На морозном закате 11/23 декабря 1812 года Александр I прибыл в Вильно во второй раз за уходящий год. В прошлый раз он провел в пути туда из Петербурга пять дней, а теперь императорские сани, запряженные тройкой лошадей, покрыли это расстояние всего за четыре дня – по словам современников, мало кто мог сравниться с Александром в скорости перемещения по России.

Но дорога, вдоль которой он ехал, совершенно изменилась, и дело было вовсе не в том, что зимний пейзаж сменил летний. Везде лежали мертвые тела, а в городе оставались непогребенными тысячи трупов солдат Великой армии. Из-за этого по всей округе распространялись болезни, описываемые как тиф и сильная лихорадка. Такова оказалась цена этой страшной войны.

Александр I посетил в Вильно крупнейший госпиталь, устроенный в Базилианском монастыре, где в ужасных условиях, в окружении мертвецов лежали больные французы. Представляется, что царь сделал это не из одного лишь чувства сострадания и желания оказать помощь. Александр I уже начал примерять на себя новую роль, в которой хотел показаться перед всей европейской публикой, – роль «царя Европы», который должен сменить пагубное влияние на нее со стороны Наполеона на милосердное. Но при этом «победитель Наполеона» все равно многое заимствует у своего антагониста: визит в Базилианский монастырь очень напоминает знаменитое посещение Наполеоном чумного госпиталя в Яффе, образ которого даже вошел в европейскую поэзию (только французский полководец навещал собственных солдат, а царь демонстрировал милость к поверженным противникам).

Русская армия тоже пострадала на марше к Вильно, и ее численность по сравнению с той, что была в Тарутинском лагере, снизилась почти на 70 тыс. человек. Значительную часть потерь она понесла не в сражениях, их составляли больные и обмороженные, рассеянные по госпиталям вдоль все той же дороги[339]. Кутузов уговаривал императора остановить дальнейшее продвижение и дать войскам отдых. Возникает вопрос, так ли необходимо продолжение кампании за границами Российской империи?

Еще в Петербурге многие сановники, например, канцлер граф Н. П. Румянцев, резко выступали против, а в Вильно этой же позиции придерживался государственный секретарь А. С. Шишков: Отечество спасено, пора возблагодарить за это Бога и заняться собственным восстановлением и возвращением к мирной жизни. Кутузов в глубине души тоже согласен с этим, но он был лично обласкан в Вильно Александром I и вынужден подчиняться его решениям. Напротив, к немедленному перенесению войны на территорию Германии царя подталкивали его внешнеполитические советники: граф Карл Васильевич Нессельроде и особенно бывший первый министр короля Фридриха Вильгельма III, отменивший в Пруссии крепостное право, яростный противник Наполеона барон Карл фом унд цум Штейн. Изгнанный по требованию Наполеона из Пруссии, Штейн в июне 1812 года прибыл ко Двору Александра I и в последующем находился в его свите. Он был уверен, что вступление русских войск в Германию послужит сигналом для немедленного начала общенационального восстания против наполеоновского владычества, которое значительно облегчит дальнейшие победы русского оружия[340].

Сам Александр ни на минуту не сомневался, что продолжит борьбу с Наполеоном. Современные историки приводят для этого рациональные аргументы: Наполеон хотя и потерпел жестокое поражение, но сохранял контроль не только над собственной Французской империей, обладавшей огромными ресурсами, но и еще над десятком европейских государств. Спустя какое-то время, необходимое, чтобы собраться с силами, он мог решиться на реванш, причем учесть ошибки первого похода в Россию. Поэтому его политической власти следовало положить конец: именно такой смысл вкладывается в высказывание того времени, приписываемое Александру I, о том, что прочный и надежный мир можно заключить только в Париже. В то же время некоторые исследователи полагают, что Наполеон мог бы и замкнуться на своих интересах внутри Европы, укреплять связи с Австрией, решать испанскую проблему, забыв о России, если бы та, в свою очередь, обратила все свое внешнеполитическое внимание на восток, в сторону Османской империи и Персии (такова была позиция канцлера Румянцева).

Поэтому продолжение войны диктовалось не только геополитикой, но и идеологией. По сути, Александр I нисколько не отступил от «миссии», которую сам на себя возложил еще в 1805 году: установить на длительное время стабильность и безопасность в Европе, избавив ее от Наполеона. Ровно об этом свидетельствовал приказ от 15/27 декабря, обращенный к русской армии, согласно которому продолжение войны в немецких землях нужно было «не для завоевания или внесения войны в земли соседей наших, но для достижения желанной и прочной тишины. Вы идете доставить себе спокойствие, а им – свободу и независимость»[341].

В день наступления Нового года (дата была, естественно, выбрана Александром I не случайно), то есть 1/13 января 1813 года, русские войска перешли через Неман и вступили на территорию герцогства Варшавского, где двигались практически беспрепятственно (французская армия на обратном пути оставляла лишь гарнизоны в крепостях, которые еще какое-то время держали осаду). Новую штаб-квартиру Александр I с 12/24 февраля устроил в Калише, неподалеку от Одера и границы с Пруссией.

Между тем король Фридрих Вильгельм III в это время колебался. Страх, который ему сумел внушить Наполеон, заставил короля в январе публично и громогласно опровергнуть соглашение, заключенное между прусскими и русскими войсками в Таурогах, и даже пообещать расстрелять генерала Йорка. Но вспоминалась и прежняя дружба с Александром I, который, как король был уверен, сохранял верность «клятве на гробе Фридриха Великого». Объявив, что заботится об обороне своих границ от вторжения русских войск, Фридрих Вильгельм III выехал из Берлина, где ему угрожала опасность оказаться в фактическом плену у французов, в Бреслау (современный Вроцлав), то есть по сути навстречу Александру. Туда к нему из русского штаба вскоре прибыл барон Штейн. Не без его влияния король сделал окончательный выбор, и 15–16/27–28 февраля 1813 года в Бреслау и Калише были подписаны документы, ознаменовавшие новый русско-прусский союз. Ответом на его заключение стал массовый патриотический подъем в Пруссии против Наполеона, который трактовался Штейном и близкими к нему общественными деятелями как начало общенемецкого пробуждения единого национального духа (Nationalität). Было объявлено о всеобщей воинской повинности и вооружении народа для создания ландвера (Landwehr – букв. «оборона страны»). Историческим событием стала публикация в газетах воззвания, которое было подписано королем Прусским в Бреслау 5/17 марта 1813 года по случаю объявления им войны Франции и озаглавлено «К моему народу» (An mein Volk). Впервые в немецкой истории король обращался непосредственно к народу и призвал к общему выступлению против Наполеона, в том числе в тех частях его государства, где еще находились французские войска, вдохновляясь примерами славных предков и не страшась жертв, на которые необходимо идти, «если мы не хотим перестать быть пруссаками и немцами». На данную речь еще долго будут потом ссылаться как на образец «государственного патриотизма», столь важный в немецком национальном движении.

Важно, что Александр I был с этим воззванием ознакомлен и, возможно, оно даже было подписано в его присутствии, поскольку в тот день российский император находился в Бреслау. Его встретили там как героя-освободителя. Фридрих Вильгельм III отправился ему навстречу, а Александр, лишь только завидев друга, вышел из коляски и заключил короля в долгие объятия, после чего они несколько часов не расставались, вместе объезжая город. Царь не мог не увидеть в действиях немецких народных отрядов, которые возникали прямо на глазах, созвучие с «партизанским этапом» Отечественной войны 1812 года. Тем более что и русской армией в феврале – марте 1813 года боевые действия велись в основном именно силами «летучих отрядов», которые действовали и на виду противника, и в его глубоком тылу, перерезая коммуникации. В частности, один из таких передовых отрядов под командованием генерал-адъютанта А. И. Чернышева 20 февраля/4 марта вошел в Берлин под всеобщее ликование его жителей.

В Калише Александр I занимался подготовкой к весенней кампании, которая должна была пройти на территории Саксонии, союзника Наполеона, и привести войска на другой берег Эльбы. При этом царь в значительной степени отодвинул от управления армией и решения текущих вопросов генералов, возглавлявших кампанию 1812 года (М. Б. Барклая де Толли, М. И. Кутузова, П. П. Коновницына и др.), а руководством штабом перепоручил близкому к нему лично князю П. М. Волконскому. В марте были определены цифры мобилизации с русской и прусской стороны на новую войну (участие Англии в коалиции, как всегда, ограничилось денежным вкладом). Для России они составили 150 тыс. солдат. Процесс восстановления русской армии после больших потерь 1812 года происходил не без трудностей, рекрутские наборы затронули почти все губернии Российской империи, для рекрутов был повышен призывной возраст до 40 лет и, наоборот, понижены требования к росту и состоянию здоровья. По подсчетам Д. Ливена, всего в русскую армию за 1812–1814 годы было призвано 650 тыс. человек[342].

