партии вигов. Один из них, Томас Эрскин 1-й барон Эрскин (являвшийся лордом-канцлером в 1806–1807 годах в «правительстве всех талантов»), приходился давним приятелем Лагарпу. Вместе они некогда обсуждали надежды на реформы, связанные с российским императором, – а в июне 1814 года Александр I сам при встрече немедленно вручил Эрскину новое письмо от Лагарпа, назвав это «своей рекомендацией». Другим британским либеральным политиком, привлекшим внимание царя, был Чарльз Грей 2-й граф Грей (будущий английский премьер-министр в 1830–1834 годах) – горячий защитник конституционных принципов британской монархии, что поставило его с 1807 года в резкую оппозицию к королю, а затем к принцу-регенту. В разговоре с Греем Александра I заинтересовал политический опыт оппозиции в Великобритании, и царь попросил подготовить для него записку «о создании оппозиции в России». Грей был очень удивлен и даже обратился за разъяснениями относительно намерений царя к Меттерниху, из мемуаров которого и почерпнута эта история. Мысль, которую лорд Грей хотел передать Александру I, была очень простой: если в России возникнет парламент, в нем неминуемо будет и оппозиция[380].

Политические познания Александра I обогатились и разговором в Лондоне с Иеремией Бентамом, виднейшим английским философом-моралистом, родоначальником ряда либеральных этических теорий, исходящих из приоритета интересов личности над государственными. Не остались без внимания царя и новейшие открытия англичан в области педагогики: Александр I посетил так называемые «школы взаимного обучения», где старшие ученики помогали учителю за короткое время обучать множество младших учеников. Эта педагогическая система, названная Ланкастерской (по фамилии одного из ее разработчиков), очень быстро распространялась в это время в начальных школах Европы и Северной Америки, и Александр I был готов оказать покровительство появлению подобных школ и в России (позже в Англию отправили несколько русских студентов для обучения таким методам преподавания).

Атмосферу ученых и политических встреч Александра I в Англии хорошо обобщает следующий анекдот: во время посещения царем Оксфордского университета его канцлер, лорд Уильям Гренвиль, бывший премьер-министр либерального «правительства всех талантов», преподнес Александру почетный диплом доктора прав. «Как мне принять диплом? Ведь я не держал диспута?» – с улыбкой произнес царь, на что последовал ответ: «Государь, вы выдержали такой диспут против утеснителя народов, какого не выдержал ни один доктор прав во всем свете»[381].

Но помимо таких встреч Александр I находил время и для выражения своих религиозных чувств и настроений: он посетил торжественную службу в соборе Св. Павла, на которой собрались дети – воспитанники приходских школ, и был глубоко тронут плодами частной церковной благотворительности. Встречался он также и с основателями первого в Европе Библейского общества, и даже с членами общины квакеров.

В целом, после посещения Англии Александр I вынес оттуда представление о «процветании и благополучии страны», основанной на разумной общественной организации, в которой на всех уровнях (так ему казалось) не было контрастов, связанных и угнетением или подавлением прав личности: по заверениям английских газет, царь был в восторге даже от опрятного внешнего вида людей низших сословий.

Из Англии царь вернулся на континент, проехав территории, еще недавно входившие в состав Французской империи, а теперь ждавшие нового государственного переустройства, – Бельгию и Голландию. И эти земли принимали его как освободителя. Особенно радостный прием был оказан царю в Антверпене, Гааге и Амстердаме. Появления Александра I на городских улицах или в общественных местах (театрах, музеях и др.) народ встречал бурей рукоплесканий в честь человека, «возвратившего покой и счастье истерзанной Европе». Чтобы выгадать для себя немного спокойного времяпровождения, Александр отправлялся на осмотр достопримечательностей очень рано и на вопрос одного из местных жителей, почему он так рано встает, ответил, что купил эту привычку в военное время и притом очень дорогой ценой. Как видим, собрание анекдотов об Александре I продолжало пополняться и за пределами Парижа! А в Саардаме его окружила память о великом прапрадеде: Александр посетил верфь, на которой плотником работал Петр I, и дом, где он жил. Сопоставление трудов и дел двух российских правителей напрашивалось само собой. При въезде в город царя встретили две надписи: «Александру Миротворцу – радостный Саардам» и «От Петра Великого – честь, от Александра Благословенного – мир»[382].

Новый правитель Голландии, сын последнего штатгальтера Нидерландов (правящая должность до революции) принц Виллем Оранский также считал, что он целиком обязан Александру I своим возвращением на трон. В традиционной резиденции Оранских на окраине Гааги, Хёйс-тен-Бос (в переводе с голландского – «Домик в лесу»), в честь Александра I 1–2 июля 1814 года был устроен роскошный праздник и бал, и именно на этом балу, где царь постоянно общался с 21-летним голландским наследным принцем (будущим королем Виллемом II), у Александра, по всей видимости, родился план сделать Нидерланды своим близким союзником, выведя из-под английского влияния. Для этого не без участия царя и великой княгини Екатерины Павловны была разорвана помолвка наследного принца с английской принцессой Шарлоттой (племянницей принца-регента), а новой невестой принца в 1816 году стала самая младшая сестра Александра, великая княжна Анна Павловна[383].

Из Голландии Александр I выехал в Кёльн, откуда дальше отправился вверх по Рейну до Великого герцогства Баден – родины его жены. Здесь в красивом барочном дворце Брухзаль, принадлежавшем вдове наследного принца Баденского Амалии, теще Александра I, он провел еще неделю в первой половине июля 1814 года. Для него это был чистый отдых в родственном кругу – но одновременно Брухзальский дворец в те дни превратился в средоточие разного рода идей, проектов и переговоров вокруг Александра I, которому спешили продемонстрировать свое рвение различные политические деятели из немецких земель и не только. Так, со своими проектами переустройства Германии к Александру сюда прибыл барон Штейн. Но произошла и, быть может, даже более важная встреча с человеком, произведениями которого зачитывались, хоть и не без трепета, многие в Германии и за ее пределами – это был Иоганн Генрих Юнг-Штиллинг.

Литературные произведения этого немецкого университетского профессора были исполнены таинственных ритуалов и аллегорий, воплощая в словесных образах духовные искания различных мистических обществ конца XVIII века (масонов, розенкрейцеров, иллюминатов) и воспринимаясь как пророческие. Книги Юнга-Штиллинга были широко распространены в России, в переводах русских масонов (в первую очередь А. Ф. Лабзина). Их автору удалось полностью отбросить рациональный дух эпохи Просвещения, чтобы направить внимание читателей к поискам чудесного, духовных смыслов и даже проявлений «царства духов» в окружающей жизни. Юнг-Штиллинг предлагал погрузиться во внутренний мир собственной души и только там искать и обрести истину Царствия Небесного. В конечном счете он выступил одним из тех «провидцев», кто провозглашал скорое второе пришествие Христа, когда в час великого испытания лишатся смысла все конфессиональные разделения и только «горячая любовь к Богу, подобная небесному огню, сольет всех в одно вечное единство». И если некоторые из правителей немецких государств запрещали у себя книги Юнга-Штиллинга, то другим они нравились, благодаря чему престарелый мистик на склоне лет нашел постоянный приют при Баденском дворе. Именно так он оказался в Брухзале среди тех, кто приветствовал там Александра I.

В момент встречи с российским императором Юнгу-Штиллингу было уже 74 года. Содержание беседы, состоявшейся между ними, можно восстановить лишь с трудом, по сохранившимся отдельным упоминаниям. Так, известно, что Александр I сам захотел пообщаться с мистиком наедине, встретив того накануне на общем приеме. Их разговор носил долгий и сердечный характер (в частности, вследствие этого разговора те из сочинений Штиллинга, над которыми в России довлел запрет цензуры, были разрешены к печати). Сам писатель-мистик после этого разговора оставил в своей записной книге большое рассуждение о значении нынешних событий для всего христианского мира, когда

вокруг Александра собираются все народы Европы. Могущественный государь мира католического и первый властитель мира протестантского вступают в братский союз с Александром, представителем мира православного. Пред их соединенными силами рушится владычество Наполеона, царство нечестия, злобы, неверия. Их торжество есть вместе с тем и торжество истинной веры. Чей образ должен стоять перед глазами каждого христианина, как не образ Александра Освободителя, но должен он стоять как образ божественной любви и божественного сострадания.

И, наконец, возможно, что среди «пророчеств» о приближении Царствия Небесного, которые оставил Юнг-Штиллинг Александру I, было и предсказание о новой, последней войне, которая грозит Европе и в случае счастливого исхода которой может наступить вечный мир, дарованный Господом[384].

В развитии своей религиозности Александр I шел от благодарности Богу за оказанные победы к осознанию себя инструментом, выполняющим волю Божественного провидения (как это было в битве при Кульме). Но именно в разговоре с Юнгом-Штиллингом – если доверять тем косвенным источникам, на основании которых о нем можно судить – для императора впервые прозвучала мысль об апокалиптическом измерении победы над Наполеоном и об осознании происходящего в масштабе всего христианского мира. Это были важные идеи, которые, вдобавок к уже существовавшим до этого в сознании Александра, будут положены им в основание Священного союза. И неудивительно, что составлению и редактированию Акта Священного союза в 1815 году будет непосредственно предшествовать изучение Александром книг Юнга-Штиллинга.

Впрочем, в Брухзале присутствовал и человек, влияние которого на Александра I носило ровно противоположный характер, – рационалист до мозга костей, старый царский наставник Лагарп. Формально он привез из Парижа известие о брачном проекте, инициированном Французским двором, – связать семейными узами Анну Павловну и племянника Людовика XVIII, Шарля Фердинанда д'Артуа герцога Беррийского, с целью укрепить русско-французские отношения (но Александр, как видим, к тому времени уже сделал за свою сестру выбор в пользу Голландии). В действительности же швейцарец наслаждался поводом провести еще несколько дней подле царя, в беседах с ним. Александр I поделился впечатлениями от процветающего состояния Англии, много хвалил разумную организацию управления Голландии и мудрое поведение ее нового правителя[385]. Среди европейской знати, наполнявшей залы дворца, Лагарп, хотя и облеченный в голубую Андреевскую ленту, разительно отличался своими простыми манерами и искренним разговором. Для него это была одна из последних возможностей спокойно пообщаться со своим учеником – последующие тревожные события вскоре этому воспрепятствуют.

