Возвращаясь из Тильзита в последние дни июня 1807 года, Александр I остановился в Риге, где находилось множество русских солдат, раненных во время последней кампании. Очевидцы заметили, что, приветствуя Александра, некоторые солдаты кричали не «Ура!», а «Хлеба!», и даже пытались пробиться к императору, чтобы пожаловаться на свое положение. Склады в Риге были забиты гнилой мукой, тогда как хорошая была давно украдена и продана (при малейших признаках расследования эти склады поджигали и уничтожали, списывая на случайный пожар). Поэтому, по словам профессора Паррота, который и сообщал Александру эти сведения, «несчастные храбрецы травами питаются, которые собственными руками в лесах и полях собирают, чтобы избегнуть смерти после того, как избегли картечи Бонапартовой»[296].

Общее состояние Российской империи после двух лет тяжелых войн было крайне сложным. За это время не просто остановились государственные реформы, лишь намеченные, но далеко еще не развитые как следует в начале царствования Александра I, но царь лишился всех советников, с которыми начинал эти реформы, и, по сути, почти всех своих друзей. После заключения Тильзитского мира ему пришлось искать людей, которые готовы разделять с ним ответственность за союз с Наполеоном, а из-за этого менять министров: так, Министерство иностранных дел вместо Будберга возглавил граф Николай Петрович Румянцев; из Министерства внутренних дел ушли Кочубей и Строганов, и министром был назначен князь Алексей Борисович Куракин, министром финансов – прежний государственный казначей Федор Александрович Голубцов. Одним из своеобразных символов новой правительственной эпохи стало появление в январе 1808 года на посту военного министра графа Алексея Андреевича Аракчеева, чья репутация и в военных, и в статских кругах была весьма неоднозначной.

Перемены в правительстве шли одновременно с нарастанием огромной волны недовольства в русском обществе, которому договор с Наполеоном, заключенный к тому же почти что в столетнюю годовщину Полтавской победы, утвердившей силу русского оружия в Европе, казался позором и утратой славных традиций XVIII века.

Отчасти Александр I был сам виноват в такой резкой реакции, ибо инициированный по его решению в конце 1806 года патриотический подъем против Наполеона заставлял смотреть на Тильзит как на «невозможный» союз с ярым врагом Отечества. Такое восприятие бытовало как у широких народных масс, так и в дворянских кругах. Юный Петр Чаадаев, в будущем – блестящий офицер, декабрист и оригинальный философ, летом 1807 года, когда в его имении должны были отмечать заключение мира, «ушел на целый день в поле и забился в рожь, а когда его там отыскали, то с плачем объявил, что домой не вернется, что не хочет присутствовать при праздновании такого события, которое есть пятно для России и унижение для государства»[297].

В разговорах в обществе теперь не стеснялись указывать на судьбу отца Александра I, намекая, что если царь не способен добиться успехов в управлении страной, то один раз успешно произведенный дворцовый переворот можно повторить (показательным также стал случай Швеции, где как раз по этой причине в марте 1809 года оппозиционное дворянство отстранило от власти короля Густава IV Адольфа). Слухи о подготовке заговора против Александра I доходили даже до Парижа, откуда в апреле 1809 года Лагарп напрямую писал ученику: «Среди Ваших подданных и особенно среди Ваших вельмож есть недовольные, любители мятежей и смуты, которые перемены желают и, весьма возможно, ее готовят, скрывая преступные свои намерения под маской заботы об общественном благе», а виной тому, что «Александр I либеральные идеи отринул и привязанность своего народа потерял».

Одной из главных причин общественного недовольства, помимо чисто идейных, был глубокий экономический кризис в стране, явившийся следствием огромных военных расходов и отразившийся на курсе рубля. Дело в том, что в России в начале XIX века существовала двойная монетная (биметаллическая) система. Во-первых, в обращении находился серебряный рубль, использовавшийся прежде всего для внешней торговли. Он имел твердую стоимость, которая определялась количеством содержавшегося в нем серебра: со времен Екатерины II рубль содержал примерно 18 граммов чистого серебра (а в 1810 году был законодательно установлен эталон в 17,4 грамма серебра). Такой рубль свободно разменивался на серебряные монеты достоинством в 10 (гривенник), 25 (полуполтина) и 50 (полтина) копеек. Но, во-вторых, с введением в 1769 году рублевых ассигнаций их должны были свободно менять на мелкие медные монеты номинала ниже 10 копеек, вплоть до знаменитой «полушки» – ¹/₄ копейки (впрочем, в начале XIX века чеканились уже и медные гривенники). По отношению же к серебру сразу был установлен курс в 98 копеек серебром за рубль ассигнациями, но в силу прогрессирующей инфляции к концу царствования Екатерины II стоимость ассигнаций – и, соответственно, медных денег – упала к серебру почти на одну треть.