Но не только военные заботы занимали тогда Александра I: также он в это время наслаждался новыми религиозными переживаниями, отзвуки которых уже различимы в его манифестах от 25 декабря 1812 года. Вообще, религиозность Александра I – это тема особенно трудная для исследования, поскольку абсолютное большинство сведений, к ней относящихся, исходит не от самого царя, а от людей, излагающих свои беседы с ним по вопросам христианской веры. Эти источники, в том числе важные и обильно цитируемые историками, представляют собой записи даже не из первых, а из вторых рук, как, например, рассказы баронессы Варвары Юлии фон Крюденер, записанные ее дочерью, или воспоминания князя Александра Николаевича Голицына в передаче Ю. Н. Бартенева (откуда историки часто заимствуют фразы, приобретающие статус «прямой речи» Александра I)[343]. Здесь важна личность составителя таких записок – например, Бартенев был литератором, увлекавшимся мистикой и философией, то же можно сказать про семью баронессы Крюденер, а евангелический епископ Р. Ф. Эйлерт, также оставивший запись разговора с Александром I (об этом источнике рассказывалось в предисловии к книге), был крупным теоретиком-богословом. На основании таких источников происходит постановка вопроса об «обращении Александра I к вере» – то есть о некоем одномоментном мистическом событии, которое привело императора к постижению сути христианской религии и искреннему, личному присоединению к Церкви (в теологическом смысле этому хорошо соответствует латинский термин conversio[344]).

В роли такого события епископ Эйлерт, который однозначно признает теорию «обращения», называет пожар Москвы, навсегда изменивший отношение Александра I к Богу. Такая оценка присутствует и в других мемуарах, и к ней присоединяются историки. Между тем существует и иная, более естественная возможность, лишенная налета мистики: события 1812 года действительно должны были привести к обогащению религиозной жизни императора, но постепенно, в силу тех духовных потребностей, которые он уже испытывал. Прямые подтверждения тому находятся в сохранившихся письмах самого Александра I от января – февраля 1813 года, где он делится своим религиозным опытом с людьми, с которыми и раньше мог разговаривать на эти темы. Так, 25 января он пишет в Петербург члену Государственного совета обер-гофмейстеру Родиону Александровичу Кошелеву:

Вера моя искренняя и пылкая. Она укрепляется ежедневно и дает мне вкусить радости, о которых раньше я совершенно не знал. Но не думайте, что она происходит из недавних времен: уже несколько лет, как я искал этот путь. Чтение Священного Писания, которое прежде я знал лишь очень поверхностно, принесло мне благо, которое трудно выразить словами. И я сожалею кое о чем в наших беседах, которые слишком часто становились чисто политическими, тогда как мое сердце пламенно желало, чтобы они обращались к духовным вопросам.

В следующих строках Александр I говорит о главной задаче, которую сейчас ставит перед собой на общественном поприще: «осчастливить свою родину, но не в обыкновенном смысле», а так, чтобы «приблизить истинное царствие Иисуса Христа»[345].

Эти декларации уже содержат идейное содержание будущего Священного союза, и если в политическом смысле его цель была сформулирована Александром I еще давно, в инструкции Новосильцеву 1804 года, как создание системы безопасности в Европе, основанное на союзе держав, соблюдающих международное право и борющихся с теми, кто пытается его нарушить, то в данном письме впервые такие излюбленные императором понятия, как безопасность, тишина, счастье, в отношении государств приобретают религиозное обоснование, поскольку они ведут к наступлению «Царства Божия».

Еще больше о накоплении религиозного опыта Александра I можно узнать из его писем к князю Александру Николаевичу Голицыну, некогда его другу детства, а ныне обер-прокурору Святейшего синода, с которым царь обсуждает вопросы, относящиеся к Русской Православной Церкви (в частности столь горячо поддерживаемую Александром идею возвести в Москве храм Христа Спасителя или открытие Российского библейского общества, на которое царь дал разрешение в декабре 1812 года). В письме из Калиша от 26 февраля/6 марта 1813 года Александр I делится с Голицыным своим молитвенным настроением при начале Великого поста, наступившего два дня назад: «Я говею, а со мною и большинство солдат. Мы вместе слушаем молитвы. Наша божественная служба проходит восхитительно. Мне удалось то, чего я желал, а именно чтобы наши полковые музыканты пели таким распевом, который не уступал бы придворным певчим. Эта масса людей, молящихся вместе с рвением и смирением, поистине поучает ко спасению души, и мое сердце радуется в полной мере». Спустя четыре дня он сообщает Голицыну: «Я закончил говеть. Никогда раньше не делал я этого с тем чувством, которое испытал на сей раз»[346].

Во главе своих войск Александр I 26 марта/7 апреля начал весеннюю кампанию. Кутузов, который уже очень плохо себя чувствовал, на некоторое время задержался в Калише, а потом смог добраться только до силезского города Бунцлау (ныне Болеславец), где и умер 16/28 апреля. Его смерть, безусловно, сказалась на ходе кампании. Новым главнокомандующим был назначен генерал от кавалерии граф Людвиг Адольф Петер (Петр Христианович) Витгенштейн, корпус которого в 1812 году успешно прикрывал Петербург, в связи с чем он приобрел репутацию «спасителя столицы». В ходе наступления по мере занятия союзниками территорий немецких государств Александр I распорядился о создании при своем штабе Центральной комиссии по управлению германскими землями, в которой ведущую роль играл барон Штейн.

Император Всероссийский и король Прусский 12/24 апреля торжественно въехали в столицу Саксонии Дрезден, где горожане встретили их с интересом и без какой-либо вражды. В отсутствие короля Саксонского (который предпочел удалиться) союзные монархи осмотрели дворцовый ансамбль и городские достопримечательности, ходили по городу пешком под приветствия народа, а разместился Александр I в роскошном барочном Брюлевском дворце (построенном в середине XVIII века первым кабинет-министром Саксонии графом Генрихом фон Брюлем), который выходил на не менее знаменитый «балкон Европы» – Брюлевскую террасу над Эльбой. На следующий день Александр I отпраздновал Пасху, продолжая сообщать Голицыну о своих религиозных переживаниях, в которых «пробегал мыслью весь прошедший год и куда нас привело Божественное Провидение».

Однако по-настоящему военная кампания еще не начиналась. В первых числах апреля Наполеон перенес свою ставку в Майнц, город на Рейне непосредственно на границе с Германией, присоединенный к Франции в 1797 году. К этому моменту он смог провести в своей стране значительную мобилизацию, охватившую и молодежь, и ветеранов, а также перебросить часть войск из Италии и Испании. Всего им было собрано 200 тыс. солдат, что давало численный перевес над союзниками, армии которых насчитывали лишь около 100 тыс. Правда, большинство в новой армии Наполеона составляли новобранцы, также решительно не хватало лошадей – как для кавалерии, так и для обозов. И тем не менее, решив вести эту кампанию, согласно известному его изречению, «не как император, а как генерал Бонапарт», он одержал в Саксонии две победы подряд: при Люцене 20 апреля / 2 мая и Бауцене 8–9/20–21 мая. Они доказали, что в «правильной войне» Наполеону по-прежнему не было равных, а Витгенштейн явно не мог ему противостоять на поле боя; к тому же Люценская битва была его первым сражением в роли командующего, когда он только что прибыл к армии.

Император Александр I принял участие в обеих битвах, нередко находясь под обстрелом. По его оценкам, оба эти поражения нельзя было признать катастрофическими: в письме к Екатерине Павловне он вообще считал битву при Бауцене упущенной победой, а отступление русских войск, которым она закончилась, по словам императора, «произошло с замечательным хладнокровием, спокойствием и соблюдением порядка»[347]. Но уже после Люцена союзники вынуждены были отвести войска обратно за Эльбу и оставить Дрезден, а после Бауцена было принято решение вернуть армии в прусскую Силезию. Чувствительными были и политические последствия поражений – они подтвердили господство Наполеона над большей частью Германии, тогда как надежды на всеобщее восстание немецкого народа против него не оправдывались.