С 13/25 июля по 1/13 сентября 1814 года Александр I побывал в Петербурге, куда вернулся после более чем полуторагодового отсутствия. Вдоволь вкусив народных почестей в Европе, царь отказался от пышной встречи в своей столице (уже подготовленные триумфальные арки и иллюминации по его приказу были разобраны), ограничившись лишь торжественным молебном в Казанском соборе, состоявшимся на второй день после его прибытия. Но вид императора был далек от торжествующего. Он понимал, что если в Европе с помощью его усилий теперь начинается новая жизнь, свободная от прежнего угнетения со стороны завоевателя, то в России это угнетение никуда не делось – крепостное право со всеми его язвами существует по-прежнему и он пока ни на шаг не продвинулся к его отмене, больше того: значительная часть страны разорена, потери частных лиц в одной лишь Московской губернии простирались до 270 млн рублей, опустошение западных губерний сказывалось на их количестве населения, отток которого составлял многие десятки тысяч человек. Люди ждали от императора неотложной помощи в решении своих проблем. И это при том, что многие местные и центральные власти во время длительного отсутствия Александра I бездействовали, надеясь, что все проблемы решатся сами собой, или, того хуже, занимались самоуправством, как это было свойственно, например, московскому генерал-губернатору графу Ф. В. Ростопчину. Александр, правда, сделал несколько важных перестановок: в частности, сместил того же Ростопчина, уволил, наконец, в отставку фактически отошедшего от дел канцлера графа Н. П. Румянцева, поручив доклады по иностранным делам статс-секретарю графу К. В. Нессельроде, а на место хворавшего государственного секретаря А. С. Шишкова назначил старшего делопроизводителя Государственного совета Алексея Николаевича Оленина. Но Шишков в последнем подготовленном им манифесте от 30 августа 1814 года в высшей степени характерно дал Александру понять, что одержанная победа воспринимается значительной частью дворянства как торжество существующих в России общественных устоев, то есть крепостничества.

Целью манифеста 30 августа являлось объявить от имени царя благодарность и милости всем сословиям народа Российской империи. Манифест перечислял награды для армии, дворянства, купечества, духовенства: например, последнему – специально учреждаемый наперсный крест в память 1812 года, а купцам – внеочередные представления к памятным медалям на ленте ордена Св. Анны и т. д. Что же касается крестьянства, то первоначальный текст, предложенный Шишковым, содержал полную апологию отношений помещиков и крестьян, чему царь объявлял свое полное благоволение, ибо их связь «на обоюдной пользе основана» и «русским нравам и добродетелям свойственна».

Александр I был возмущен такой характеристикой крепостного права. Но при этом он вычеркнул из текста лишь выражение об «обоюдной пользе» связей помещиков и крестьян, оставив то, что крепостничество зиждется на «русских нравах и добродетелях». К тому же этот параграф манифеста усилиями Шишкова содержал и другие строки, которые император оставил без внимания и допустил к публикации, а они по сути были унизительными в отношении тех, кто на своих плечах, собственным тяжким трудом, в армии или в поле, вынес все тяготы войны. Да, крестьяне освобождались от рекрутских наборов, но только в текущем году (а на будущий год такое освобождение обозначалось как «уповательное», то есть не гарантировалось), при этом от имени царя звучал призыв «умножать прилежание свое к сельским трудам и ремесленным промыслам и тем исправлять нанесенные неприятелем разорения»; вместо же наград, которыми наделялись все остальные сословия, звучала ставшая знаменитой формулировка: «Крестьяне, верный НАШ народ, да получит мзду свою от Бога».

Подчеркнем, что эти слова манифеста не отражали взглядов Александра I, но он ничего не сделал, чтобы их изменить, и вычеркнул лишь наиболее вопиющие строки. Манифест даже содержал намек на учреждение военных поселений, которые вскоре продемонстрируют новые грани крепостных жестокостей, а тот, кто будет их насаждать, граф А. А. Аракчеев, в эти дни вернулся в Петербург и получал от императора все больше поручений, касавшихся не только военных, но и иных государственных дел.

Итак, вместо того, чтобы тщательно изучить положение, в котором находилась страна, принять неотложные меры и наметить возможные перспективы дальнейших реформ, Александр I за пять проведенных в России недель лишь выбрал таких людей, как Аракчеев, которым можно перепоручить текущие дела, и направился обратно в Европу. Складывается даже впечатление, что его пребывание в Петербурге было не долгожданным возвращением домой, а лишь короткой остановкой на пути из Лондона в Вену. Там его ждет международный конгресс, и царь спешит лично участвовать в переустройстве мира, поскольку у него есть собственные представления об этом, которые он хочет воплотить в жизнь, – и это для него важнее, чем тяжелая и неблагодарная работа по управлению Российской империей.

В сентябре 1814 года в Вене приступил к работе конгресс, целью которого было определить послевоенную организацию Европы. Точнее, начались заседания отдельных его комитетов, поскольку официальное открытие конгресса все время откладывалось. Первоначально все переговоры планировали уложить в шесть недель, но в итоге они растянулись на 9 месяцев. Негласным девизом конгресса была Реставрация, то есть восстановление порядка в отношениях между государствами после двух десятилетий войн и революций. Однако Реставрация не означала возвращение к прежним порядкам – Старому режиму, поскольку это попросту было невозможно. По сути, в Вене строится новая Европа, которую все стороны видели процветающей и мирной, то есть такой, в которой вероятность новых крупных военных конфликтов была бы сведена к минимуму. После долгой войны хотелось прочного мира. И еще отдыха, поэтому Венский конгресс – это не только переговоры, но также, а может быть, в первую очередь нескончаемый праздник, где развлекались и веселились все его участники.

А их было много. В Вене одновременно присутствовали два императора, четыре короля (Пруссии, Дании, Баварии, Вюртемберга), два наследных принца и более двухсот князей различных государств. Такой необыкновенный съезд сильных мира сего сопровождался сборищем вокруг них не только дипломатов и политиков самых разных мастей, но и купцов, банкиров, журналистов, писателей, поэтов, артистов, художников, композиторов, а помимо них в круг гостей проникали, желая «ловить рыбку в мутной воде», различные авантюристы и мошенники, и за всеми ними тщательно приглядывала австрийская полиция, имевшая своих агентов и информаторов также на разных уровнях конгресса. Общее количество съехавшихся гостей превышало 100 тыс., а ведь в самой Вене – третьем после Парижа и Лондона городе Западной Европы – до конгресса было около 240 тыс. жителей (какое раздолье для местной торговли, и во сколько же раз выросли цены, в особенности на жилье!). При этом официальное количество дипломатов, аккредитованных на конгресс, составляло лишь 500 человек. Самой большой была делегация из России – 53 дипломата, на втором месте располагалась прусская делегация – 46, затем английская – 25, а Францию на конгрессе представляла сравнительно небольшая делегация из 15 дипломатов[386].

Александр I прибыл на конгресс вместе с королем Пруссии 13/25 сентября 1814 года. Жителей об этом рано утром известили пушечные залпы. Австрийский император Франц I встретил монархов на окраине города, у Таборова моста через Дунай, и затем три монарха бок о бок во главе огромной пышной процессии под ликующие крики горожан торжественно въехали в Вену. Через узкие средневековые улочки кавалькада пересекла весь город и достигла Хофбурга – некогда оборонительного укрепления вблизи городской стены, с XVI века превращенного в роскошную резиденцию императорской династии Габсбургов. Одна из частей Хофбурга представляла собой небольшой отдельный замок, Амалиенбург, перестроенный на дворцовый лад. Именно здесь, на самом парадном, 3-м этаже, в покоях, декорированных в золотистых и белых тонах в стиле барокко, и разместился Александр I. Его резиденция выходила одной из сторон на Балльхаусплац – знаменитую до сих пор площадь австрийской столицы, где стояло здание Государственной канцелярии (то есть Министерства иностранных дел) и проходили основные дипломатические совещания. Иначе говоря, Александр I в буквальном смысле находился «ближе всех» к принятию ключевых решений конгресса.

Другие монархи также получили в свое распоряжение различные части дворца Хофбург. Например, в соседнем с Александром крыле жил «добрый папаша Макс» – король Баварии Максимилиан I Иосиф, благодаря которому в 1810 году зародился народный праздник Октоберфест. Непосредственно под Александром, на 2-м этаже Амалиенбурга, поместился великодушный великан, толстяк и обжора, король Фридрих I Вюртембергский – на нем не застегивался ни один мундир, а его вес не выдерживали лошади, но тем не менее именно он смог сохранить за Вюртембергом статус королевства и даровал ему во время конгресса представительную конституцию,

Иногда монархи-соседи жаловались, что им во дворце уделяют недостаточно внимания и почестей по сравнению с русским царем. Впрочем, сам Александр I, как всегда, старался как только возможно от этих почестей уклониться – и это у него вполне получалось. Покидая Хофбург через различные непарадные выходы, Александр тут же оказывался на оживленных торговых улицах Вены – Корнмаркт (бывший рынок зерна) и Грабен с многочисленными кафе и трактирами, куда царь мог зайти в одиночку, заказать себе пива и даже, к удивлению венцев, расплатиться за себя, оставив чаевые. Царя, конечно, легко узнавали, и возле него часто возникала толпа, чтобы, как писали газеты, «принять приветствие от красивого приветливого господина». Желая оторваться от следовавших за ним венцев, Александр иногда начинал удваивать шаги, но его поклонники делали то же самое: согласно заметке в одном из ноябрьских номеров газеты Allgemeine Zeitung царь однажды, шутки ради, прошел через весь город, все время ускоряя темп, но так и не отделался от «погони», сказав: «Сегодня я хотел утомить венцев, но они утомили меня». Совершал Александр и совместные прогулки: чаще всего вечерами на улицах города его видели под руки с сестрами, Марией Павловной и Екатериной Павловной, а несколько раз даже – с принцем Евгением де Богарне.