Александр I начал свое царствование в сравнительно благополучной финансовой ситуации. Инфляция не только была остановлена, но и обращена вспять. Обменный курс в 1801–1804 годах составлял около 80 копеек серебром за рубль ассигнациями, несмотря на массовый выпуск в обращение ассигнаций, общая сумма которых превышала 300 млн рублей. Но с 1805 года, то есть с момента вступления России в войну с Наполеоном, курс начал резко падать. Это было связано с бюджетным дефицитом: в 1806 году расходы бюджета (из которых 30–40% шли на содержание армии и флота) превышали доходы на 22 млн рублей (а если в процентах, то дефицит тогда составлял ровно 22% бюджета), в 1807 году – уже на 50 млн рублей, а в 1808 году, бюджет которого должен был покрыть огромный урон, нанесенный поражением, доходы составили около 111 млн, тогда как расходы – 248 млн, и дефицит, таким образом, составил 137 млн рублей (или 123% бюджета). Для покрытия такого огромного бюджетного дефицита необходимо было выпустить в обращение внутри страны массу бумажных денег, и их общая сумма в 1808 году достигла уже 477 млн рублей. При этом в том же году вследствие присоединения России к континентальной блокаде и падения внешнеторгового оборота резко упал приток в страну твердой валюты, соответственно, на внутреннем рынке она стала цениться еще выше. В результате в 1807 году бумажный рубль составлял уже всего 66 копеек серебром, в 1808 году – 48 копеек, а в 1810 году опустился ниже 20 копеек[298]. Это была настоящая катастрофа, поскольку в соответствующей пропорции взлетели все цены. Особенно это сказалось на городском населении, среди которого значительная часть жила на жалованье, выплачивавшееся ассигнациями. Монетное обращение вообще пришло в упадок, поскольку рыночная стоимость меди теперь превысила ту, которая по номиналу значилась на медных монетах, а значит, было выгоднее их переплавлять и продавать на вес – из-за этого они исчезали из оборота, а достаточного количества меди, чтобы все время выпускать новые монеты, в казне не было.

Российское государство после Тильзита, таким образом, должно было одновременно преодолевать несколько внутриполитических кризисов. Это можно было сделать только путем реформ, то есть возвращения к той деятельности, которую Александр I вел на заре царствования. Но вставал вопрос, кто теперь их будет разрабатывать, если окружение царя настолько изменилось? О том, что царю срочно требуется помощник, написал Александру, можно сказать, последний из оставшихся его друзей – Паррот (в том же письме из Риги от 15 июля 1807 года, которое цитировалось в начале главы). Дерптский профессор был готов пожертвовать всем – своей ученой карьерой, налаженным бытом, семейной жизнью и т. д., поскольку предложил себя на место личного секретаря Александра, абсолютно бескорыстно, желая только помочь другу:

Я Вам труды облегчу, Вашу повседневную работу подготовлю, в Вашей канцелярии наведу строгий порядок и стану его поддерживать, дабы Вы время проводили более плодотворно, стану Вам напоминать о тысяче предметов, которые Вы своей памяти доверяете, а она Вам верой и правдой служить не может, потому что слишком многое сохранять должна, стану за Вас наблюдать за тысячью вещей, каких Император увидеть не способен.

Паррот потом очень переживал, что царь никак не оценил его готовность на жертву и даже не счел нужным ему ответить. Но произошло это не потому, что Александру не понравилась такая идея, – как раз наоборот, именно в эти недели он нашел себе такого человека, но не в лице Паррота. Речь идет о Михаиле Михайловиче Сперанском.

С именем Сперанского связан новый этап государственных преобразований в царствование Александра I, подготовленных на фундаменте либеральных идей и, в отличие от начинаний 1801–1803 годов, проведенных последовательно и во многих случаях доведенных до конца в той мере, в какой это было вообще возможно в условиях подготовки к новой войне с Наполеоном. В лице Сперанского царь получил «идеального исполнителя». Еще сохраняющиеся смутные чаяния и симпатии ученика Лагарпа к идеям Французской революции и устройству государства для граждан с равными правами Сперанский умел воплощать в четкие и конкретные формулировки законопроектов. Тем интереснее, что в отличие от членов Негласного комитета Сперанский не учился в Европе (и тем более не был во Франции), а все свои познания развил исключительно путем самообразования, с помощью книг и широкой, почти всеобъемлющей эрудиции.

До некоторой степени Сперанский в своей биографии оказался сродни Ломоносову. И тот и другой происходили из низших сословий русского общества: Ломоносов – из государственных крестьян, Сперанский – из сельского духовенства. Своей судьбой они демонстрировали, какие таланты таились в недрах населения России и каких высот в области науки или государственной службы они могут добиться, если получат возможность развиваться (для чего в условиях сословной организации общества каждый раз требовались особые обстоятельства и качества характера).