Эти неудачи стали испытанием не только для мужества, но и для веры Александра I: по крайней мере так передает его слова прусский епископ Эйлерт, и если даже не приписывать именно этому моменту каких-либо мистических откровений о будущем Священном союзе (как делает епископ), то рассказ, записанный от лица Александра, все-таки заслуживает внимания:

В дни Люцена и Бауцена, когда мы, несмотря на героическую храбрость наших войск, должны были отступить, и мне, и Вашему королю начало казаться, что человеческими силами уже ничего не сделать, и Германия потеряна, если только Божественное Провидение нам не поможет и не подаст благословения. Грустно и задумчиво ехали мы рядом, король и я, не сопровождаемые никем и не говоря ни о чем. Наконец, мой лучший друг прервал молчание и сказал: «Все должно было быть иначе: мы движемся нынче на восток, а ведь мы хотели и должны были идти на запад. Но с Божией помощью это случится. И если же, как я надеюсь, Бог благословит наши соединенные усилия, то мы провозгласим всему миру наше убеждение, что слава принадлежит Ему одному»[348].

Весенняя кампания 1813 года завершилась Плейсвицким перемирием, которое обе воюющие стороны заключили при посредничестве Австрии 23 мая/4 июня сроком на полтора месяца, с возможностью продления. Наполеон нуждался в нем, поскольку чувствовал, что его ресурсы подходят к концу, ибо одержанные им победы привели к значительным людским потерям. Он получил время на доукомплектование войск. Число участников войны на стороне Наполеона пополнила Дания, которая не соглашалась отдавать шведам Норвегию. И тем не менее это перемирие единодушно признаётся ошибкой Наполеона, который на тот момент по-прежнему обладал численным перевесом и мог продолжать преследование союзных войск до Одера, а то и до Вислы. Однако он понадеялся на успех переговорного процесса, всерьез поверив в возможность заключения мира летом 1813 года.

Союзники же также использовали передышку для очередной реорганизации и улучшения снабжения своих армий. В их ряды влились шведские войска, высадившиеся на балтийском побережье. Но на первый план по важности выходила позиция Австрии, показывавшая всю хрупкость династического союза между ней и Францией. Австрию, конечно, устраивало, что наследник трона французского императора был внуком императора австрийского, но французская гегемония, которую безусловно признавали немецкие государства и которая даже пыталась распространяться на Балканы, требовала от австрийских дипломатов противодействия. Александр I не жалел усилий, чтобы привлечь их на свою сторону. 5/17 июня в богемском (чешском) замке Опочно царь впервые увиделся с графом К. фон Меттернихом – для последнего это также было важно, поскольку с посреднических позиций, на которых пока еще стояла Австрия, Меттерних особое внимание придавал личным встречам с главами обеих враждующих сторон.

На этих встречах с Александром I, которые происходили в течение нескольких дней, были обговорены четыре условия («формула мира»), по которым Австрия соглашалась с союзниками, пообещав в случае, если Наполеон их отвергнет, примкнуть к коалиции. 14/26 июня Меттерних озвучил эти условия в Дрездене перед французским императором. Речь шла о роспуске герцогства Варшавского; сдаче всех крепостей, которые французские войска еще удерживали в Северной Германии с последующим присоединением ее побережья к Пруссии; возвращении Иллирийских провинций в состав Австрии и предоставлении независимости Гамбургу и Любеку как крупнейшим центрам международной торговли[349]. Понятно, что эти условия совершенно не устраивали Наполеона: они, в частности, ставили крест на континентальной блокаде Англии и затрагивали целостность Рейнского союза. Тем не менее Наполеон принял их к размышлению, а Меттерних вернулся из Дрездена с известием о продлении перемирия до 10 августа и о проведении в Праге с 5 июля дипломатического конгресса (потом его начало передвинули на неделю вперед).

Александр I не оценил миротворческих усилий Меттерниха – для него важнее всего было привлечь его на свою сторону для успешного продолжения войны. Для этого царь даже положился на искусство своей сестры Екатерины Павловны, которая навестила брата в Опочно, а затем отправилась на лечение на богемские курорты (Карлсбад и др.), где могла непосредственно получать новости от Австрийского двора и беседовать с его представителями. 20 июля/1 августа Александр прямо писал ей: «Сожалею, что вы ничего еще не сказали о Меттернихе и о том, что необходимо сделать, чтобы он перешел полностью на нашу сторону; у меня есть необходимые средства, так что вы можете не экономить. Направляю вам 1700 дукатов и разрешаю продвигаться вперед, используя эту, самую надежную из всех тактику повсюду, где в ней будет нужда»[350].

Пражский конгресс показал, что, по словам графа К. В. Нессельроде, «на деле никто не хотел мира». Обсуждение за столом переговоров велось исключительно в письменном виде, что позволяло избежать недомолвок, а также возможностей закулисных сделок между отдельными участниками. И хотя Наполеон к моменту истечения перемирия выказал готовность пойти на некоторые уступки, этого уже было мало. Меттерних вынужден был признать, что его «миротворчество» не достигло никаких успехов, и 31 июля/12 августа отправил Франции ноту с объявлением войны. 3–4/15–16 августа в Праге впервые произошла совместная встреча российского, прусского и австрийского монархов (именно в том составе, который в дальнейшем образует Священный союз), знаменуя начало их новых «братских» отношений[351].

Богемская армия, вместе с которой двигался Александр I, уже имела в своем составе около 80 тыс. русских солдат и 50 тыс. пруссаков, а с присоединением 130 тыс. австрийцев превратилась в огромную силу. Ее главнокомандующим был избран австрийский фельдмаршал князь Карл Филипп цу Шварценберг. Помимо нее в летне-осенней кампании 1813 года действовали также Силезская армия (100 тыс.) под командованием генерала от кавалерии Гебхарда Леберехта фон Блюхера и Северная армия (160 тыс.) во главе с кронпринцем Шведским Карлом Юханом (Бернадотом). Общая численность войск союзников, таким образом, превышала полмиллиона человек[352]. К тому же, в штаб императора Всероссийского прибыли именитые генералы, специалисты по тактике, которые некогда внесли свой вклад в славу французского оружия, а сейчас являлись противниками Наполеона, – Жан Виктор Моро и барон Антуан-Анри Жомини; с их помощью царь надеялся разгадать замыслы Наполеона на поле боя и вовремя им противодействовать.

И тем не менее Наполеон нанес Богемской армии 15/27 августа тяжелое поражение в битве под Дрезденом, хотя его силы там и уступали союзникам. Накануне сражения после долгих совещаний союзное командование так и не смогло выработать единый план действий. По воспоминаниям одного из царских адъютантов, на этих совещаниях в присутствии Александра I Моро был настолько раздражен медлительностью и нерешительностью Шварценберга, что бросил в сердцах шляпу на землю с восклицанием: «Черт возьми, князь, теперь я уж не удивляюсь, что 17 лет подряд вас везде бьют!»; когда же Александр I попытался его успокоить, отведя в сторону, Моро сказал ему: «Государь, этот человек погубит все дело!»[353] Но помимо неудачных распоряжений военачальников, из-за которых Наполеону удалось оттеснить и окружить оба фланга союзной армии, в дело вмешался проливной летний дождь – настолько сильный, что у окруженных на левом фланге французской кавалерией австрийских пехотных каре ружья перестали стрелять, и те сдались в плен (всего более 15 тыс. человек).

Этот несчастный день ознаменовался для Александра I еще одним, правда для него последним, но зато самым сильным потрясением на поле боя. Штаб императора, как уже бывало, попал под обстрел вражеской артиллерии, и генерал Моро, постоянно находившийся рядом с императором, посоветовал ему удалиться. Лишь только Александр повернул лошадь, как туда, где он только что стоял и где еще находился Моро, попало ядро. Моро был смертельно ранен в обе ноги. Александр видел это и не мог сдвинуться с места, пораженный горем и ужасом, пока его не увлекли за собой адъютанты (есть и еще несколько вариантов рассказа об этом событии, но все они делают акцент на том, что ядро лишь по случайности не попало в императора).

По приказу Шварценберга союзная армия вечером покинула поле боя под Дрезденом и направилась отдельными колоннами по горным дорогам и тропам обратно в Богемию, а именно в долину Теплица, находившуюся по другую сторону Рудных гор. Переход занял два дня: изнуренные сражением войска двигались медленно, а дождь этому всячески мешал. Пушки и обозы увязали в грязи, намертво блокируя узкие проходы; и людям, и лошадям приходилось очень трудно. А в это время Наполеон приказал корпусу дивизионного генерала Доминика Вандама графа де Юнсебурга быстро пересечь Рудные горы по единственному хорошо проходимому шоссе (которое вовремя заняли французы), спуститься к Теплицу и запереть горные проходы, из которых должна выходить Богемская армия. Если бы этот замысел удался, то колонны союзников были бы зажаты в горах между французскими армиями с обеих сторон, что угрожало им неминуемым разгромом, а находившемуся с ними Александру I – возможно, даже пленом.