Александр I бывал постоянным гостем на многих венских балах и иных публичных развлечениях. За исключением Великого поста, предполагавшего в католическом городе спокойное и сосредоточенное уединение, месяцы проведения конгресса были наполнены чередой праздников: торжественные обеды, концерты во дворце или других больших княжеских залах, театральные спектакли, маскарады, карусели – конные состязания, в которых участники подражали средневековым рыцарям, охоты, парады, гулянья в парках и за городом, по вечерам освещаемые яркими гирляндами огней и всполохами фейерверков. Роскошные салоны австрийской аристократии отворили свои двери: гости регулярно, по дням недели, съезжались во дворцы Лихтенбергов, Фюрстебергов, Зичи, Эстергази, Сечени и др. По понедельникам устраивал свои богатые балы князь Меттерних, на них блистала вся венская знать и коронованные особы. Званые вечера также проходили у посланников иностранных держав и у тех заграничных фамилий, которые пользовались в своей стране большим авторитетом: например, поляки часто собирались у престарелой княгини Изабеллы Любомирской, тетки князя Адама Чарторыйского.

Вместо торжественного открытия заседаний конгресса 2 октября 1814 года в самом большом помещении дворца Хофбург – Редутензале – состоялся бал-маскарад с последующим угощением, где присутствовало не менее десяти тысяч гостей (говорили, что значительная часть из них пришла по поддельным билетам, продававшимся любым зевакам, желавшим вблизи взглянуть на королей). От сияния 8 тыс. свечей «слепило глаза и кружилась голова». Комнаты были украшены живыми цветами, принесенными из императорских оранжерей. Среди накрытых яств лежали сотни окороков и куропаток, туши кабанов «средних размеров», жареные голуби, фазаны, зайцы, маринованные и соленые языки, испанский овощной суп, немыслимое количество пирожных (миндальных, бисквитных, печенья, кексов с фисташками, слоеных тортов и др.), не говоря уже о разнообразных напитках, в числе которых, кроме вина из императорских погребов, подавались сотни литров лимонада, миндального молока и горячего шоколада[387]. Венский конгресс во многом стал временем рождения современной кухни: многие подававшиеся там блюда, изготовленные венскими и приезжими поварами, были оценены так высоко, что распространились затем по всей Европе. Так произошло, например, с некоторыми сортами сыра, известность которых раньше не выходила за пределы своего региона. Согласно преданию, на обеде в венском дворце Кауница, где во время конгресса поселился Талейран, на столе были представлены сыры горгонцола, эдам, стилтон и др., но когда гости начали обсуждать их достоинства, хозяин молчал. И лишь когда на стол подали только что привезенный из Парижа по его запросу сыр бри, Талейран сказал: «Вот теперь можно смело выбирать сыр, не боясь ошибиться». Другим не менее известным высказыванием, приписываемым Талейрану, было следующее: когда из Парижа спросили, могут ли как-то укрепить французскую делегацию, он ответил: «Дипломатов больше не надо, пришлите поваров!» (или в другом варианте: «Пришлите кастрюли!»).

Особенным блеском отличались праздники у бывшего русского посла, 62-летнего графа Андрея Кирилловича Разумовского. Официально он вышел в отставку еще после Тильзитского мира, но продолжал жить в Вене в прекрасном дворце с большим садом, возведенном для него в предместье за городскими воротами. На конгрессе его назначили формально главой русской делегации. В саду дворца Разумовского 19 октября, в честь годовщины битвы под Лейпцигом, Александр I дал официальный обед на 300 персон. Столы были украшены трофеями, которые напоминали о победах, одержанных в 1813–1814 годах. Российский император поднял первый тост за сидевших здесь же за столом императора Австрийского и короля Прусского, второй тост – за князя Шварценберга, а третий – за армии союзников; английский же посланник от имени своего короля пожелал «согласия и счастливой звезды, которая позволила бы завершить дело по установлению мира»[388].

А накануне, 18 октября, центром праздника мира стал парк Пратер – огромная роща, вытянувшаяся вдоль берега Дуная. Сейчас он известен всем посетителям Вены своим огромным колесом обозрения и захватывающими дух аттракционами, но массовые развлечения и гулянья там также восходят ко временам Венского конгресса. Участники добирались туда через временный мост над Дунайским каналом, перила которого были собраны из мушкетов, захваченных у наполеоновской армии. На месте, предназначенном для открытия праздника, был воздвигнут огромный «шатер мира», украшенный боевыми знаменами и трофеями; здесь же был установлен и алтарь, на котором в присутствии трех монархов совершили благодарственную мессу. Состоялся военный парад, после чего были накрыты столы для героев войны, вернувшихся из походов, – тысячи солдат угощались там вперемежку с городскими жителями и иностранцами, а в центральном павильоне находились монархи, и Александр I пил за здоровье народа и воинства Австрии, вызвав восторг у присутствующих.

В тот же день вечером царь уже танцевал на «балу мира» в летней резиденции князя Меттерниха под Веной, где дамы были одеты в платья голубых и белых цветов, некоторые в венках из оливковых ветвей или дубовых листьев, символизирующих мир. Стоимость их бриллиантовых украшений не поддавалась счету и по скромным оценкам достигала 30 млн франков. Иллюминация праздника (включая только что изобретенные бенгальские огни), музыка, запущенный в небо воздушный шар, вечерний фейерверк – все это позволяло современникам заключить, что Меттерних перещеголял в организации праздников даже Наполеона[389]. Еще один замечательный бал-маскарад у Меттерниха состоялся в начале ноября, где все дамы должны были изображать селянок своей страны, и Мария Павловна в письме к матери радовалась, что предстанет там в русском наряде.

Обилие светских красавиц – это еще одна яркая черта Венского конгресса. Александру I приписывали увлечения и романы едва ли не с десятком из них (справедливо или нет, мы обсудим позже). Его знакомства с дамами происходили на балах или в аристократических салонах. Современники отмечали, как много царь танцевал в Вене, бывая даже на детских балах. Как правило, танцы длились всю ночь до 5 утра, и с момента приезда на конгресс до начала декабря, то есть за два с половиной месяца, Александр посетил их более тридцати раз.

Конечно, праздничная культура Венского конгресса важна не только сама по себе, но и по ее последствиям. Так, конгресс значительно способствовал общемировому признанию музыки венской классики. Событием огромного значения стал концерт музыки Людвига ван Бетховена в Редутензале, на котором среди прочих произведений исполнялась и его Седьмая симфония с гениальным Allegretto. Почти совсем оглохший композитор все же пытался дирижировать оркестром, «то припадая к земле в тихих местах, то подпрыгивая в громких» (так писали газеты, забывая о том, что в действительности для управления оркестром был назначен специальный помощник). Главным покровителем Бетховена в Вене выступал граф Разумовский. Большим признанием на конгрессе пользовалась сочиненная им за год до того симфоническая увертюра «Победа Веллингтона», полная боевых мотивов, а также патриотическая кантата «Славное мгновение» (Der glorreiche Augenblick). Один из полонезов, написанных во время конгресса, Бетховен посвятил российской императрице Елизавете Алексеевне. Его вообще можно было бы считать «официальным композитором» Венского конгресса, если бы за музыкальное наполнение придворных праздников и концертов не отвечал другой знаменитый венский композитор – Антонио Сальери, которого как раз в это время настигла ничем не заслуженная дурная слава отравителя Моцарта.

На Рождество 1814 года в Вене впервые начали наряжать рождественские елки, украшенные фонариками со свечами, – обычай пришел из протестантской Пруссии, они так и назывались: «елки по-берлински». И, конечно, все мы знаем, что именно благодаря конгрессу в Европе распространился Венский вальс – по своему происхождению сельский танец, пришедший из городских предместий, причем изначально считалось, что он нарушает законы приличия из-за того, что дама и кавалер в течение всего танца образуют пару (а не перестраиваются в разнообразных фигурах, как было характерно для танцев XVIII века).

Чрезвычайно яркий, хотя и трагичный аккорд в праздничной культуре Вены поставил бал во дворце у графа Разумовского, посвященный Новому году. В ночь на 31 декабря около 700 гостей праздника стали свидетелями, как его дворец вспыхнул, а затем сгорел дотла. Топили так сильно, что в одном из помещений дворца чугунная труба прогорела насквозь, огонь перекинулся на перекрытия, после чего здание уже было не спасти. Из окон вниз, прямо на таявший от жара снег, выкидывали собранные Разумовским в течение всей жизни шедевры живописи, уникальные книги, вазы, столовое серебро, драгоценные часы. Посмотреть, как горит дворец Разумовского, приехал даже император Франц I. В конечном счете наблюдать грандиозный пожар тоже было уникальным развлечением в череде других, от которых Вена уже начала уставать. 80-летнему принцу Шарлю-Жозефу де Линю, представителю княжеского рода Священной Римской империи, австрийскому фельдмаршалу и знаменитому острослову, приписывали грустную шутку: «На конгрессе уже было все, что только можно себе вообразить, недостает лишь похорон по высшему чину империи; но не беспокойтесь, я постараюсь вам доставить это зрелище». И действительно, принц скончался в декабре 1814 года, дав участникам конгресса возможность наблюдать и пышную погребальную процессию.