Своим «счастливым случаем» Сперанский был обязан месту рождения. Он появился на свет в 1772 году в семье священника из села Черкутина Владимирской губернии, а село это принадлежало тому самому Николаю Ивановичу Салтыкову, который вскоре по решению Екатерины II будет назначен главным воспитателем юных Александра и Константина. Поэтому в чисто человеческом измерении расстояние от сына сельского священника до будущего самодержца Российской империи оказывалось совсем небольшим. И действительно, Салтыков навещал свое имение вместе с придворным протоиереем Андреем Самборским, законоучителем великого князя Александра, и тот обратил внимание на смышленого мальчика, который с юных лет прислуживал в алтаре и читал Псалтырь. Именно Самборский станет первым покровителем Сперанского, знакомство с которым значительно поможет ему в продвижении на ранних этапах жизненного пути. В том числе благодаря отзывам влиятельного покровителя в 7 лет Сперанского легко зачислили во Владимирскую семинарию, где он получил свою фамилию (от латинского причастия sperans – «надеющийся»). Проведя за учебой в семинарии 10 лет и будучи одним из лучших учеников, Сперанский просил Самборского хлопотать о переводе его в студенты Московского университета, но получил иное решение: в январе 1790 года его направили в Петербург в только что учрежденную Главную Александро-Невскую семинарию, будущую Санкт-Петербургскую духовную академию.

Пребывание в стенах Александро-Невского монастыря имело решающее значение для образования Сперанского. Достаточно быстро здесь он перешел из разряда учащихся в число преподавателей и должен был самостоятельно готовить курсы по математике, физике, красноречию и, наконец, философии. Из составленных им учебных пособий к своим курсам известно, каким широким кругом как античных, так и современных европейских авторов, в том числе английских и французских мыслителей эпохи Просвещения, он руководствовался. Поражал его кругозор, например, в области литературы: в своем курсе красноречия Сперанский разбирал произведения Гомера, Аристотеля, Квинтиллиана, Цицерона, Горация, Вергилия, Лукреция, Терренция, Сенеки, Плиния, Буало, Ариосто, Корнеля, Расина, Лабрюйера, Руссо, Гельвеция, Боссюэ, Ломоносова и Сумарокова. К этому моменту Сперанский уже свободно читал на шести языках и выработал безупречный литературный стиль. Но одновременно привлекала его и математика благодаря своей точности и логичности построений, из которых выводились далекоидущие следствия: так, один из друзей Сперанского подчеркнул его увлечение математическими трудами Исаака Ньютона.

Все это время Сперанский пользовался большим уважением и даже восхищением со стороны митрополита Санкт-Петербургского и Новгородского Гавриила (Петрова), который не раз доверял молодому преподавателю, а затем префекту академии произносить в соборе проповеди (где тот развивал близкие ему идеи соединения духовного и светского Просвещения) и прочил его на пост ректора. Для этого необходимо было принять монашеский постриг. Безусловно, ректорская должность стала бы для Сперанского лишь первой ступенькой в будущей успешной церковной карьере, и он прекрасно вписался бы в ряды «просвещенного епископата» Русской Православной Церкви, к которому принадлежал и сам митрополит Гавриил, и другие известные церковные деятели начала XIX века: Евгений (Болховитинов), Серафим (Глаголевский), Михаил (Десницкий), Феофилакт (Русанов) и др.

Но, по-видимому, Сперанского что-то отвращало от пострижения в монахи. По крайней мере он не раздумывая воспользовался открывшейся перед ним возможностью перейти на светскую службу: в 1795 году по рекомендации митрополита Гавриила князь Алексей Борисович Куракин пригласил юношу к себе в секретари, так что тот переехал к нему на дом (не оставляя преподавания в Александро-Невском монастыре) и учил русскому языку его юных родственников, среди которых был и будущий министр народного просвещения Сергей Семенович Уваров. А в конце 1796 года, после воцарения Павла I, когда князь Куракин получил пост генерал-прокурора, Сперанский стал ему необходим уже на более широком поприще, и при содействии князя тот получил увольнение из духовного сословия. Сперанский даже мечтал после этого отправиться на учебу в немецкие университеты, но этому помешал запрет Павла I на поездки такого рода в Европу из-за боязни «революционной заразы».

В 1797–1800 годах, возглавляя канцелярию генерал-прокурора, Сперанский пережил здесь четырех начальников с совершенно разными характерами и привычками (князя А. Б. Куракина, светлейшего князя П. В. Лопухина, А. А. Беклешова и П. Х. Обольянинова), для каждого из которых он смог стать незаменимым сотрудником. Этим объясняется редкостная быстрота его восхождения по классам в Табели о рангах, где в 1800 году он уже достиг чина статского советника (V класс), что было невозможно без личного расположения к нему императора Павла I. Известно, что Сперанский неоднократно бывал с докладом у Павла I и составлял для него бумаги. В конце 1799 года он был также назначен начальником канцелярии комиссии, занимавшейся доставкой продовольствия в столицу, контролем за ценами и благоустройством города, в состав которой входил великий князь Александр Павлович – именно здесь, по-видимому, и состоялось их первое знакомство. За работу в этой комиссии через год Сперанский был награжден орденом Св. Иоанна Иерусалимского («Мальтийским крестом»).

Летом 1797 года в Павловске, на даче у протоиерея Андрея Самборского, Сперанский повстречал родившуюся в Швейцарии дочь англиканского пастора Елизавету Стивенс, в которую тут же влюбился. Под ее влиянием Сперанский даже воспринял в домашнем обиходе некоторые английские привычки (к которым был расположен и Самборский – известный русский англоман), например, пить по утрам не кофе, как было общепринято, а чай с лимоном. Брак Сперанского был заключен в начале ноября 1798 года, а ровно через год Елизавета скончалась – от чахотки, ослабленная после родов, оставив на руках у мужа крошку-дочь, названную ее именем.