Одновременно Австрия, не желая переживать очередное вторжение Наполеона в свои владения, уже готовилась к мирным переговорам. Судьба коалиции – а с ней и будущее всей Европы – висела на волоске.

Но 17/29 августа путь корпусу Вандама преградил русский отряд, состоявший из гвардейских полков под командованием графа Александра Ивановича Остермана-Толстого, а также нескольких армейских частей под командованием принца Евгения Вюртембергского. Накануне, не приняв участия в Дрезденском сражении, этот отряд смог благодаря упорным арьергардным боям оказаться на равнине у Теплица раньше французов и теперь закрепился близ местечка Кульм (современный Хлумец в Чехии), закрывая Вандаму вход в долину. Численность отряда не превышала 15 тыс. человек, вдвое уступая французам. И тем не менее в течение всего дня 17/29 августа русские войска удерживали свою позицию и отбивали вражеские атаки ценой огромных потерь. Сражение постоянно наращивало ход, поскольку с гор по шоссе спускались все новые и новые части корпуса Вандама. Много жертв было в составе лейб-гвардии Семеновского полка, сам граф Остерман-Толстой лишился руки. Наконец, к вечеру со стороны Теплица на помощь русским солдатам пришли полки союзной армии, успешно завершившие свой переход через горы.

На следующий день к Кульму прибыл сам Александр I, который лично принял участие в полном разгроме французов. С утра бой возобновился атаками на их позиции, а по приказу Александра I прусскому корпусу генерал-лейтенанта Фридриха фон Клейста удалось выйти из горных теснин на шоссе и оказаться тем самым за спиной у Вандама, попавшего в окружение. По итогам боя 12 тыс. французов вместе с самим Вандамом сдались в плен, также была захвачена вся вражеская артиллерия (82 орудия).

Битва при Кульме явилась первой для Александра I, в которой союзным войскам в его присутствии удалось одержать верх над французами. Поэтому она произвела на императора неизгладимое впечатление и была, по словам А. И. Михайловского-Данилевского, «для него всегда любимым предметом воспоминаний». Ее особое место в сознании императора лишь усиливалось цепочкой «случайных обстоятельств», приведших к победе, что давало богатую пищу его религиозному чувству. Александр I чудом избежал гибели в день Дрезденского сражения. Отряду Остермана-Толстого тоже во многом по случайности и вопреки предписанной от командования диспозиции удалось перекрыть путь Вандаму. Кстати, движение французов по шоссе в сторону Теплица мог и должен был возглавить сам Наполеон, но он почему-то решил лишний день провести в Дрездене (согласно известному преданию, он опять простудился, как при Бородине). Наконец, и корпусу генерала Клейста случайно удалось замкнуть окружение, опередив подкрепление французов под командованием маршала графа Лорана Гувийона Сен-Сира, которое должно было помочь Вандаму, но вопреки всем ожиданиям запоздало.

Вернувшись с поля боя, Александр I написал из Теплица в Петербург 18/30 августа графу Н. И. Салтыкову: «Всевышний – единственная причина всех сих счастливых событий». Характерно, что в 1814 году именно день 18 августа, то есть первую годовщину битвы при Кульме, царь выбрал для торжественного парада на Царицыном лугу в Петербурге, посвященного победе над Наполеоном. А в 1817 году при открытии памятника на Кульмском поле генерал Клейст фактически повторил слова Александра I, сказав: «Это сделал сам Бог; я со своим корпусом был лишь орудием его всемогущей руки»[354].

Этот момент действительно стал переломным не только в ходе кампании, но и во всей дальнейшей войне с Наполеоном. В то же самое время были получены известия и о двух других победах союзников – Силезской армии под Кацбахом, где 14/26 августа Блюхер обратил в бегство маршала Макдональда, и Северной армии под Гроссбеереном, где Бернадот 11/23 августа отбил попытку французов атаковать Берлин. Коалиция была спасена. 28 августа/9 сентября в Теплице российские, прусские и австрийские дипломаты подписали союзные договоры, которые официально оформили тройственный союз этих стран против Наполеона, а также согласовали основные принципы дальнейшего переустройства Европы[355].

О том, с каким воодушевлением Александр I переживал эти события, свидетельствует факт, зафиксированный в бумагах Меттерниха: 20 августа/1 сентября Александр I вызвал к себе австрийского министра и заявил, что хочет возложить на себя звание генералиссимуса, потребовав согласия австрийцев на это. Такой шаг в глазах царя стал бы зримым воплощением единства союзных войск, которое до сих пор страдало от споров между командирами из разных стран (но именно поэтому Меттерних твердо отказал Александру[356]).

Еще одним важным символическим шагом по демонстрации единства союзников и их общей благодарности Богу, предложенным тогда же Александром I, стал общий молебен союзных армий 21 августа/2 сентября на поле под Теплицем, где им была дарована победа. Под открытым небом в виде прямоугольника построились несколько тысяч солдат, и хотя богослужение было католическим, на нем совместно молились и православные русские, и протестанты-пруссаки, а под особым шатром в центре прямоугольника друг подле друга находились все три монарха[357]. А. И. Михайловский-Данилевский также сообщает интересную деталь – свидетелями богослужения были и передовые части французов, которые показывались на окрестных горах и могли сверху наблюдать построение союзников. В результате «устрашенный» враг так и не решился спуститься на равнину и ушел обратно (Наполеон в эти дни предпринимал несколько попыток начать переход основной массы своих войск в Богемию, но потом полностью отказался от этого намерения).

Окончательную точку в осенней кампании 1813 года поставила знаменитая четырехдневная Битва народов под Лейпцигом. Она явилась рекордной по числу сражавшихся: в сумме в ней приняло участие более полумиллиона человек (350 тыс. от коалиции и 210 тыс. на стороне французов), и одними только французами было израсходовано 200 тыс. пушечных ядер, а общие людские потери простирались до 130 тыс. с обеих сторон.

Александр I внес свой вклад в обсуждение диспозиции перед началом битвы, предложив план, который оказался более успешным, чем тот, что отстаивал князь Шварценберг. В первый же день сражения, 4/16 октября, царю пришлось выказать свое обычное мужество перед лицом опасности: в 3 часа пополудни тяжелая кавалерия, собранная Мюратом (до 12 тыс. всадников), обрушилась на расположение русских войск и почти достигла места, где находился Александр I, и тогда он отдал приказ четырем сотням лейб-гвардии Казачьего полка, составлявшим Императорский конвой, контратаковать французских кирасир во фланг. Этот удар поддержала прусская конница, а через малое время по распоряжению царя против кирасир заработала резервная русская артиллерия, и тем пришлось отступить. В решающий же день, 6/18 октября, находясь на так называемом «холме монархов», Александр I также деятельно участвовал в управлении войсками, например, предложив русские резервы в помощь изнемогающим австрийцам. 7/19 октября Наполеон отступил с поля боя через город, и сражение перекинулось на его улицы, но накануне Александр I это предвидел и торопил союзников начать преследование французов. «Император Александр говорил так ясно, определенно, с таким знанием стратегических движений, что возбудил общее удивление», – признавали очевидцы[358]. Бои завершились, когда по оплошности французы преждевременно взорвали единственный мост через реку Эльстер и в городе оказалось запертыми до 20 тыс. наполеоновских солдат и офицеров, которым пришлось сдаться в плен. Не желая для себя такой участи, на коне бросился в реку князь Юзеф Понятовский, командовавший польским корпусом в русской кампании 1812 года, – но он не смог переплыть Эльстер и утонул.

Через два дня царь делился своими ощущениями от битвы в письме к сестрам Марии и Екатерине: «Создатель вознаградил нас за наши старания, даровав нам самую счастливую победу. Дни 4/16, 5/17, 6/18 и 7/19 обессмертили славу наших армий. Наполеон, перебросивший все свои силы к Лейпцигу, разгромлен собственной персоной. Около 300 пушек, 27 генералов и 37 000 военнопленных стали залогом этой победы. Все, что наши войска свершили в эти памятные дни, не поддается никакому описанию»[359]. В те же дни в письме к князю А. Н. Голицыну он выражал свои чувства более торжественно:

Всемогущий Бог даровал нам блестящую победу вследствие четырехдневной битвы под стенами Лейпцига над знаменитым Наполеоном. Высшее Существо доказало, что перед Ним никто не силен и никто не велик на земле, кроме тех, кого Оно Само хочет возвеличить. 27 генералов, около 300 пушек и 37 тыс. пленных суть плоды этих достопамятных дней, и мы уже в двух переходах от Франкфурта-на-Майне. Вы только представьте себе, что сейчас происходит в моем сердце![360]

С 24 октября/6 ноября Главная квартира Александра I расположилась во Франкфурте-на-Майне, всего в трех десятках километров от берегов Рейна. Накануне этого дня Наполеону с остатками своей армии удалось уйти за Рейн, после чего французский император вернулся в Париж. Эти события ознаменовали наконец начало процесса «освобождения Германии», в ходе которого Александру I пришлось также прикладывать свои дипломатические усилия. Было ликвидировано Вестфальское королевство Жерома Бонапарта, 12/24 ноября подписан акт о роспуске Рейнского союза и один за другим немецкие союзники Наполеона разрывали отношения со своим прежним протектором и переходили на сторону коалиции. В этих государствах также созывались народные ополчения, готовые влиться в состав союзных армий, а у последних значительно улучшилось материальное и финансовое снабжение.