Распорядок монархов Венского конгресса в сатирическом виде обобщала известная эпиграмма:

А ведь и правда, может возникнуть впечатление, что желание отдыхать и праздновать – столь естественное после двух десятилетий Наполеоновских войн – полностью вытесняло у деятелей конгресса те задачи, ради которых они собрались. Это, конечно, не так: на самом деле балы и обеды предоставляли собой очень даже подходящее место для дипломатических встреч и разговоров, тем более что в работе конгресса принимали участие не только официальные дипломаты, включенные в состав его комитетов, но и множество «лоббистов» с более или менее официальными полномочиями, однако не допущенных до переговоров в здании австрийской Государственной канцелярии. Они делились между собой информацией и старались влиять на переговорную политику именно во время публичных мероприятий. В это число входил, например, наш старый знакомый Лагарп, который заявлял, что представляет на конгрессе интересы новых швейцарских кантонов, Во и Ааргау, – неформально же он был весьма заметной фигурой венских салонов, и многие стремились с ним общаться, подозревая, что он пользуется большим влиянием на Александра I.

И тем не менее за нескончаемой чередой праздников не было даже намека на окончание переговоров. Лучше всего это передает блестящая острота принца де Линя: «Конгресс не идет, он танцует» (Le Congrès ne marche pas, il danse). А это означало, что праздничная культура была лишь парадным лоском, за которым скрывались серьезные трудности в работе конгресса. Император Александр I имел к ним самое прямое отношение. Поэтому пора – во многом забыв о блестящей картине, нарисованной на предыдущих страницах и представлявшей собой лишь внешнюю оболочку сложных процессов, происходивших в Вене, – обратиться к выяснению подлинной роли, которую Александр играл на конгрессе и которую конгресс сыграл в его жизни.

У историков существуют, как минимум, две полярные точки зрения. Согласно первой, опирающейся преимущественно на источники с русской стороны, Александр I был единственным из правителей, который искренне и деятельно стремился к долговечному миру, и, не доверяя дипломатам, склонным к политическим интригам, сам участвовал в решении ключевых вопросов ради достижения своей цели. Очень характерна цитата, принадлежащая флигель-адъютанту царя, А. И. Михайловскому-Данилевскому, который на конгрессе был свидетелем его ежедневных трудов:

Невзирая на великое количество чиновников российского дипломатического корпуса, находившихся в Вене, Государь сам занимается беспрестанно делами, относящимися до конгресса. В затруднительных случаях, где полномочные Государя встречали противоречия, он лично вел переговоры не только с монархами, но и с министрами их, которые проводили с ним наедине в кабинете по несколько часов в жарких спорах. […] Сверх того, изо всех монархов, находившихся в Вене, один Государь только сочинял сам дипломатические ноты о важных предметах, о которых совещались на конгрессе[390].

Согласно другой точке зрения, основанием для которой служат иностранные мемуары, а также ряд писем высокопоставленных политиков Австрии, Пруссии, Англии и Франции, на Венском конгрессе в высшей степени проявились такие качества царя, как тщеславие и властолюбие. Он стремился к расширению собственных владений и к закреплению своей ведущей роли в Европе, которую впервые ощутил в Париже за полгода до начала конгресса. Его агрессивная и абсолютно лишенная правовых оснований позиция мешала державам прийти к согласию, царь вмешивался во все вопросы, отказывался идти на компромиссы, возбуждал ссоры и взаимные обиды. Если бы не он, конгресс давно бы уже завершился в первоначально отведенное время – основные усилия участников были потрачены на то, чтобы сломать упрямство царя и не позволить ему распространить свое влияние по всей Европе.

Однако противоречие между этими точками зрения только кажущееся. Обе отражают восприятие действий Александра I во время конгресса, только одна – с позитивной, а другая – с негативной оценкой. А чтобы понять внутреннюю логику этих действий, нужно привлечь ряд соображений, которые обычно ускользают от внимания.

Прежде всего, еще в процессе обучения у Александра могла возникнуть нелюбовь к дипломатам и их собраниям. По крайней мере Лагарп подробно разбирал с юным великим князем итоги Тридцатилетней войны и ее заключительного Вестфальского мирного конгресса 1645–1648 годов, на котором договоры впервые в истории Европы обсуждались и подписывались не правителями или военачальниками, а профессиональными дипломатами. А в период Наполеоновских войн Лагарп по поводу различных переговоров неоднократно повторял в своих письмах к Александру I фразу, якобы сказанную шведским риксканцлером графом Акселем Оксеншерной, который отправлял сына на Вестфальский конгресс: «Ступай, увидишь, кто людьми управляет». Лагарп хотел тем самым подчеркнуть чрезмерное могущество дипломатии в современном мире, несоразмерное нравственным достоинствам отдельных ее представителей, и вытекающие отсюда неизбежные злоупотребления. Вероятно, Александр I хорошо усвоил эту мысль. Еще на первом балу у князя Меттерниха, где царь присутствовал, он сказал (по сведениям венской тайной полиции, которым можно доверять), что все было великолепно, но жаль только, что там находились дипломаты, ибо он «не терпит все неискреннее»[391].

Именно поэтому, хотя в российскую делегацию на конгрессе входили два русских посла в Вене – бывший (граф А. К. Разумовский) и нынешний (граф Г.О. фон Штакельберг), а также граф К. В. Нессельроде, граф И. А. Каподистрия, К. О. Поццо ди Борго и другие, среди них не было никого с опытом ведения длительных и сложных переговоров. Но царю и не требовался искусный специалист, да еще (не дай Бог!) с собственной внешнеполитической системой в голове, потому что основные решения царь брал лично на себя, как об этом свидетельствует не только Михайловский-Данилевский, но и многие документы российского ведомства иностранных дел. Для сравнения: прусскую делегацию возглавляли князь Карл Август фон Гарденберг и барон Вильгельм фон Гумбольдт, оба к тому моменту уже состоялись как выдающиеся государственные деятели (а Гумбольдт – еще и как философ и ученый-лингвист), которые явно чувствовали себя «в разных лигах» с российскими участниками конгресса, но при этом негативно относились к прямому вмешательству Александра в дипломатические дела, что отражалось в их дневниках и письмах.

Царь, впрочем, и не настраивался на долгие переговоры. Он неоднократно говорил жителям Вены, которые жаловались ему на резко взлетевшие цены, что обещает поскорее закончить все и уехать. Записка, которую Александр I составил для себя в августе 1814 года, собираясь на конгресс, четко обозначала границы его политических пожеланий. Для себя он хотел получить герцогство Варшавское (в крайнем случае уступив Пруссии Познань и часть так называемой Великой Польши с Торунем и границей по реке Просна). Пруссия, территорией которой герцогство Варшавское было до Наполеоновских войн, получала в виде компенсации экономически развитую часть Саксонии вплоть до реки Эльстер (вместе с Лейпцигом); остальная же часть Саксонии (Дрезден и его гористые окрестности) доставалась герцогству Веймарскому, где супругой наследного принца была великая княгиня Мария Павловна. В Германии также царь желал восстановить владения Ольденбургских герцогов и защитить интересы родственных ему домов – Вюртембергского, Баденского и Гессен-Дармштадтского. Те же требования были обозначены в его записке для графа Нессельроде, в которой еще указано, что Австрия может получить всю Северную Италию вплоть до Лаго Маджоре (границы с Пьемонтом), включая все бывшие венецианские владения, а также Тироль, Зальцбург, Далмацию и Иллирийские провинции. Александр I дает на это свое полное одобрение, а также прилагает записку с согласием Пруссии на российские притязания, ибо страна, «великодушный правитель которой и храбрая армия столько сделали для общего дела, имеет все права на значительное территориальное приращение»[392].

Таким образом, договоренность в Вене в глазах Александра I выглядела «полюбовной»: Россия забирает себе Польшу, Пруссия – большую часть или даже всю Саксонию, Австрия – север Италии и побережье Адриатики вплоть до Балкан, возможные преобразования внутри Германии царя в принципе не очень интересуют и должны пойти своим чередом, а главное, что при таком «разделе наследства» Наполеона и зависевших от него государств все должны остаться довольными.

Но российский император не учел ключевого обстоятельства – на конгрессе он столкнулся (быть может, впервые в жизни не на поле боя!) с сильными политическими противниками. Привыкший к всеобщему обожанию, бесконечным дифирамбам и благодарностям в свой адрес за время турне по Европе, Александр I не был готов к тому, что в Вене окажут активный отпор как ему лично, так и той роли, которую он отводил для России в европейской политике.

Произошло это из-за того, что бывшие державы-союзники оказались на конгрессе в принципиальном неравном положении. После подписания мирного договора в Париже в конце мая 1814 года Англия уже достигла всех целей, обеспечив свое преимущество в колониальной торговле через океаны и господство своего флота в Средиземном море. В то же время Россия, Австрия и Пруссия еще только претендовали на новые территории, по которым решений принято не было. И если Австрия достаточно уверенно чувствовала себя по отношению к будущим приобретениям в Италии и альпийском регионе, то Пруссия, напротив, оставалась страной с неопределенными границами и разоренной экономикой, что располагало ее к следованию в политическом фарватере России, хотя и с некоторыми оговорками в свою пользу. Англия же в этой ситуации готова была выступать в роли арбитра, выстраивая собственную линию приоритетов внутри Европы, от чего могла только выиграть. «Подыгрывать России» не относилось к этим приоритетам – напротив, сказалось то охлаждение между принцем-регентом и Александром I, к которому привел визит царя в Лондон. В результате английские дипломаты во главе с лордом Каслри выбрали союз с Австрией. Еще в начале августа 1814 года Лагарп проницательно писал Александру I: «После поездки Вашей в Англию кабинет английский ведет себя точь-в-точь как те мальчишки, которые, не смея человеку в лицо ничего возразить, корчат рожи у него за спиной. Принц-регент, лорд Каслри и князь фон Меттерних заключили союз, и себялюбивая эта троица стремится Вам досаждать повсюду, в ожидании тех времен, когда сумеет пойти дальше»[393].