Воспоминания друзей лишь отчасти могут передать все горе, которое пережил тогда Сперанский. Он исчез из дома, возвращаясь туда несколько раз, чтобы проститься с телом жены, но не найдя в себе мужества присутствовать на ее похоронах. Некоторое время он не появлялся на службе: наконец, «его нашли на одном из островов невской дельты в состоянии полнейшего отчаяния и изнеможения»[299]. Но после этого его чиновные занятия возобновились, казалось бы, как ни в чем не бывало, а карьера продолжилась, беря новые высоты. Означает ли это, что Сперанский оказался бессердечным расчетливым карьеристом? Думается, что дело обстояло ровно противоположным образом. Здесь нужно вспомнить о его искренних и глубоких размышлениях о Боге в стенах семинарии и Александро-Невского монастыря, порождавших желание духовно осмысливать свою жизнь. Получив такой неожиданный и жестокий удар, Сперанский смог принять его и смириться. Он внутренне уверился в невозможности для него личного, бытового счастья, а потому стал еще больше времени проводить на службе, полностью отдаваться этой сфере – что же касается внутренней жизни, то, как показывают его письма, а также многочисленные личные записи более позднего времени, в ней воцарился глубокий мистицизм, который позволял искать утешения лишь на небесах. Поэтому, глядя на успешную государственную деятельность Сперанского, нельзя забывать об отпечатке внутренней трагедии, которую всегда несла его личность, – и это, кстати, напрямую отразится на переломном моменте его отношений с Александром I.

Пока же с воцарением молодого монарха Сперанский в 1801 году активно трудился над его первыми указами в канцелярии Д. П. Трощинского (о чем упоминалось в главе 7), а в 1803 году возглавил один из отделов Министерства внутренних дел, в котором под общим руководством министра графа В. П. Кочубея должны были готовиться проекты государственных преобразований. Сперанский, безусловно, знал о совещаниях Негласного комитета и обсуждавшихся там реформах. К этому времени относятся первые теоретические записки Сперанского, в которых он демонстрировал великолепное понимание либеральных принципов и возможностей их конкретного применения – то есть как раз то, чего так не хватало членам Негласного комитета и самому Александру I. Вслед за Шарлем Луи де Монтескьё и Чезаре Беккариа Сперанский подчеркивал важность принципов верховенства закона (в том числе и над властью монарха), разделения властей, ответственности исполнительных органов перед законодательными, единства и соподчиненности всех отраслей государственного управления, участия народных представителей в разработке законов, публичности действий властей и свободы печати. Указывая на необходимость четкого определения прав и взаимоотношений всех сословий в «правильном монархическом государстве», Сперанский писал, что сила государства складывается не только из власти монарха, но и из «общего мнения, оберегающего закон в исполнении его». Характер же существующей власти в России он определял как деспотический, выделяя два состояния – «рабы государевы» и «рабы помещичьи», из которых «первые называются свободными только в отношении ко вторым».

С 1806 года, то есть именно тогда, когда Кочубей почувствовал охлаждение Александра I к себе, он передал Сперанскому обязанность делать доклады перед императором по Министерству внутренних дел. Это определило дальнейший рост доверия императора к одаренному чиновнику, который уже не раз удостаивался от него наград. Наконец, через три месяца после возвращения из Тильзита, 19 октября 1807 года, Александр I освободил Сперанского от службы в министерстве с оставлением в звании статс-секретаря, то есть фактически сделал его своим личным секретарем. Более того, Сперанский стал постоянным спутником Александра I (отмечены десятки раз, когда он обедал вместе с Императорской фамилией) и был посвящен во множество текущих государственных дел. Царь ввел его в состав сразу нескольких официальных комиссий и комитетов, где Сперанский фактически «замещал» императора и докладывал тому об их работе. Его карьерный рост продолжился – в 1809 году Сперанский получил чин тайного советника (III класс, соответствовавший генерал-лейтенанту на военной службе).

В своем новом положении перед Сперанским открылось поистине необъятное поприще государственных реформ, на котором он в одиночку заменял весь Негласный комитет, причем работал гораздо более продуктивно. От последующих историков он получит прозвище «гения бюрократии», они будут подчеркивать его могучий интеллект и рациональное мышление, на котором он всегда основывал свои проекты – вот только, повторим, этот момент у Сперанского был выражен тем ярче, чем больше им ощущалась необходимость подавлять эмоции, превращаться в «мыслящую машину» под влиянием внутреннего трагического мировосприятия.