Фактически в этот момент Александр I осуществлял уже и общее командование над всеми союзными армиями. Так, стратегические решения Шварценберга по Богемской армии обсуждались и утверждались затем советом трех монархов, в котором российский император играл главную роль. Командующий Силезской армией Блюхер, произведенный за отличия под Лейпцигом в генерал-фельдмаршалы, также признавал верховенство Александра I, и только у российского императора хватало авторитета, чтобы к нему прислушивался и глава Северной армии шведский кронпринц Карл Юхан (Бернадот)[361].

Насущной стратегической задачей, стоявшей теперь перед Александром I, являлось перенесение войны на территорию Франции. Он по-прежнему отбрасывал любую идею переговоров с Наполеоном, которую постоянно обсуждали союзники, желая достичь собственных политических выгод – в отличие от всех них Александр I был принципиально настроен одержать победу и закончить войну только в Париже. Английский государственный секретарь по иностранным делам Роберт Стюарт виконт Каслри, прибывший в ставку коалиции, после общения с российским императором докладывал в Лондон:

Я полагаю, что величайшая опасность в настоящий момент заключается в той рыцарственной тональности, в которой Александр I склонен продолжать войну. Он испытывает личное чувство по отношению к Парижу, отличное от всех политических и военных комбинаций. Он, кажется, ищет случая войти вместе со своей великолепной гвардией в неприятельскую столицу, – возможно для того, чтобы в силу свойственных ему милосердия и снисходительности явить тем самым контраст по отношению к уничтожению Москвы[362].

Но организовать форсирование Рейна было сложной задачей. На границе Франции и Германии он представлял собой широкую и глубокую реку с сильным течением, что препятствует наведению временных переправ, а постоянных мостов через него, которые бы к тому же не обстреливались французскими крепостями, было совсем мало. По плану, рассмотренному Александром I, Северная армия должна была переходить через Рейн по мосту в Кёльне, Силезская армия – в теснинах выше Кобленца, где ширина реки была минимальной. Но главная роль отводилась самой большой по численности Богемской армии, для которой Александр I предусмотрел особый путь, причем его план в политическом смысле очень хорошо соответствовал начавшемуся процессу разрыва отношений между Наполеоном и его бывшими государствами-сателлитами. Речь шла о Швейцарии.

Мост, выбранный для Богемской армии Александром I, позволял обойти цепочку французских крепостей и переправиться выше их по течению. Он находился в швейцарском Базеле – городе, расположенном на обоих берегах Рейна на самой границе с Францией. Но чтобы туда попасть, необходимо было заручиться нейтралитетом Швейцарии, тогда как договоры, заключенные с Наполеоном, предписывали ей вступить в войну с коалицией. Однако принести войну в страну, к которой принадлежал его учитель, Александр I не желал. Император подготовил целую дипломатическую операцию, избрав себе нового помощника, который с течением времени займет ключевую позицию в решении вопросов российской внешней политики, – графа Иоанна Каподистрию. Это был греческий патриот, горячий республиканец и враг Наполеона, в 1802–1807 годах служивший в республике Семи соединенных (Ионических) островов, которую тогда поддерживала русская администрация, но после Тильзитского мира вынужденно передала ее под контроль французов[363].

Во Франкфурте-на-Майне Александр I 6 ноября (н. ст.) 1813 года вызвал к себе Каподистрию и сказал: «Вы любите республики, я также их люблю. Теперь надобно спасти одну республику, которую поработил французский деспотизм». Каподистрии поручалось вступить в переговоры с властями Швейцарии и не допустить, чтобы они начали войну, как того требовал от них Посреднический акт Наполеона, «объяснить швейцарским начальствам о настоящих пользах их отечества и привести их мало-помалу к тому, чтобы они действовали заодно с нами»[364]. Каподистрия должен был отправиться в Швейцарию «как обычный путешественник», инкогнито (правда, в сопровождении «товарища» – посылаемого с аналогичными целями австрийцами дипломата барона Людвига фон Лебцельтерна) и уже на месте выяснить, где находятся сейчас власти этого государства и каков их состав.

В конце ноября – начале декабря Каподистрии удалось наладить доверительные переговоры с депутатами Федерального сейма Швейцарии, разрабатывая с ними такое соглашение о нейтралитете, которое допускало сквозной проход союзных войск через ее территорию. О своих успехах Каподистрия постоянно докладывал Александру I. Но 20 декабря ситуация резко поменялась. Австрийцы издали декларацию о том, что союзники не потерпят, «чтобы Швейцария оставалась под иностранным влиянием», и при выходе к швейцарским границам их армии должны «найти там друзей»[365]. В Берне под влиянием австрийского эмиссара произошел государственный переворот, что позволило дальше призвать союзников ради «освобождения» Швейцарии. С 21 по 30 декабря австрийские войска маршем прошли через всю страну, и во всех швейцарских кантонах, где они появлялись, были восстановлены старые олигархические режимы, а Берн призвал новые кантоны, независимость которых была закреплена Посредническим актом, – Во (родину Лагарпа) и Ааргау, – вернуться в состав его владений.

Александр I узнал об этих событиях задним числом, поскольку, пока его Главная квартира переезжала вверх по течению Рейна, во Фрейбург-в-Брейсгау, он целую неделю провел в Карлсруэ, навещая семью императрицы Елизаветы Алексеевны. Император был крайне возмущен тем, как австрийцы поступают со Швейцарией, сказав А. И. Михайловскому-Данилевскому: «Это один из самых неприятных дней моей жизни». В конце декабря во Фрейбурге-в-Брейсгау, обсуждая с вернувшимся Каподистрией дальнейшие шаги, Александр I произнес ключевую фразу: «Я принял решение вмешаться для того, чтобы восстановить в Швейцарии порядок». Своим основным принципом Александр I объявил следующий: «Я хочу, чтобы благополучие Швейцарии проистекало из благополучия всех сословий и всех кантонов этой страны. Я не приемлю никакого старого положения, противоречащего этим принципам и взглядам»[366].

Именно в эти последние дни 1813 года к Александру I прибыл посланец с весточкой от старого учителя. Это был Анри Моно, близкий друг Лагарпа, являвшийся в тот момент главой правительства кантона Во и горячо отстаивавший интересы своей родины, которой грозило возвращение под власть Берна. Лагарп из Парижа смог переправить для Моно «верительную грамоту» – записку к Александру I, в которой призывал того отнестись к водуазскому политику и его словам с полным доверием, так, словно «это я сам».

Действительно, Моно ждал теплый прием. Александр I не стал скрывать перед ним своего возмущения действиями союзников-австрийцев заодно с бернскими «интриганами», а также желания «не мешкая исправить последствия» совершенного зла. Через Моно Александр I передал Лагарпу письмо от 22 декабря 1813/3 января 1814 года, которое можно трактовать как своего рода «отчет» российского императора перед учителем о защите швейцарских интересов. Главное, в чем он уверял Лагарпа: «Не позволят Берну покушаться на существование кантонов Во и Ааргау и жизнь их затруднять. Будет созван Сейм, и только он конституционным порядком определит, какие изменения надобно внести в Посреднический акт. Кантоны получат право улучшать внутреннее свое устройство, однако не за счет других кантонов». Письмо содержало и еще одно важное признание, касавшееся того, как Александр I осмысляет успехи, достигнутые им в противостоянии Наполеону: «Если в борьбе за независимость Европы помогла нам не только воля Провидения, но также, хоть отчасти, упорство и энергия, какие удалось мне выказать за последние два года, обязан я этим Вам и Вашим наставлениям»[367].