Интересную роль здесь играла Франция. Парижский мир настолько ограничивал ее влияние в Европе (весьма понятное желание после эпохи Наполеона!), что от любого вмешательства в чужие дела Франция могла только выиграть. Между тем Людовик XVIII лично обратился к лорду Каслри с заявлением, что любой «враждебной Франции» системе в Европе теперь должен быть положен конец, а потому она претендует на равных на участие в венских переговорах. Поэтому при содействии Англии на заседания «Комитета четырех держав» (Англии, Австрии, Пруссии и России), которые начались в сентябре в Вене, был допущен вернувшийся вновь при Людовике XVIII на пост французского министра иностранных дел Ш.-М. де Талейран – сперва по специальному приглашению, а с января он уже сам добился, чтобы его объявили равноправным членом Комитета.

Так на конгрессе с самого начала ведущие державы разделились: дипломаты Англии, Австрии и Франции координировали свои действия против России и Пруссии (которую пытались оторвать от России). Австрия резко возражала против объединения польских земель под скипетром российского императора, поскольку это угрожало ее собственным польским землям в Галиции. Англия считала, что для ее ганноверских владений представляет опасность усиление Пруссии, и также возражала против включения Польши в состав Российской империи. Подчеркнем, что наибольший протест у Англии вызывало именно провозглашение Царства Польского – то есть реализация излюбленной идеи Александра I о возрождении польской государственности, которую он сам же и возглавит. Уже в конце сентября Каслри через Поццо ди Борго и Лагарпа донес до Александра I свою позицию: он готов был одобрить новый раздел польских земель с какими угодно границами, но не создание нового государства под властью царя, ибо по мнению «английской нации» Польша может быть только «истинно независимой». К безусловному отрицанию Царства Польского присоединился и Талейран.

Против Александра I выступили опытные и искусные противники, и в их числе лидировал отнюдь не лорд Каслри (на конгрессе его считали недостаточно уверенным в себе дипломатом), а Меттерних и Талейран, каждый в своем роде. По отношению к каждому из них Александр I питал не только политические, но и личные, вполне осознанные враждебные чувства.

Удивительно, но личности и характеры обоих главных противников царя были совсем не похожи друг на друга. Аристократичный, утонченный и чувствительный Меттерних, с одной стороны, и продажный расстрига (свою карьеру начавший как священник и епископ), гурман и чревоугодник, при этом безупречно владеющий своей речью и манерами, умеющий с изяществом преподносить даже собственную хромоту Талейран, – с другой. Но оба отличались острым умом и не терялись в самых сложных политических ситуациях – и хотя один из них, Меттерних, пострадал от Французской революции, а Талейрану она принесла карьерный взлет, оба страстно ее ненавидели за ее принципы свободы личности и в глубине души мечтали о возвращении Старого режима, понимая в то же время, что участвуют в создании новой Европы. Россию они объявляли угрозой для этой Европы, провозглашая, что у царя есть все «задатки Наполеона», и передача ему Польши лишь даст повод для дальнейшего продвижения его владений на юг и на запад.

Российский император сохранял обиду на Меттерниха еще с декабря 1813 года, когда по австрийской инициативе был грубо нарушен нейтралитет Швейцарии и поставлено под вопрос существование ее новых кантонов. Но когда Меттерних был избран председателем конгресса и возглавил его основные комитеты, Александру I вновь пришлось с ним близко иметь дело – впрочем, почти что с самого приезда в Вену царь в частных разговорах с императором Францем I намекал, что Австрии куда больше подошел бы другой министр иностранных дел, а Меттерниха с его связями лучше было бы отправить посланником в Париж.

Князь платил царю той же мерой неприязни, которая только увеличивалась. По красноречивым словам его секретаря и советника Фридриха фон Генца, отношения Александра I с Меттернихом на конгрессе приобрели характер «непримиримой вражды» с ежедневными приступами «злобной ненависти»[394].

Острый кризис произошел 24 октября во время их личной встречи в резиденции царя. Редко кому доводилось видеть Александра I в гневе, почти что не владеющим собой, но это был как раз такой случай. В отношении Польши Меттерних взял настолько неуступчивый тон, оскорбивший Александра, что царь начал кричать на него как безумный (причем Меттерних подумал, как же, должно быть, он похож на Павла I), и австрийский министр не был уверен, покинет ли он царский кабинет через дверь или через окно. Это мемуарное описание подтверждается письмом с конгресса от шведского дипломата, ссылавшегося на свежий рассказ Меттерниха, что тот «был до того озадачен резким и энергичным ответом русского императора, что, уходя, он едва мог попасть в двери»[395]. После этой аудиенции Меттерних отказывается встречаться с царем наедине.

Но 10 декабря наступило новое обострение: князь Гарденберг, не удовлетворенный австрийскими предложениями по разделу Саксонии, решился передать Александру I свою недавнюю переписку с Меттернихом, где тот, пытаясь оправдаться в глазах Пруссии, называл царя лжецом. Александр I дал понять своему окружению, и в том числе императору Францу I, что за такое оскорбление хочет вызвать Меттерниха на дуэль. Меттерних, в свою очередь, написал прошение об отставке, предлагая Францу самому вести переговоры с Александром по всем спорным вопросам. В итоге австрийский император предпочел замять это дело, и уникальная в своем роде дуэль не состоялась, но эта история показала, какой накал страстей кипел на Венском конгрессе за его праздничным фасадом. Хотя и там это было замечено: ведь Александр I больше ни разу не посетил знаменитых балов у Меттерниха, к вящему недоумению и сожалению венской аристократии.

Талейран же смог выдержать две аудиенции у Александра I без опасности выпасть в окно, но практически с тем же общим результатом. Дело в том, что Талейран с первого же совещания на конгрессе, куда он был допущен, категорически возражал против выделения в числе держав «союзников», ибо война кончилась, а дипломатический конгресс не подводит итоги войны, но формирует мирное устройство, что можно делать только на основе базовых принципов «публичного права». В качестве главного из них Талейран выдвигал понятие легитимизма, согласно которому порядок вещей в международных делах может быть только тогда, когда он принят и освящен уже в течение долгого ряда лет. Поэтому завоевание не может создать новый порядок, оно противоречит «верховенству закона», и владеть государствами могут только те монархи, которые имели на них права до начала соответствующих войн. Применительно к герцогству Варшавскому это означало, что, хотя Россия и завоевала это государство и держит там свою армию, – о чем Талейрану неоднократно напоминал в их разговорах Александр I, – его законным правителем остается король Саксонский (владевший герцогством до 1813 года).

На этом пункте первый разговор царя с Талейраном (1 октября) зашел в тупик. Как сообщал министр Людовику XVIII, царь заявлял: «Лучше война, чем отказаться от того, что занято мной», а Талейран, как бы повернувшись в сторону, восклицал: «Европа, несчастная Европа!» Согласно донесениям венской тайной полиции, Талейран рассказывал, что употребил более сильную формулировку, а именно – что Александр I навсегда лишится титула «замирителя Европы», если будет настаивать на своем и развяжет новую войну, но ничего этого не случится, если он проявит свойственное ему величие души.

Вторая аудиенция (23 октября) началась с того же спорного места. Александр I был настроен еще более решительно и заявил Талейрану, что король Саксонский – изменник, его владения должны отойти Пруссии и России, а если будет этому противиться, то умрет в России, повторив судьбу последнего польского короля Станислава Августа Понятовского. Талейран еще раньше пытался оспаривать возможность употребления слова «изменник» по отношению к королю, указав, что его вынудил к союзу с Наполеоном «ход обстоятельств», как и других правителей (намекая на самого Александра I в Тильзите). Теперь же Талейран больше говорил о верности законным принципам, и, по его словам, Александр I вспылил, закричав: «Ваше общественное право для меня ровно ничего не значит; я не знаю, что это такое. Какое употребление я могу сделать из всех ваших пергаментов и трактатов?» Царь также напомнил, что «Франция кое-чем ему обязана», а потому он требует от нее поддержки своих притязаний[396].

Если буквально воспринимать слова царя, записанные Талейраном, может показаться, что Александр I выступает исключительно с позиции силы и действительно ведет себя едва ли не точно так же, как в свое время Наполеон. Но эти выражения допускают иную интерпретацию, если вспомнить, что Александр I прекрасно понимает, кто сидит перед ним – продажный политик, за свою жизнь нарушивший так называемый «закон» и «принципы» несчетное число раз, который совсем недавно получал лично от Александра I крупные денежные суммы за измену своему прежнему Государю, Наполеону. В самом деле, какое употребление Александр мог сделать из его трактатов, из его толкования общественного права? Не были ли эти эмоции царя очередным протестом против лжи – двойных, тройных, четверных стандартов, окружавших его на Венском конгрессе?

Так или иначе, но победа в словесной дуэли скорее осталась за Талейраном. На конгрессе начал гулять его очередной афоризм, который точно отражал складывающуюся ситуацию: у Александра I «не хватает мужества, чтобы пойти на разрыв, и не хватает ума, чтобы прийти к соглашению»[397].

В этих тяжелых условиях Александр I «взял тайм-аут» – с 25 по 28 октября по его инициативе три монарха совместно посетили Венгрию, ее столичные города Буду и Пешт, и вернулись обратно через Прессбург (современная Братислава). В Венгрии народ встречал царя как близкого родственника, храня память о старшей из его сестер, Александре Павловне, супруге венгерского эрцгерцога, которая рано умерла и покоилась на кладбище возле Буды. Горячо приветствовало его и местное славянское население. Во время поездки у монархов было множество возможностей для свободных разговоров друг с другом, в том числе и о политике. Это и был в представлении Александра настоящий конгресс – без дипломатов, в окружении народа, искренне почитающего своих Государей, и на равных, лицом к лицу с такими же, как он, правителями, от которых и зависит судьба их любящих подданных. Достаточно, чтобы между самими монархами образовался крепкий союз – настоящее братство, несокрушимое никакими политическими противоречиями, которые выдумывают дипломаты, – и Европа наконец обретет вечный мир, спокойствие и порядок. Эта утопия со временем все больше и больше овладевала сознанием царя.