Прежде всего Сперанский обратил внимание на работу Комиссии составления законов – учреждения, на которое Александр I возлагал большие надежды в начале царствования в связи с разбором и систематизацией законодательства, но которое явно не справлялось с этой задачей, действуя очень медленно, а ее председатели (Завадовский, Новосильцев) постоянно были заняты массой других дел. Сперанский реорганизовал деятельность Комиссии, разделив ее по отдельным частям Гражданского уложения и взяв за образец систему Гражданского кодекса Наполеона. Он постоянно курировал ее работу, став в декабре 1808 года товарищем министра юстиции, а в 1810 году непосредственно возглавил Комиссию, когда та была включена в состав учреждений при Государственном совете. В 1809 году Комиссия закончила подготовку проекта Гражданского уложения, а еще через 3 года – 1-й части Уголовного уложения[300].

Затем Сперанский обратился к реформе государственной службы, поддерживая принцип о необходимости образовательного ценза для чиновников и их продвижения в соответствии со знаниями, а не с выслугой лет и сословными связями. Александр I утвердил 3 апреля 1809 года подготовленный Сперанским указ «О придворных званиях», который отменял привилегии по службе для аристократии, связанные с возможностью быстрого получения ее представителями придворных званий – отныне они больше не соответствовали чинам на гражданской службе. Но еще более важным стал указ от 6 августа 1809 года «Об экзаменах на чин»: он вводил обязательный экзамен по университетской программе, который нужно было сдать для производства в чины VIII и V классов. Наличие аттестата об окончании российского университета освобождало от этого экзамена, поэтому указ также стимулировал дворянство отдавать своих отпрысков в студенты, к чему оно было мало расположено в первом десятилетии XIX века.

Уровню образования для высших чиновников Сперанский вообще уделял большое внимание, явно опираясь здесь на личный опыт. Для подготовки элиты отечественной бюрократии он выдвинул идею особого учебного учреждения, отличающегося от университетов глубиной и интенсивностью подготовки в тех областях наук, которые востребованы на государственной службе. В декабре 1808 года Сперанский представил Александру I проект «Предварительных правил для специального Лицея», переданный затем в Министерство народного просвещения и после доработки утвержденный в 1810 году. Таким образом, именно Сперанский выступил инициатором основания Лицея в Царском Селе: первые ученики были зачислены туда в 1811 году, а выпуск состоялся в 1817-м, и пусть уже совсем в другой политической обстановке он не послужил толчком к массовому воспроизводству элиты, но дал России графа Модеста Андреевича Корфа, светлейшего князя Александра Михайловича Горчакова и, конечно, Александра Сергеевича Пушкина.

Сам будучи выходцем из духовенства, Сперанский как никто другой знал все преимущества и недостатки его образования, а потому, войдя в 1808 году в Комитет для усовершенствования духовных училищ, принял самое активное участие в подготовке реформы духовного образования в России. Он предложил четырехступенчатую структуру этих школ, подчиненных специальной учебной Комиссии при Святейшем синоде (за этот проект Александр I наградил Сперанского орденом Св. Владимира 2-й степени).

Занимался Сперанский и доработкой реформ предшествующего периода – так, именно на его плечи легло окончательное оформление в России министерской системы. В подготовленных им манифестах от 17 августа 1810-го и 25 июня 1811 года были четко разделены сферы ответственности министерств, установлена их единая организационная структура, общий порядок прохождения дел, их отношения к другим органам высшего государственного управления.

Но особую актуальность для страны в тот момент имело решение кризисных вопросов в области финансов и налогообложения. Эта задача была возложена на Комиссию по финансовым делам, в состав которой был включен Сперанский. Он привлек к ее работе лучших ученых-экономистов, выходцев из европейских стран, находившихся тогда на российской службе, – профессора Педагогического института в Петербурге Михаила Андреевича Балугъянского, профессора Харьковского университета Людвига Генриха (Людвига Кондратьевича) фон Якоба, таможенного директора Кронштадтского порта Фердинанда (Федора Христиановича) Вюрста. Совместно ими были разработаны рекомендации по оздоровлению финансовой системы России: прекратить печатание необеспеченных ассигнаций, сократить государственные расходы, повысить налоги (в том числе сбор с помещиков за принадлежавших им крепостных). Первым шагом к воплощению этих мер выступил подготовленный Сперанским манифест от 2 февраля 1810 года. Он впервые в России признавал бумажные ассигнации внутренним государственным долгом, который подлежал погашению, а чтобы найти для этого средства, устанавливались дополнительные налоги в казну. Правда, они были косвенными, в частности, касались гербовой бумаги и прочих сборов. Сперанский не решился ввести экстраординарный налог на роскошь (например, на серебряную посуду или кареты), как это обсуждалось. Такого рода налог, несмотря на его кажущуюся выгоду для государства, на практике едва ли был исполнимым, но вызвал бы серьезное возмущение дворянства. Далее, для уменьшения количества ассигнаций в обороте манифестом от 27 мая 1810 года был объявлен внутренний заем на очень выгодных условиях: средства вносились ассигнациями, а выплачивались обратно спустя 7 лет серебром по курсу 50 копеек за рубль. Погашение этого займа гарантировалось за счет продажи казенных земель. Государство, конечно, надеялось, что вследствие сокращения оборота ассигнаций за 7 лет курс сможет подняться до указанных значений (напомним, что текущий курс был ровно в 2,5 раза меньше), но то, насколько рисковыми были условия этого займа, говорило о действительно тяжелом положении казны. Наконец, манифест от 20 июня 1810 года устанавливал единственной «законной мерой всех монет, обращающихся в государстве», серебряный рубль, относительно которого и должны исчисляться твердые цены.