Вечером 7 января 1814 года Александр I впервые вступил на швейцарскую землю, приехав на коляске в Шафгаузен, где императора уже ждала великая княгиня Екатерина Павловна. На другой день они вместе осмотрели город, сопровождаемые сотнями жителей и перезвоном колоколов, и посетили главную природную достопримечательность этих мест – Рейнский водопад. Прогулка близ него так вдохновила Александра I, что он сделал заказ Академии художеств на написание большого полотна, изображавшего императора с сестрой на фоне водопада (его выполнит художник Сильвестр Щедрин). На следующий день, гуляя вдоль Рейна, император Александр был приглашен на завтрак в избу швейцарского крестьянина (что также было потом запечатлено на гравюре). А спустя неделю в Базеле царь признался в беседе с депутатами Федерального сейма:

Хотя Россия так далека от Вас, что я не имею интересов, связанных с соседством с Вашей страной, я глубоко заинтересован в сохранении Вашей чести и репутации, потому что привязан к Вам своими чувствами. Я был воспитан швейцарцем, воспитателями моих братьев и сестер были швейцарцы и швейцарки, и именно отсюда проистекает моя привязанность к Вашему славному народу.

В Базеле 1/13 января 1814 года Александр I своими глазами наблюдал, как его полки переходят по мосту через Рейн и, минуя дальше городские ворота, вступают на французскую землю. Дата этого события была выбрана отнюдь не случайно – это был не просто Новый год по юлианскому календарю, но и годовщина с того дня, как русская армия перешла Неман, начиная свои Заграничные походы. Таким образом, ровно за год она продвинулась от Немана до Рейна и вступила в новую кампанию во Франции.

Ей противостояли вновь собранные Наполеоном войска, которые уже значительно уступали по боеспособности тем, какие были у него не только в позапрошлом, но и в прошлом году, а по количеству их было почти в три раза меньше, чем суммарных сил союзников. Неудивительно, что Наполеон искал мира с Александром, хватаясь за любую соломинку. Так, он легко разрешил выдать Лагарпу документы на отъезд из Парижа навстречу Александру, думая, что тот поможет найти компромисс между Россией и Францией. Но цели царского наставника были совершенно иными – напротив, укрепить ученика в его непримиримой борьбе с «деспотом», где на карту была теперь поставлена и судьба родины Лагарпа.

Швейцарец выехал из Парижа 19 января, а через несколько дней прибыл на австрийские аванпосты близ Дижона, откуда его проводили в штаб-квартиру в Лангр. В 7 часов утра 26 января, после 12-летней разлуки, Александр I вновь обнял своего старого учителя, для которого это свидание стало большим потрясением: «Мне выпало вчера невыразимое удовольствие вновь увидеть императора Александра, который оказал мне такой прием, что и невозможно описать. Мне пришлось собрать все силы, чтобы не лишиться чувств», – рассказывал Лагарп в письме к другу Анри Моно. Затем швейцарца разместили рядом с бароном Штейном, что лишь подчеркивало высокий политический статус Лагарпа в русском лагере. Именно Лагарпу Александр I в первую очередь отправлял записки с поля боя вроде той, что была им написана после победы 20 января/ 1 февраля при Ла-Ротьере, где противником выступил сам Наполеон, имевший 40 тыс. солдат (а у союзников в бою участвовало 70 тыс.): «Сообщаю Вам о полной победе. Неприятель опрокинут повсюду, захвачены пятьдесят шесть пушек и множество пленных. Пишу Вам на заре. Сейчас сажусь на коня, и, если день нынешний будет так же счастлив, как вчерашний, добьемся мы нашей великой цели»[368].

Александр I был душой не только этой победы, но и всего наступления на территории Франции, испытывая необыкновенный подъем духа – несмотря на ненастную погоду и военные трудности, он спешил в Париж «как на веселый праздник». В своих действиях он выказывал массу энергии: в случае получения важных донесений просыпался среди ночи и сам, с фонарем, по грязным улицам, заметенным мокрым снегом, шел к Шварценбергу или даже к союзным монархам, будил их и, «садясь на их кровать, читал им донесения», чтобы договориться о новых шагах вперед[369].

После битвы при Ла-Ротьере союзники без боя заняли Труа, но дальше решили разделить свои армии в походе на Париж: Богемская армия Шварценберга вместе с Александром I должна была двигаться по долине Сены, а Силезская армия Блюхера – совершить обход Парижа, продвигаясь вдоль Марны. Но Наполеон в лучшем стиле своих былых кампаний смог одержать с 10 по 14 февраля четыре победы подряд над Блюхером, которые в совокупности поставили его армию на грань разгрома. Шварценберг не оказал Блюхеру никакой помощи, и тогда Александр I добился активизации боевых действий в направлении Парижа, что заставило Наполеона переключить свое внимание от окончательной победы над Блюхером в сторону Богемской армии. И здесь он добился успеха, заставив Шварценберга отходить к Труа, а оттуда потом – обратно в сторону Лангра. 13/25 февраля в Бар-сюр-Обе произошло совещание союзных монархов и командования, на котором союзники продемонстрировали готовность заключить перемирие с Наполеоном, и один лишь Александр I выступал за ведение войны до победного конца, а в случае если его не поддержат, пообещал отделить свои войска и самому идти на Париж. По преданию, прусский король тогда тут же сказал, что присоединится к нему, а австрийский монарх заявил, что не останется в одиночестве. Так вопрос о продолжении войны был решен, хотя переговоры о перемирии продолжались до начала марта. В это время Главная квартира союзников находилась в Шомоне, где 17 февраля/1 марта был подписан новый договор между Россией, Пруссией, Австрией и Англией, которые обязались не заключать сепаратных сделок с Наполеоном и не складывать оружия до победы над ним.

В ходе последующих боевых действий и Шварценберг, и Блюхер вновь совершали ошибки и продвигались вперед медленно, с переменным успехом. Александр I же после пребывания в Шомоне выехал в штаб Шварценберга и был настроен самым решительным образом на скорейший марш к Парижу. Наполеон сам подал к этому повод, когда принял рискованный план перерезать коммуникации союзников и отвлечь тем самым их внимание от столицы. Письмо французского императора к его жене с изложением этого плана было перехвачено казаками и попало в руки Александра I, который уже знал, что настроения в Париже отнюдь не благоприятствовали Наполеону – эти сведения он получил от Талейрана, несколько лет как удаленного с поста министра и ставшего платным осведомителем союзников.

По настойчивому требованию российского императора 13/25 марта Богемская и Силезская армии, оставив Наполеона за спиной, перешли в наступление и разбили при Фер-Шампенуаз корпуса маршалов Огюста Виесса де Мармона герцога Рагузского и Эдуарда Мортье герцога Тревизо. Александр I вновь деятельно принял участие в конном сражении вместе со своим лейб-гвардии Казачьим полком. После этой победы дорога на Париж оказалась открытой. Оборона города, которую осуществляли остатки корпусов Мармона и Мортье вместе с отрядами Национальной гвардии и даже добровольцами, была достаточно слабой; укреплений почти не было. Русским войскам удалось овладеть холмом Монмартр, господствующим над Парижем. В 5 часу пополудни 18/30 марта сражение было остановлено, поскольку маршал Мармон желал спасти город от разрушения, и на последовавших затем переговорах, которые затянулись за полночь, были согласованы условия капитуляции. С русской стороны их подписал флигель-адъютант полковник Михаил Федорович Орлов (произведенный за это в чин генерал-майора); он же и вручил соответствующую бумагу рано утром Александру I.

В 12 часу дня 19/31 марта 1814 года вместе с колоннами русской гвардии царь на своем любимом светло-сером жеребце Эклипсе, некогда подаренном ему Наполеоном, въехал в Париж с северо-востока, через ворота Сен-Мартен. Александра I сопровождали король Прусский (по левую руку) и австрийский фельдмаршал князь Шварценберг (по правую). Кортеж проследовал через полукольцо Больших бульваров, разбитых на месте прежних городских стен, вплоть до площади Согласия, а оттуда на Елисейские поля, по которым полки прошли церемониальным маршем. Улицы были заполнены парижанами, все хотели взглянуть на освободителя Европы. Александр I охотно отвечал доброжелательными жестами и улыбкой на приветствия и рукоплескания со всех сторон (при этом, по словам очевидцев, король Фридрих Вильгельм III был сосредоточен и молчалив, так что вся слава доставалась российскому императору). Казаки подсаживали красивых парижанок на своих коней, чтобы тем было проще любоваться открывающимся зрелищем. После военного смотра казаки расположились на бивуак прямо в роще на Елисейских полях и отправились купать лошадей в Сене на виду у множества зевак. Александр I же проследовал в свою резиденцию – дом Талейрана на улице Сен-Флорантен, который был совсем рядом, одним из углов выходя на площадь Согласия (Талейран позаботился о том, чтобы царь жил именно у него, сообщив ему, что парижские дворцы небезопасны, поскольку могут быть заминированы).