Стоит подчеркнуть, насколько Александр I в Вене любил по разным поводам проявлять знаки внутреннего единства монархов, о чем потом с удовольствием рассказывалось в газетах: так, он часто показывался на публике в австрийском мундире того полка, шефом которого его символически назначил император Франц, а во время парада встал во главе этого полка и в роли командира салютовал Францу шпагой. О какой-то бумаге, которую Александру поднесли для прочтения перед открытием конгресса, царь, узнав, что ее уже одобрил Франц, сказал: «То, что засвидетельствовано этим именем, не нужно и читать». Австрийский император платил ему той же монетой (умолчим про знаменитого говорящего скворца в его покоях, который якобы кричал «Виват, Александр!»): однажды царю сказали, что к нему прибыл русский капитан с важным донесением – и каково же было удивление Александра, когда этим капитаном оказался Франц, одетый в русский мундир, который захотел ему сам вручить письмо от императрицы Марии Федоровны. Несчетное количество раз в газетах пишут о «дружеских объятиях» между Францем и Александром, которые они демонстрировали на публике. Что же касается Фридриха Вильгельма III, то король и без внешних знаков внимания был предан Александру, понимая, что царь отстаивает и его интересы, а об их близости говорит весьма красноречивый факт из газет: в день, когда стало известно о бегстве Наполеона, Александр и Фридрих Вильгельм рано утром встретились тет-а-тет на городском бастионе, чтобы обсудить новую ситуацию, а уже затем короля отыскал Гарденберг с официальным известием о ней.

Поэтому и жалобы Александра на поведение Меттерниха, которые он, без сомнения, высказывал двум другим монархам во время поездки в Венгрию, не остались без последствий. В начале ноября на обеде в Хофбурге Фридрих Вильгельм III пообещал Александру I, что князь Гарденберг больше не будет вести сепаратных сговоров с Меттернихом. Правда, когда Гарденберг предъявил-таки царю письма Меттерниха и показал, какая пропасть дипломатических обманов за ними стояла, это кончилось новым взрывом со стороны Александра I и вызовом на дуэль, о чем мы говорили выше.

На фоне тревог, которые постоянно испытывал царь, по-иному смотрится и его отношение к балам и праздникам в Вене, на что он якобы тратил все свое время. Прежде всего, еще в 1805 году в письме к сестре Марии Павловне Александр абсолютно искренне выражает свое полное отвращение к развлечениям подобного рода – после наступления пасхального сезона в Петербурге он писал: «Я отчаянно боюсь, как бы нам в этой связи не угрожало несколько балов, которые отнюдь не в моем, как Вы знаете, вкусе и которые некто очень хорошо прозвал общественным бедствием». Мария Павловна в ответ подтрунивала над его «ужасом перед танцами». Правда, это было сказано десять лет назад, но тогда или в Вене царь неожиданно полюбил танцы, или он полагал, что не может от них отказаться, то есть воспринимал их как своего рода «работу», в которой (пусть даже и нелюбимой!) он все равно должен быть лучше всех, как это уже проявлялось в его характере. Мы хорошо знаем, что, если это зависело только от него, царь уклонялся от участия в публичных мероприятиях – так, Александр отменил все праздники, связанные с его встречей в России в 1814 году. И в Вене он очень часто, например, пышным обедам предпочитал скромную трапезу в семейном кругу с сестрами (о чем говорят их сохранившиеся записки друг другу).

Можно подумать, что балы давали ему отдых и отвлекали от дипломатических баталий, но и это не так: он очень сильно от них уставал и однажды на балу в популярном венском казино и концертном зале Мельгрубе прямо посреди танца упал в обморок. Вероятно, из-за переутомления Александр I постоянно находился на грани нервного срыва (чем, собственно, и объясняются вспышки гнева, в нормальных условиях ему совершенно не свойственные). О своих настоящих желаниях царь проговаривается в недатированной записке к Марии Павловне, написанной после вечера, когда он виделся с Меттернихом, а потом проводил совещание со своими дипломатами, – и это отнюдь не желание танцевать: «Эти господа только что вышли от меня, сейчас 10 часов, мне смертельно хочется спать, и я способен лишь на то, чтоб броситься если не в окно, то на постель»[398].

В конце ноября переутомление дало себя знать и его самочувствие ухудшилось: Александр заболел и слег (на войне с ним такого никогда не случалось!), из-за чего лишился возможности увидеть уникальный рыцарский турнир – «карусель». По Вене тут же поползли слухи, что царя отравили.

Это заставляет и более трезво взглянуть на отношения Александра с дамами, которые далеко не соответствуют образу царя, который якобы «за всех любит».

Роль женщин и связанные с ними эмоции как один из важных факторов Венского конгресса – это тема, заслуживающая отдельного и притом весьма обширного исследования. Достаточно сказать, что здесь вновь была доказана избитая истина о том, что движущей силой истории может быть любовь. Обостренные любовные переживания характерны для многих участников конгресса, и они влияли на его деятельность. Два женских имени чаще всего называются в этой связи: 32-летняя княгиня Екатерина Павловна Багратион (урожденная графиня Скавронская) и 34-летняя герцогиня Вильгельмина Саган (урожденная принцесса Бирон). Обе отличались белизной кожи, ангельскими чертами лица, утонченными манерами, выходили в тонких муслиновых платьях, подчеркивавших их идеальную фигуру. Каждая из этих светских львиц благодаря уму и красоте умела привлечь в свой салон множество гостей и таким образом получала массу информации (в том числе весьма тайной) о переговорах на конгрессе; для каждой любовные интриги тесно сплетались с политическими[399].

По иронии судьбы они занимали противоположные крылья одного и того же венского дворца Пальм, примыкавшего к городской стене совсем недалеко от Хофбурга и Балльхаусплац (это место сейчас частично занимает новый Бургтеатр). Но их соперничество было непримиримым, и многие обстоятельства в нем туго переплетались друг с другом и к тому же непосредственно связаны с Россией. Княгиня Багратион – «русская Андромеда» – вдова героя Отечественной войны, покинувшая его еще много лет назад и переселившаяся в Европу, где на ее долю выпал давний роман с Меттернихом, вследствие которого в 1810 году у нее родилась дочь. Родители княгини находились в родстве с Потемкиным и даже с царствующей фамилией (приходясь внучатыми племянниками Екатерине I), соответственно она была еще и сказочно богата. В прежние годы она прославилась как ярая ненавистница Наполеона, а сейчас в Вене княгиня охотно делилась с русскими гостями известными ей дипломатическими тайнами.

Ее соперница герцогиня Саган родилась в Митаве, столице Курляндии, и была внучкой знаменитого фаворита Анны Иоанновны герцога Бирона (а значит, ее богатство частично зависело от российских дотаций, которые полагались наследникам герцога Курляндского). Совсем еще юной Вильгельмина тайно влюбилась в Густава Армфельта – того самого соперника Сперанского в 1812 году, но тогда еще генерала шведской службы, – и ее внебрачный ребенок остался у Армфельта, а сейчас находился в Финляндии, то есть под властью русского царя. Но самое трогательное, что и у нее был роман с Меттернихом, который бурно развивался как раз во время Венского конгресса. Десятки писем и записок австрийского министра передают подробности его любовных переживаний, закончившихся тем, что Саган после недолгой благосклонности разорвала отношения между ними. В это же самое время княгиня Багратион дала понять, что не против восстановить прежнюю привязанность к Меттерниху.

А Александра I видели у обеих. Читатель скажет – но это же какой-то водевиль! Именно так это и воспринималось досужей публикой в Вене, где вовсю судачили, в котором часу император покинул ночью покои княгини Багратион, и покинул ли их вообще. Но среди информаторов венской полиции были и иные, более рассудительные наблюдатели, которые отмечали, что, ухаживая за дамами, Александр «не столько увлекался их красотой, как сам хотел нравиться, быть предметом обожания». Передавалось и совсем критическое высказывание царя после встречи с Саган: «Я отдаю дань чувствам, но этого мало, мне нужен и ум»[400]. Но замешаны ли вообще здесь чувства со стороны императора? Ведь, скорее всего, речь шла о его известном «платоническом кокетстве», к которому царь относился в конечном счете как к еще одному виду своей «работы» на конгрессе. Александр не мог игнорировать столь влиятельных в Вене дам, обладавших такой ценной информацией, тем более касавшейся его соперников. Княгиню Багратион Александр напрямую расспрашивал о Меттернихе, и царь заметил, что тот не мог ее любить – это человек холодный, у него мраморное лицо, он никого не любит. Чтобы уклониться от официальных приглашений в дом Меттерниха, Александр попросил княгиню устраивать вечера в то же самое время и ездил к ней со всей своей свитой, но не оставался с ней наедине, избегая лишних сплетен. Что же касается герцогини Саган, то Александр прекрасно знал о притязаниях на нее Меттерниха и решил подогреть их соперничество еще и в любовной сфере – как известно, свое первое свидание с Саган в ее салоне Александр сам назначил ровно на то время, когда у нее обычно бывал Меттерних. Но при этом, видя огромное влияние Саган на австрийского министра, Александр мог надеяться, что она хоть отчасти сможет принести ему пользу, к чему добавлялось еще одно удивительное совпадение – младшая сестра герцогини, Доротея, также получавшая русскую пенсию, играла на конгрессе роль спутницы Талейрана. Александр как политик просто не был в состоянии пройти мимо этого омута любовных интриг – но вряд ли сам погружался в него с какими-либо искренними чувствами и переживаниями.