Что же касается приискания серебра в казну за счет внешнеторговых сделок, на которые негативно влияла континентальная блокада, то по рекомендации той же финансовой комиссии Сперанский составил манифест от 19 декабря 1810 года, содержавший «Положение о нейтральной торговле» (позволявшее обходить санкции и вести торговлю с Англией с помощью судов других государств), к которому прилагался таможенный тариф, вводимый в действие с 1811 года. Новые пошлины по этому тарифу ставили целью поощрять вывоз товаров из России и развитие частного предпринимательства, а также облагали высоким налогом предметы роскоши (ввозимые в первую очередь из Франции, что вызвало недовольство Наполеона). В совокупности разработанные под руководством Сперанского финансовые меры выполнили свою задачу: они смогли остановить обвальное падение рубля и укрепили бюджет страны накануне новой решающей войны.

Но деятельность Сперанского не ограничивалась исключительно сферой внутренней политики – Александр I привлекал его и для решения внешнеполитических вопросов. Осенью 1808 года Сперанский сопровождал императора в поездке на Эрфуртский конгресс. Он много времени здесь провел в беседах с Талейраном, обсуждая текущую европейскую политику, а также сравнивая французское и русское право. Состоялось и знакомство Сперанского с Наполеоном, который смог оценить его таланты и даже одарил его золотой табакеркой. По преданию, Наполеон обратился к Александру I с вопросом, нельзя ли ему обменять Сперанского на одно из своих королевств. Но этими разговорами не исчерпывались дипломатические поручения Сперанского: в 1811 году Александр I поручил ему просматривать для него секретные донесения русских агентов, которые те в канун готовящейся войны пересылали из Парижа, минуя официальные каналы Министерства иностранных дел. Наконец, совершенно особого рода заслуги были у Сперанского перед Финляндией: после русско-шведской войны именно ему было поручено оформить конституционный статус нового владения Александра I. Разработанная Сперанским Конституция Великого княжества Финляндского была утверждена императором в марте 1809 года на сейме в Борго (современный Порвоо), причем его программу и речи Александра I также составлял Сперанский. В итоге российский самодержец впервые смог почувствовать себя – пусть и в ограниченных пределах Финляндии – конституционным монархом. Финляндское дворянство в благодарность хотело принять Сперанского в свои ряды: впрочем, он от этого отказался, но с гордостью принял звание канцлера университета в Або (современный Турку)[301].

Перечисленные выше деяния Сперанского, несомненно, свидетельствуют о его уникальном вкладе в реформирование Российской империи в 1808–1811 годах. Для царя он оказался незаменимым: раньше многие государственные дела останавливались из-за недостатка внимания и сил для их исполнения, но сейчас достаточно было сказать несколько слов Сперанскому, и все тут же решалось, причем ровно так, как и следовало по их сути. Этим, например, приятно удивлен был профессор Паррот во время своего очередного приезда в Петербург в 1810 году. Он просил о патентах на дворянство для дерптских профессоров, и совершенно неожиданно и даже нетипично для его отношений с Александром I получил запрашиваемые документы вовремя, ровно к намеченному отъезду, – все благодаря Сперанскому.

А ведь существовало еще и нечто большее: царь нашел человека, который не только все делал для него, но еще и думал за него по ключевому вопросу, в котором Александр проявлял упорство с самой ранней молодости, – дарование России конституции. Этот проект долгими часами обсуждался Государем с его ближайшим помощником. Существует даже предание, что летом 1809 года Александр I за городом случайно повредил ногу, перевернувшись в коляске, и вынужден был несколько недель провести неподвижно в одной из комнат Петергофского дворца, а Сперанский ежедневно все рабочее время проводил у него. Так был не просто обдуман обширный план государственных преобразований, но и намечено время для их приведения в действие – уже с нового, 1810 года.

Сперанский облек этот проект в форму нового «Уложения государственных законов», которое должно было содержать так называемые «коренные законы», а по сути – конституцию. Ее главными особенностями было строгое разделение властей на три ветви: исполнительную, законодательную и судебную, а также введение в России законосовещательного парламента. При этом права монарха формально не ограничивались, но четко выражалась идея о том, что «правильная монархия» должна опираться на представительную власть и подзаконные учреждения. Как писал Сперанский, российское самодержавие необходимо «постановить и учредить на непременяемом законе». Проект включал, таким образом, создание представительных институтов (на трех уровнях – губерния, округ, волость), соподчиненных центральной власти и принимавших от нее часть полномочий.