На совещаниях в этом доме в ближайшие дни принимались ключевые решения, которые должны были определить судьбу французского государства. Речь шла о будущей форме правления, где Александр I первоначально допускал и сохранение династии Наполеона, то есть воцарение его сына при регентстве императрицы Марии Луизы (за что горячо выступал Меттерних), и избрание нового императора Франции (выдвигались кандидатуры, близкие личным предпочтениям царя, – Бернадот или Евгений де Богарне), и даже учреждение республики. Но дипломатические усилия Талейрана, который выступал теперь в роли категорического противника Наполеона или любых других правителей, имевших отношение к его режиму, заставили Александра I принять идею восстановления династии Бурбонов. 2 апреля (н. ст.) французский Сенат, когда-то провозгласивший Наполеона императором, официально низложил его, после чего Талейран представил сенаторов Александру I, поддержавшему это решение в надежде, что оно даст Франции «учреждения сильные и либеральные, которые соответствовали бы степени настоящего просвещения». Тогда же он объявил о возвращении во Францию всех пленных, захваченных русской армией, безо всяких дополнительных условий[370].

Сам Наполеон с 31 марта находился во дворце Фонтенбло, удаленном на 50 км от центра Парижа, имея под рукой примерно 35 тыс. солдат. Он был готов собирать вокруг себя дополнительные части и сражаться дальше, несмотря на подавляющее превосходство союзных армий. Но твердая позиция его маршалов, которую они высказали перед ним 4 апреля, заставила Наполеона подписать отречение в пользу сына, с которым делегация маршалов отправилась в Париж к Александру I.

Российский император проявлял колебания. Ему лично претило восстановление на французском троне старой династии Бурбонов – противников любых преобразований, которые произошли в стране после революции; царю представлялось правильным, чтобы Франция сама избрала себе правителя. Но к этому моменту ряд коммун уже провозгласили своим королем Людовика XVIII, а окончательно на Александра I повлиял уход части наполеоновских войск под командованием Мармона из Фонтенбло в Версаль, то есть в лагерь союзников. Это показало все бессилие Наполеона в сложившейся ситуации и, соответственно, невозможность сохранения его династии. Поэтому Александр I заявил маршалам, что принял решение в пользу Бурбонов, а под власть Наполеона пообещал передать остров Эльбу и сохранить за ним титул императора. Вследствие этого в Фонтенбло 6 апреля Наполеон подписал отречение еще раз – уже безусловно отказываясь от трона за себя и за всех наследников. 7 апреля Людовик XVIII был провозглашен королем Франции.

Эти важные события выпали на Страстную неделю, предшествующую Пасхе, которая в 1814 году совпадала по юлианскому и григорианскому календарям и праздновалась 29 марта/10 апреля. Александр I был явно воодушевлен этим совпадением. К Пасхе он готовился с особым усердием. По его приказу все русские солдаты и офицеры в Париже говели на Страстной седмице (и им запрещено было посещение театров), сам же царь посещал службы в посольской церкви, устроенной в съемном доме совсем неподалеку от особняка Талейрана, так что Александр ходил туда пешком, стараясь не попадаться на глаза любопытным парижанам. А в самый день Светлого Христова воскресенья царь выступил инициатором совершенно особого пасхального торжества во французской столице – открытого для всех и рассчитанного на присутствие многих тысяч зрителей.

Ночью в армейской походной церкви были совершены пасхальная заутреня и литургия, на которых Александр I присутствовал вместе со своим штабом и всем командованием союзников (там были Фридрих Вильгельм III, князь Шварценберг, возглавлявший баварскую армию фельдмаршал Карл Филипп фон Вреде и др.), что, разумеется, являлось данью признательности российскому императору. А ровно в полдень началось главное торжество – невиданный по масштабу Пасхальный молебен на площади Согласия. Выбор этого места диктовался прежде всего его удобным расположением поблизости от лагеря русских войск на Елисейских полях, а также величиной площади, которая считалась самой большой едва ли не во всей Франции. Но именно здесь в эпоху Французской революции располагалась гильотина, и именно здесь пролилась кровь короля Людовика XVI, королевы Марии-Антуанетты, герцога Филиппа Орлеанского и других осужденных в эпоху террора. Алтарь для богослужения находился на возвышении в центре площади – как раз там, где в 1793–1794 годах происходили казни. Это порождало у современников различные интерпретации, и в глазах некоторых благодарственный молебен воспринимался даже как заупокойная служба по Людовику XVI и всем жертвам революции.

Русские гвардейские полки построились сомкнутыми колоннами вокруг алтаря, заполнив основное пространство площади, а дальше, у ограды сада Тюильри и вдоль набережной Сены, на обоих ее берегах, толпились бесчисленные зрители. Александр I с королем Прусским, «сопровождаемый множеством иностранцев, французскими маршалами и генералами, и при стечении несчетного числа зрителей», объехал строй солдат и вместе со свитой остановился на северной стороне площади, после чего началось богослужение. У алтаря молились несколько православных священников и пел хор тем самым распевом придворной Императорской капеллы, который так полюбил Александр. Над всей площадью громко раздавалось Te Deum («Тебе Бога хвалим») – латинский по происхождению гимн, используемый и у католиков, и у православных, и у лютеран. В конце была прочитана общая молитва, где «Государи, так же, как и их войска, опустились на колени, чтобы получить благословение свыше и склониться перед тем, кто дает власть королям». По рассказам мемуаристов, это был кульминационный момент всей службы, после которого началась праздничная пальба и взаимные поздравления. Александр I христосовался со всеми, включая и французских маршалов, которые поспешили подойти к нему. Он, безусловно, глубоко переживал свершившиеся события как переворот в европейской истории, устроенный непосредственно Божественным провидением, и делился своей пасхальной радостью с окружающими независимо от их вероисповедания[371].

Дальнейшее пребывание Александра I в Париже, продлившееся более двух месяцев, нашло отражение во множестве описаний, большей частью мемуарных, которых хватает на отдельную книгу[372]. Царь ощущал себя в Париже главным героем, всюду его сопровождала ликующая толпа. Была даже составлена брошюра Alexandrana с подзаголовком «Остроумные слова и замечательные высказывания Александра I», выпущенная в Париже в 1815 году без указания автора, – собрание анекдотов, значительная часть которых, вероятно, была сочинена находчивыми парижанами в знак восхищения монархом, которого они признали тогда истинным царем своего города. Среди наиболее показательных и лестных по отношению к Александру I анекдотов рассказывали, например, такой: когда царя спросили, нужно ли изменить название у Аустерлицкого моста через Сену на юго-востоке Парижа, он ответил: «Зачем же – достаточно того, что я и мои полки уже перешли через него».

Находившийся в центре общественного внимания Александр I предпринимал публичные шаги, которые свидетельствовали о его великодушном отношении к побежденному Наполеону. 12 апреля царь переехал в Елисейский дворец, что сочли данью уважения к прежнему хозяину дворца – императору Франции. Александр вошел в рабочий кабинет Наполеона, сел за его стол, остававшийся в неприкосновенности (ведь его владелец явно собирался сюда вернуться), и погрузился в размышления о том, какие важнейшие для всей Европы решения здесь были приняты. Память о Наполеоне царь распорядился сохранять – так, он спас от разрушения Вандомскую колонну, ту самую, которую украшали барельефы, отлитые из русских пушек, а когда парижские роялисты сбросили-таки с вершины колонны статую Наполеона, Александр также велел ее сохранить, заметив: «Если бы меня вознесли так высоко, то я бы боялся, что у меня закружится голова». Обращали на себя внимание также визиты царя к императрице Жозефине, за которой были сохранены все звания и почести и которая продолжала жить во дворце Мальмезон – но после одной из прогулок с российским императором она подхватила ангину, перешедшую в воспаление легких, и 29 мая скончалась, а Александр I продолжал навещать ее вплоть до последних дней.