А ведь эти переживания у него были, и они лучше позволяют понять то безусловно кризисное состояние духа, в котором царь находился во время Венского конгресса. В сердце Александра до сих пор кровоточила рана, полученная из-за окончательного расставания с Марией Нарышкиной, которую он негласно называл своей супругой, надеясь рядом с ней провести целую жизнь. В этом император признавался накануне отъезда в Вену из Петербурга, где произошло его последнее объяснение с Нарышкиной[401]. Естественным желанием Александра было заполнить пустоту в душе. Из письма к Екатерине Павловне от 3 июня 1815 года мы узнаем, что во время конгресса царь начал всерьез ухаживать за некоей дамой, обозначенной в письме как Virginie (и принадлежавшей к ближайшему окружению сестер Александра I). Он определяет свои чувства к ней как «привязанность», чистую и ничем не запятнанную, но, увы, эти чувства принесли ему только «боль, и боль более чем жестокую»: через Марию Павловну дама дала понять Александру после отъезда из Вены, что их отношения были ей в тягость и она рада их расставанию[402].

При этом душа Александра I испытывала еще и религиозные чувства! Его потребность в них по-прежнему была велика, и особенно в связи с кризисными переживаниями на конгрессе. 5 февраля 1815 года царь писал князю А. Н. Голицыну: «Всевышний поддерживал меня во все тяжелые минуты, которые у меня здесь были»[403]. В Вене царь регулярно посещал богослужения. Иногда это происходило публично, вместе с другими монархами, как, например, 21 января 1815 года в главном венском соборе Св. Стефана, где была совершена месса в память Людовика XVI (Мария Павловна упоминает в письме к матери, что сидела рядом с братом и они искренне и глубоко молились). Но иногда он делал это совершенно не напоказ, доверяя свое желание лишь сестрам. Так, в одной из недатированных записок периода Венского конгресса он пишет им: «Злоупотреблю ли я Вашей снисходительностью, любезные Сестрицы, если предложу Вам пойти на службу в час, отведенный Вами для прогулок, то есть в 8 часов?»

Январь 1815 года принес, наверное, самую низкую отметку на температурной шкале – но не для морозного воздуха, а для настроения Александра I. 3 января представители Австрии, Англии и Франции подписали тайное соглашение о взаимной военной поддержке в случае нападения на одну из них (подразумевая под противниками, естественно, Россию и Пруссию). Хотя договор был настолько секретным, что существовал у каждой из сторон в единственном экземпляре, который Меттерних, Каслри и Талейран переписали для себя собственноручно, известие о нем быстро распространилось. Александр I уже через несколько дней получил надежную информацию о его заключении от барона Штейна и попытался заставить лорда Каслри напрямую признаться в этом во время аудиенции 7 января, но англичанин уклонился от ответа. «Коалиция распалась, и навсегда», – торжествующее докладывал Талейран своему королю. Те потенциальные контуры войны, которые были намечены дипломатическими кризисами на конгрессе в октябре – декабре, теперь приобретали реальные очертания. «По городу распространяют слухи, предсказывающие то войну, то мир. Сегодня протягивают оливковую ветвь, завтра может раздаться призыв к борьбе», – писал находившийся на конгресс адъютант фельдмаршала Блюхера[404].

И тогда Александр I сделал над собой огромные усилия, чтобы обуздать собственное упрямство и обратиться к поискам компромисса в спорных вопросах. Его позиция значительно смягчилась: он был готов передать части герцогства Варшавского Пруссии и Австрии – но с тем, чтобы в преамбуле договора указывалось на «необходимость единства взглядов великих держав для достижения спокойствия в Европе». Что касается Саксонии, то Пруссии доставалась ее меньшая и не столь богатая часть, без Лейпцига и Дрездена (почти половина по территории, но лишь около двух пятых по населению), но это сполна компенсировалось присоединением к Пруссии экономически развитых земель на Рейне с населением свыше 1 млн человек, а также шведской Померании. 11 февраля окончательное решение по Польше и Саксонии было наконец достигнуто, затем подписаны необходимые договоры России с Пруссией и Австрией, и 9/21 мая в Варшаве от имени Александра I провозглашено создание Царства Польского (так называемой «Конгрессовой Польши»). Теперь царь мог сказать, что сдержал то честное слово о восстановлении польской государственности, которое он многократно давал Чарторыйскому и другим полякам.

Но вот другие обещания, которые Александр широко раздавал перед началом конгресса, так и остались невыполненными, к вящему разочарованию его собеседников, увидевших вдруг новое настроение царя, готового далеко идти путем компромиссов. Принц Евгений де Богарне так и не получил отдельное княжество, и даже великой княгине Марии Павловне и ее мужу, наследному принцу Веймарскому, не досталась Фульда (бывшее епископское владение, у которого не было прямых наследников) – хотя Александр I очень хотел предоставить сестре собственную резиденцию в немецких землях. Вообще, царь практически не участвовал в деятельности Германского комитета на конгрессе и позволил Меттерниху организовать Германский союз (решение о создании которого было подписано 8 июня) под эгидой Австрии. Определение границ внутри Германии шло без участия представителей России, при этом статистически точно высчитывалось количество жителей, передаваемых тому или иному государству для достижения общего «равновесия» путем совершенно произвольной перекройки политической карты. Александр I довольствовался тем, что восстановленный Ольденбург и родственный Веймар получили статус великих герцогств.

Даже в Швейцарском вопросе, за который перед царем так активно ратовал Лагарп, Александр I в итоге пошел на компромисс. Главный вопрос – закрепление существования новых, возникших благодаря революции кантонов (среди которых была родина Лагарпа) – был уже решен. Но оставалось теперь найти баланс между интересами новых и старых кантонов, прежде всего Берна, у которых была масса претензий друг к другу, как территориальных, так и финансовых. Материалы для заседаний Швейцарского комитета на конгрессе готовил граф Иоанн Каподистрия, и Лагарп рассчитывал на его помощь и на свое влияние на царя, чтобы добиться радикального решения вопроса: лишить Берн «присвоенного им права представлять страну и управлять ею» и аннулировать его требования. Но в поддержку Берна выступили Австрия и Англия, к тому же Лагарп позволял себе серьезные ошибки – слишком часто в разговорах и даже в письмах, адресованных знакомым ему политикам из Берна, он подчеркивал заинтересованность царя в решении Швейцарского вопроса в том духе, который Лагарп ему внушал. Эти слова передали Александру I, а тому никогда не нравилось, когда его самостоятельность ставили под сомнение. В Вене он уже не так активно прислушивался к советам Лагарпа, как это было раньше. В итоге конгресс присудил Берну значительное финансовое возмещение, которое кантоны Во и Ааргау должны были ему заплатить за обретение независимости; кроме того, территории бывшего епископства Базельского (регион Юра') передавались Берну в качестве компенсации. Александр I, правда, смог настоять здесь на либеральном принципе: сельские жители передаваемых земель должны иметь голос в представительных органах Бернской республики[405].

Интересно, что Александр смог проявить либеральные принципы в еще одном вопросе, относительно которого он часто высказывался на публике. На конгрессе обсуждался запрет работорговли, в котором прежде всего была заинтересована Англия. Царь решил здесь оказать лорду Каслри бескорыстное содействие, хотя и в этом вопросе в итоге пришли к компромиссу: подписанная 8 февраля декларация осуждала работорговлю в принципе, но предоставляла каждой стране самой решать, когда ее ликвидировать.

В середине февраля Александр I объявил о своем скором отъезде из Вены – он собирался вернуться домой к Пасхе, предоставляя дипломатам дорабатывать основные утвержденные решения. Но все изменили события 1 марта 1815 года, когда Наполеон покинул остров Эльба и с горсткой приближенных высадился на побережье Франции, в бухте Жуан, между Каннами и Антибом. Сведения об этом мгновенно достигли Вены, причем самыми разными путями: например, Лагарпу из Парижа прислали записку с подробностями, которую курьер вез спрятанной внутри пуговицы. Спустя двадцать дней Наполеон уже победоносно вступил в Париж, во главе армии, которая перешла на его сторону, – так начались его знаменитые «Сто дней».

Эти поразительные происшествия двояко повлияли на Венский конгресс. С одной стороны, его деятельность резко ускорилась, были урегулированы еще остававшиеся вопросы, составлены договоры между отдельными странами и Заключительный акт, который 9 июня 1815 года, в день закрытия конгресса, подписали представители 34 государств. Таким образом, была завершена огромная работа, которая обеспечила Европе достаточно долгий, 40-летний период без крупных военных потрясений (вплоть до Крымской войны 1853–1856 годов). Конгресс смог решить задачу достижения стратегического равновесия, впервые образовалась система общих договоров между основными европейскими державами, обещавшими совместные мирные поиски выхода при возникновении новых проблем.

С другой стороны, те противники, которые схлестнулись на конгрессе в дипломатических баталиях, должны были теперь продемонстрировать единство перед лицом возродившегося общего врага. Возвращение Наполеона страшило даже Талейрана, который мог ожидать от своего бывшего господина если не расстрела, то вечной ссылки. Александр I предложил Меттерниху «по-христиански» простить друг друга. 13 марта в Вене державы подписали составленную Талейраном декларацию, которая фактически ставила Наполеона «вне закона», лишала всех титулов, именуя его старой фамилией «Бонапарте», и заявляла, что он несет Европе «мятеж и гибель» и с ним «не может быть ни договоров, ни мира». Франция должна сама вооружиться и положить конец «сим последним бессильным покушениям преступного властолюбца»; если же этого не произойдет, то державы готовы по первому требованию оказать «королю и народу французскому» необходимую помощь для восстановления общественного спокойствия. 25 марта, после получения известий о новом воцарении Наполеона в Париже, Россия, Австрия, Пруссия и Англия объявили о заключении коалиции «ради спасения Франции и всякого иного государства от последствий замыслов Бонапарте и его приверженцев», приглашая присоединиться другие европейские страны.