Важным нововведением становился отказ от прежних сословных перегородок в обществе и установление нового деления всех жителей по принципу владения собственностью (этот принцип был близок многим европейским конституциям). Соответственно, все подданные российского императора разделялись на три «состояния»: 1) владельцы земли (по факту – дворяне); 2) «среднее состояние», куда входят те, кто обладает движимым и недвижимым имуществом (купцы, мещане, государственные крестьяне); 3) «народ рабочий» (помещичьи крестьяне, слуги, рабочие, поденщики и т. д.), представители которого не имеют иной собственности, кроме личной. Первые два состояния наделялись политическими правами, то есть участвовали в формировании представительных учреждений, а всем трем состояниям гарантировались общегражданские права: свобода личности («никто не обязан отправлять личную службу по произволу другого, но по закону, определяющему род службы по состоянию»), собственности («всякий может приобретать собственность движимую и недвижимую и располагать ею по закону»), неприкосновенность личности («никто без суда наказан быть не может») и др. Эта система содержала в себе и механизм постепенной ликвидации крепостного права, ибо, согласно проекту Сперанского, помещичьи крестьяне имели право приобретать недвижимость и, соответственно, переходить в «среднее состояние», получая политические права.

Высшими органами империи, призванными увенчать три ветви власти, становились Государственная дума (законодательная власть), Сенат (судебная) и министерства (исполнительная). Их единство обеспечивалось новым специальным органом во главе с императором – Государственным советом, призванным координировать действия всех ветвей, которые «через него восходят к державной власти и от нее же изливаются». Все законы, уставы или иные постановления императора рассматриваются в Государственном совете, откуда затем «поступают к совершению в порядке законодательном, судном и исполнительном». Государственная дума обсуждает законопроекты, издает постановления о налогах, продаже государственных имуществ, делает запросы о государственных нуждах, выслушивает отчеты министров (и даже может привлечь их к суду), указывает исполнительной власти на действия, противоречащие законам. Правом внесения законов в Государственную думу наделен только император, но через посредство Государственного совета.

Первое заседание нового Государственного совета, организованного в соответствии с планом Сперанского на месте того Совета, который действовал с 1801 года, произошло в Зимнем дворце 1 января 1810 года. В его состав вошли 35 высших сановников империи, а сам Сперанский возглавил его канцелярию в должности государственного секретаря. Открытие Государственной думы было им намечено на 1 сентября 1810 года, но затем отложено, как и преобразование Сената, согласно которому тот должен был разделиться на Правительствующий (административный орган) и Судебный (высшая судебная инстанция). Представляя Александру I отчет о своей деятельности за истекший 1810 год, Сперанский писал:

Никогда, может быть, в России в течение одного года не было сделано столько общих государственных постановлений, как в минувшем. В нем положены первые основания истинного монархического устройства в части законодательной, в устройстве министерств и особенно в финансах. Но в нем положены одни первые основания; много начато и ничего еще не кончено[302].

С одной стороны, Александр I мог гордиться проделанной работой: 12 марта 1811 года он впервые за долгое время отправил Лагарпу в Париж письмо, в котором не без удовлетворения сообщал: «Мы здесь движемся потихоньку, но все-таки в направлении идей либеральных». С другой стороны, как правильно замечал Сперанский, это было только начало, впереди находилось еще немало трудностей, которые требовалось преодолеть, а для этого нужно было удваивать усилия. Но чем явственнее просматривалось новое грядущее столкновение с Наполеоном, тем меньше оставалось возможностей усилить и ускорить исполнение планов, подготовленных Сперанским. Напротив, его мероприятия тормозились, а сам Сперанский попадал под острые стрелы критики, причем не только из различных общественных кругов, но и из ближайшего окружения императора.

Многие меры Сперанского вызывали явное недовольство и даже негодование у значительной массы дворянства: в частности, указ об экзаменах на чин или введение новых налогов и констатация существования государственного долга, который требует для своего погашения дополнительных внутренних займов. Среди дворян Сперанский давно получил репутацию «выскочки-поповича», а с новым учреждением Государственного совета, все дела которого теперь проходили через его руки, реформатора стали открыто обвинять в том, что он хочет управлять страной за спиной у царя.

Идейным центром оппозиции реформам Сперанского с 1811 года становится «Малый двор» в Твери – туда генерал-губернатором был назначен принц Георг Ольденбургский, супруг великой княгини Екатерины Павловны, которая продолжала поддерживать активную переписку с Александром I, несколько раз принимала его у себя в Тверском дворце и надеялась, что может оказывать влияние на его правительственный курс. Екатерина Павловна регулярно собирала у себя во дворце различных государственных и общественных деятелей. Ей даже удалось заполучить в свой салон Николая Михайловича Карамзина, который как раз тогда был в разгаре написания «Истории государства Российского», свято верил в спасительную силу отечественного самодержавия и сомневался в необходимости его реформирования.