От газет и более поздних источников не укрылось, что человеком, лучше всего себя ощущавшим в Париже рядом с Александром I, стал Лагарп. Едва прибыв в Париж вместе со штаб-квартирой союзников, Лагарп в день пасхального праздника удостоился от Александра I награждения высшей наградой Российской империи – орденом Св. Андрея Первозванного. А еще до его приезда ученик нанес визит к жене своего старого учителя, желая передать ей, что с Лагарпом все в порядке. Газеты опубликовали следующий анекдот: Александр I нашел, что супруга Лагарпа очень переменилась, и когда та сослалась на годы испытаний, царь сказал, что дело совсем не в этом: «Бывало, вы сидели подле воспитанника вашего супруга и дружески с ним разговаривали, а теперь стоите перед ним. Надеюсь, наши прежние отношения не изменились». В последующем Александр I попросил Лагарпа выступить в роли его неформального секретаря, разбирая множество посылок, обращений и просьб, которые поступали на имя царя в Париже. Лагарпу пришлось часами читать бумаги и выслушивать просителей (при этом часто получая от них вместо благодарности лишь упреки в излишней строгости), но делал он это с удовольствием, потому что такая работа непосредственно соединяла его с учеником. Множество раз Александр и Лагарп обедали вдвоем, причем царь просил, чтобы тот являлся к столу запросто, как друг, не соблюдая никакого этикета[373]. Другим поручением, с которым царь обратился к своему учителю, было заняться сопровождением двух его младших братьев, великих князей Николая и Михаила Павловичей, в поездках по Парижу, знакомя их с «достойными образованными людьми» и посещая разные военные и учебные заведения. А 13 мая 1814 года Александр I побывал в Плесси-Пике – имении Лагарпа близ Парижа, захватив с собой не только младших братьев, но и давнего и непослушного ученика Лагарпа, питавшего к нему тем не менее самые теплые чувства, великого князя Константина Павловича.

Лагарп, таким образом, занял место посредника между царем и теми парижанами, которые стремились с ним встретиться, и швейцарец прекрасно справился с задачей поддержать высокую репутацию Александра I в образованных кругах. Можно без преувеличения сказать, что в эти весенние месяцы в Париже Александр I выступал в образе не столько абсолютного монарха, самодержца из далекой северной России, сколько либерального правителя, который мечтает даровать целой Европе права, позволяющие ей развиваться свободно и во благо большинства людей. Его встречи с крупнейшими фигурами европейского либерального движения – писателями, философами, учеными и т. д. – только укрепляли такой образ. В мае из Лондона в Париж вернулась изгнанная некогда Наполеоном знаменитая писательница, книгами которой зачитывалась вся образованная публика, мадам де Сталь (баронесса Жермена де Сталь-Гольштейн, урожденная Неккер). Ее приезд, по словам очевидцев, «принял размеры политического события», и неудивительно, что через несколько дней на званом вечере в ее салоне, где собралось множество литературных звезд, появился Александр I. Его предыдущие разговоры с мадам де Сталь происходили в Петербурге, накануне вступления Наполеона в Москву, и уже тогда российский император поразил ее своими рассуждениями о необходимости свободы и конституции. На замечание де Сталь о том, что «в вашей империи конституцией служит ваш характер», Александр I возразил ей: «Я не более чем счастливая случайность» (этот разговор писательница передает в опубликованной в 1821 году книге «Десять лет в изгнании»). В Париже этот разговор продолжился, и среди прочих замечаний Александр I пообещал, что на ближайшем международном конгрессе будет требовать отмены работорговли, в России же «с Божьей помощью крепостное право будет уничтожено еще в мое царствование»[374].

Благодаря посредничеству Лагарпа с Александром I получил возможность поговорить на протяжении почти пяти часов один из главных теоретиков классического либерализма начала XIX века писатель и публицист Бенжамен Констан, который затем в самых возвышенных словах выразил свое «преклонение» перед «либеральным самодержцем»[375]. Также состоялась и весьма символическая для европейского общественного движения встреча российского императора с проживавшим в окрестностях Парижа 68-летним Таддеушем Костюшко, которым, как мы помним, Александр восхищался еще в годы юности. Костюшко по-прежнему оставался верен идее о восстановлении независимой Польши, причем отвергал Наполеона, не веря, что деспотический характер может даровать полякам свободу. И теперь в его глазах именно Александр I представал в роли будущего освободителя его «несчастного народа». Такой образ вполне совпадал с намерениями самого царя в тот момент провозгласить создание Царства Польского под своим скипетром. 5 мая в царской карете, в сопровождении флигель-адъютантов Костюшко привезли в кабинет Александра I, разговор с которым глубоко потряс старика – настолько, что он разрыдался на руках у присутствовавшего в приемной Лагарпа. Однако Костюшко тем не менее отклонил приглашение Александра приехать в Польшу, боясь, что «присутствие его не сможет успокоить чересчур пылкие умы, мечтающие о возвращении Польше совершенной независимости и прежней территории»[376].

Александр I продолжал вызывать восхищение парижан во время своих многочисленных визитов в различные ученые и благотворительные заведения французской столицы. Царь надеялся, что тот высокий уровень «цивилизации», который он видел перед собой, продолжит развиваться во Франции и при Бурбонах, но для этого требуются гарантии в виде конституции. Однако сразу несколько источников указывают на то, что между Александром I и возвращающимися в Париж принцами не возникало теплых отношений, что заставляло царя называть их «неисправившимися и неисправимыми» (это выражение передает мадам де Сталь) в своих предрассудках относительно возрождения Старого режима. Людовик XVIII, едва вступив на территорию Франции, отверг поднесенную ему Сенатом конституцию и пообещал даровать собственную Хартию. Об этом, безусловно, шла речь в личных разговорах Людовика XVIII с Александром I, которыми российский император постоянно оставался весьма недоволен. По воспоминаниям одного француза, царь якобы сказал: «Можно было подумать, что это он возвратил мне утраченный престол. Его прием произвел на меня то же впечатление, как и ушат холодной воды, который бы мне вылили на голову». Новый французский король не только не разделял либеральных идей царя, но и явно завидовал его славе и постоянному успеху, которым тот пользовался у парижан.

Однако дипломатические позиции Бурбонов не позволяли пока им действовать в полной мере самостоятельно. 30 мая союзники продиктовали им мирный договор, по которому Франция возвращалась к границам 1792 года (лишь с сохранением небольших приращений территории на юге и востоке – Савойи и Саарбрюкена), французские гарнизоны выводились из всех удерживаемых ими в Европе крепостей. Открытыми оставались вопросы по поводу уплаты Францией контрибуций, зато в ее распоряжении полностью оставались собранные в Лувре произведения искусства, вывезенные наполеоновскими войсками из различных государств, – Александр I счел, что в Париже они будут более доступными для всей Европы. Остальные спорные проблемы выносились на рассмотрение международного конгресса, который должен был собраться в Вене.

Впрочем, даже заключение мирного договора не поспособствовало потеплению в отношениях Александра I с французским королем. 1 июня император нанес Людовику XVIII свой прощальный визит, во время которого зашла речь об обнародовании обещанной Хартии, чему король пытался противиться. Чувства Александра I по этому поводу передает следующий эпизод: на обратном пути из королевского дворца Тюильри царь заехал в мастерскую художника Франсуа Жерара, готовившего его портрет, – туда же прибыл и Лагарп, который при разговоре с царем заметил, что все время «тени пробегали по его прекрасному лицу, и, к несчастью, не могло это на портрете не сказаться». В итоге Александр I нашел решение: оставив Париж рано утром 3 июня, он на два дня остановился в 20 км за городом, во дворце Мальмезон, и не уезжал оттуда, пока 4 июня не была подписана конституционная Хартия (но одновременно избежал упреков, что король это сделал в присутствии царя и под его давлением).

Александр I покинул Францию 6 июня 1814 года, отплыв из Булони в Дувр. На английском берегу его триумф продолжился. Ему впору было подводить итоги 9 лет борьбы с Наполеоном, которая началась с того момента, когда царь добровольно возложил на себя миссию по освобождению Европы от «деспотизма». Ради этой борьбы в 1805 году он оставил то дело российских реформ, к которому приступил в начале своего царствования, а в 1812 году попрощался со своим помощником Сперанским – в своем роде уникальным российским государственным деятелем, способным довести до воплощения многие идеи и начинания царя. Первые встречи с Наполеоном обернулись для Александра I чередой поражений, становившихся зачастую и его личными драмами. Тильзитский мир дал ему время на передышку и подготовку к новой войне, но все равно события 1812 года поставили под угрозу само его царствование, а от жителей России потребовали огромных жертв для спасения Отечества. И тем не менее упрямство Александра I в достижении цели оказалось вознаграждено. В кампании 1813 года он вновь терпел неудачи, но после самой тяжелой из них, под Дрезденом, битва при Кульме неожиданно превратилась в его успех, который больше не покидал царя вплоть до взятия Парижа и за который он не уставал благодарить Бога, устраивая торжественные публичные богослужения, предвещавшие эру Священного союза.

Казалось бы, теперь, после победы, Александр I сможет вернуться в Россию в новом качестве и воплотить все те либеральные принципы, которые он так охотно провозглашал на глазах у европейской публики. Казалось, еще немного, и жизнь Российской империи навсегда изменится.