О возвращении Александра I домой теперь не могло быть и речи. Монархи вновь собирались в поход. Самому царю тяжело давалось происходящее, оно лишь усугубляло его и без того глубокий внутренний кризис, начавшийся в Вене. Михайловский-Данилевский сетовал на то, что у императора «скрытность заступила место откровенности», жаловался на его равнодушие и безразличие к окружавшим его помощникам, которых он начал употреблять не как советников, а лишь как «исполнителей своей воли», и они боятся его «как слуги своего господина». И даже Мария Павловна писала матери:

Поскольку голова Братца заполнена делами, идеями и беспокойствами всякого рода, то все это отражается на стиле Его поведения до такой степени, что нежность уже не находит в нем более места, таков же Он и в частной жизни, потому что в отношении нас наблюдается все то же. […] Вы наказали мне строго поговорить с Ним об этом; я совершенно уверена, что Он немало испугается, обнаружив себя виноватым, в то время как никакой вины сам за собой не признает[406].

Александр I покинул опостылевшую ему австрийскую столицу 13/25 мая 1815 года. Пять дней он провел в Мюнхене, затем направился в Штутгарт, где остановился в резиденции короля Вюртембергского, дворце Людвигсбург, а оттуда через Гейльбронн вместе с императором Францем I прибыл 24 мая/5 июня в Гейдельберг, избранный штаб-квартирой войск коалиции. Старинный немецкий город, расположенный на склоне холма у реки Неккар, недалеко от ее впадения в Рейн, и увенчанный огромными руинами средневекового замка, располагал к прогулкам, размышлениям. Через сто лет в здешнем университете утвердится знаменитая школа философов и социологов, к которой будет принадлежать Макс Вебер, а через засаженную цветами рощу над рекой проложат специальную «тропу философов», виды с которой вдохновляют на создание новых идей. Перед очарованием Гейдельберга не устоял и российский император: он прожил здесь целый месяц, предаваясь мечтам о великой утопии (об этом подробно пойдет речь в следующей главе).

Но очень быстро перед Александром I также встал неоспоримый и крайне неприятный для него факт: война 1815 года имела совершенно иные черты, нежели прежние кампании. Вся Франция, по сути весь французский народ, после бегства из Парижа Людовика XVIII приняла и признала Наполеона своим подлинным правителем, а тот, в свою очередь, быстро даровал гражданам новую, максимально либеральную конституцию (под названием «Дополнительного акта») и успел присягнуть новоизбранному парламенту, то есть стал конституционным монархом, почти что президентом! Тем самым, если раньше союзники воевали против Наполеона, говоря, что поддерживают французский народ, права которого тот узурпировал (а Франция действительно встречала их как освободителей), то теперь по сути они должны вести войну против французского народа.

Эту мысль неуклонно проводил Лагарп в письмах к царю, доходивших до Гейдельберга. Фрейлина Роксандра Стурдза, имевшая возможность здесь близко наблюдать Александра I, писала:

До сих пор Государь сомневался в таком обороте народного мнения французского; теперь оно обнаружилось непререкаемо. Государь тщательно и ото всех скрывал жестокую внутреннюю борьбу, в нем происходившую. По внушению либералов Лагарп поспешил воспользоваться влиянием, которое он всегда имел над совестью своего воспитанника. Он ему представил, что тот не вправе насиловать народ, заставляя его отказаться от Государя, который ему по душе, и подчиниться такому, который сделался ему чужд или даже ненавистен, и что такое неправое дело не будет иметь успеха. Александр поколебался, но не убедился[407].

Об ином характере войны 1815 года говорил и тот факт, что боевые действия продолжались и после поражения самого Наполеона при Ватерлоо (18 июня), и после того, как 22 июня он повторно отрекся от власти в пользу сына, прося у парламента разрешения сражаться в армии «простым капралом». Париж был взят прусскими войсками только в начале июля после боев в окрестностях столицы, где местные жители взялись за оружие, начали стрелять в прусских солдат и кавалеристов и даже сумели кое-где остановить их продвижение и отбросить назад – а в ответ генерал-фельдмаршал Блюхер приказал грабить и жечь окрестные деревни, пообещав устроить тут «маленькую Москву».

Александр I во второй раз въехал в Париж 10 июля, вслед за прусскими и английскими войсками. Это было уже совсем другое пребывание царя в столице Франции, которая в полной мере представляла собой оккупированный город, подвергавшийся разграблению. Достаточно сказать, что победитель при Ватерлоо фельдмаршал Артур Уэлсли 1-й герцог Веллингтон сам возглавил отбор памятников искусства из Лувра, которых увозили в Лондон, чтобы преподать французам «урок нравственности»[408], а генерал-фельдмаршал Блюхер готовился взорвать Йенский мост за одно лишь его название, напоминающее о победе Наполеона. Жители города были обложены контрибуцией. Александр I, конечно, не участвовал в актах вандализма и старался, как мог, смягчать их. Он жил уединенно и не желал принимать у себя никого, кроме тех, кто разделял с ним религиозные переживания по поводу случившегося. В общении с придворными и военными он по-прежнему был подвержен припадкам гнева: для многих в русской армии памятным стал случай, когда император приказал арестовать командиров трех полков за то, что при вступлении в Париж 10 августа солдаты сбились с ноги, а потом в присутствии прусских офицеров бранил эти полки так, что «довел до слез начальника дивизии»[409].

Прежние привязанности все меньше значили для Александра. 24 сентября в Париж из Швейцарии вернулся Лагарп и в последующие два дня обедал вдвоем с императором. Лагарп еще не отошел от бурных споров у себя на родине из-за того, что Швейцарии пришлось вступить летом 1815 года в войну с Францией и нарушить свой собственный нейтралитет, провозглашенный на Венском конгрессе. И это при том, что саму эту войну Лагарп называл «попранием всех прав нации»[410]. Александр внешне терпеливо выслушивал швейцарца и не спорил с ним. Но на самом деле царь уже перестал искать понимания у своего старого учителя, его мнение больше не могло повлиять на Александра. В разговоре царь лишь повторял, что по-прежнему уверен «в справедливости правил и доктрин», которым от него научился «и в которых благодаря собственным размышлениям еще более утвердился», что продолжит «реформаторские труды свои и займется в первую очередь народным просвещением, законодательством и судопроизводством, а равно и устройством внутреннего управления империей», но при этом горько заметил, что, «если бы он не ошибался так часто в тех, кого облекал своим доверием, то его проекты реформ давно были бы уже воплощены в жизнь»[411].

Между тем, о главном своем проекте, рожденном в тиши кабинета Елисейского дворца в Париже, в кругу избранных (к которым Лагарп уже не принадлежал), Александр I умолчал. Он простился со своим учителем 26 сентября, собираясь покинуть Париж, – и никак не обсудил с ним свой замысел Акта Священного союза, который в этот же самый день был здесь подписан тремя монархами. Это означало: император был уверен, что учитель не поддержит этого замысла. Между двумя общавшимися наедине людьми, которых объединяли более тридцати лет близости, взаимного уважения и дружбы, на самом деле уже существовала невидимая стена. И это был последний раз, когда они видели друг друга.

Прощаясь с Александром I, Лагарп предложил ему план путешествия по Швейцарии – классический маршрут с осмотром всех ее достопримечательностей. При этом учитель мечтал, что его ученик посетит кантон Во, где весь народ выйдет встречать того, кому обязан сохранением своей независимости, а сам Лагарп, глядя на него из толпы, будет проливать слезы радости. Александр I опять-таки на первый взгляд согласился: он нуждался в отдыхе и, уезжая из Парижа, взял с собой только малую свиту и напоминал частного путешественника, любующегося окрестностями. Через Дижон он прибыл в памятный для него Базель, где русские войска в 1814 году перешли через Рейн. Оттуда всего в паре дней пути лежала Лозанна, где к прибытию царя приготовили настоящий народный праздник, а дорогого гостя собирались поить вином с местных виноградников, услаждать пастушьей музыкой и катать на лодке по Женевскому озеру. Но царь, лишь несколько углубившись в швейцарскую территорию, посетил Цюрих, после чего повернул на север, к Боденскому озеру, за которым уже лежали немецкие земли, проведя, таким образом, в Швейцарии всего лишь 4 дня, с 8 по 11 октября 1815 года (да и то последний день был переездом из германского Констанца в германский же Линдау вдоль швейцарского берега озера). Михайловский-Данилевский объяснял это желанием сократить путь из-за спешки: царь пообещал Фридриху Вильгельму III прибыть в его столицу ровно в назначенный заранее день. Впрочем, в этом можно усомниться, поскольку во время остального путешествия по Германии царь отнюдь не спешил. Нежелание Александра участвовать в народных праздниках – но одновременно и отказ увидеть лучшие картины горной природы, наконец, посетить родину своего учителя – не означало ли, что создатель Священного союза уже по-другому смотрел на свою роль «защитника альпийской свободы»?

Дорогой от Базеля до Цюриха Александр много шел пешком, заходил в крестьянские дома. С одной из возвышенностей открылась панорама сверкающей вдалеке снежной цепи вершин Оберланда – это был единственный раз, когда Александр мог видеть Швейцарские Альпы. Покидая Цюрих, он осмотрел недавно разбитый за городскими стенами парк с памятником Соломону Гесснеру, выдающемуся уроженцу города, с идиллиями которого Александр был знаком с юности благодаря Лагарпу. Можно сказать, что тем самым круг отношений царя с Швейцарией замкнулся, возвратившись к тому, с чего все началось, только теперь прежней близости с учителем не существовало. Спутники обратили внимание, что, выехав из Швейцарии и не рассчитывая более сюда вернуться, Александр был «очень невесел» – бранил слуг, отчитал по пустому князя П. М. Волконского, не спал до глубокой ночи[412]. Он покинул еще одну лелеемую с детства малую утопию, встреча с которой так и не принесла ему душевного спокойствия.

Но оставалась еще «великая утопия», к которой он теперь стремился.