По просьбе великой княгини Екатерины Павловны в марте 1811 года Карамзин передал Александру I составленную для него записку «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях». Она открывалась обширным историческим введением, представляя собой своего рода конспект «Истории государства Российского» (в том числе еще не написанных томов!), а затем Карамзин переходил к острой критике текущих государственных нововведений. Его аргументы, безусловно, были талантливо представлены и изложены ярким литературным слогом, который зачастую заставлял забыть об их спорности. Так, разбирая указ об экзаменах на чин, Карамзин восклицал: «У нас председатель гражданской палаты обязан знать Гомера и Феокрита, секретарь сенатский – свойство оксигена и всех газов, вице-губернатор – пифагорову фигуру, надзиратель в доме сумасшедших – римское право, или умрут коллежскими и титулярными советниками. Ни 40-летняя деятельность государственная, ни важные заслуги не освобождают от долга знать вещи, совсем для нас чуждые и бесполезные». Понятно, что Сперанский, да и Александр I с этим бы не согласились, ибо смысл указа в том и состоял, чтобы «40-летнюю государственную деятельность» не могли вести люди, которые не владели знаниями в объеме наук, подготовительных к университетскому курсу (тех, что позже включат в программу классической гимназии).

Критикуя налоги и финансовые меры, Карамзин выражал чисто дворянскую позицию относительно того, что правительство в первую очередь должно остановить рост цен, а потом уже разбираться со своим внутренним долгом (причем негласно и не апеллируя к обществу), не понимая, что высокие цены как раз и вызваны чрезмерным дефицитом бюджета из-за военных расходов. Карамзин также высказывал принципиальные сомнения в необходимости реформ центрального управления империей – он полагал, что такое управление целиком зависит от министров, назначаемых царем: «Худой министр есть ошибка государева: должно исправлять подобные ошибки, но скрытно, чтобы народ имел доверенность к личным выборам царским». То же касалось и управления на местах – вместо реформ здесь достаточно найти «50 мужей умных, добросовестных, которые ревностно станут блюсти вверенное каждому из них благо полумиллиона россиян, обуздают хищное корыстолюбие нижних чиновников и господ жестоких, восстановят правосудие, успокоят земледельцев, ободрят купечество и промышленность, сохранят пользу казны и народа»[303].

Иными словами, Карамзин считал, что деятельность Сперанского, предложенные им (и одобренные Александром I) меры по реформированию самодержавного строя ослабляют его «силу», которая заключается в возможности самодержца лично подбирать всех исполнителей и произвольно вмешиваться в ход государственного механизма на любом уровне. Идеалом правителя для Карамзина была Екатерина II, при изображении которой он не жалел хвалебных эпитетов – ныне же необходимо лишь сохранять и совершенствовать установленную ею систему, а не вводить «новшества», из-за чего «Россия наполнена недовольными», которые «не имеют доверия к правлению».

Александр I, конечно, был против такой мысли, поскольку отлично понимал, усвоив это с юности, что система Екатерины II, какой бы внешне привлекательной она ни выглядела, покоится на всеобщем унижении и бесправии, и именно борьбу с этими пороками он и считал главной задачей своего царствования. В то же время он не мог не задуматься об «ослаблении» самодержавия, которое казалось весьма опасным накануне решающей войны.

Салон великой княгини Екатерины Павловны посещали и другие яркие фигуры, подхватившие знамя борьбы со Сперанским: уже не столь глубоким, философско-историческим способом, как Карамзин, а более традиционным для России – с помощью доносов. Здесь отличился граф Федор Васильевич Ростопчин. Его государственная карьера после отставки в конце царствования Павла I остановилась, но с середины 1800-х годов он начал выступать в печати как публицист, резко обличая «французское засилье» в русском быту, что чрезвычайно положительно воспринималось на фоне общего антифранцузского подъема. Однако непублично, но как раз в рамках салонных разговоров Ростопчин высказывался о том, что такое «враждебное» влияние на русское общество передается через специальных агентов, которые составляют обширный заговор. Отсюда родилась записка, которую в 1811 году Ростопчин направил великой княгине Екатерине Павловне для передачи Александру I, предупреждая о разветвленной «секте мартинистов», к которой принадлежат многие «значительные лица» вокруг престола, и все они подчиняются Сперанскому[304]. Обратим внимание, насколько иным был тон этой записки по сравнению с карамзинским: Сперанский уже не просто виноват в том, что предлагает Александру I ошибочные меры и реформы, но его разоблачают как врага России, который служит каким-то чуждым тайным целям.

С каждым месяцем количество обвинителей против Сперанского возрастало. К ним присоединился барон Г. А. Розенкампф. До 1809 года, будучи главным секретарем Комиссии составления законов, он, по сути, нес ответственность за ее неэффективную работу, а после реорганизации Государственного совета, в ведение которого была передана эта комиссия, Розенкампф оказался в прямом подчинении у Сперанского и сразу же стал интриговать против него[305]. Его наветы также были призваны вскрыть «подрывную» деятельность государственного секретаря: Сперанскому ставилась в вину сознательная дезорганизация центрального управления, разработка законов на чужеродных принципах, подрыв «общественного доверия» к финансовой системе, унижение «дворянского достоинства», отягощение промышленности и сельского хозяйства.

Интриги в 1811 – начале 1812 года окружали Сперанского и в других областях служебной деятельности, которых у него было так много. В Комитете по финляндским делам он встретил резко недоброжелательное отношение со стороны назначенного председателем по его же рекомендации барона Густава Морица Армфельта. Шведский дворянин, авантюрист и в 1780-е годы фаворит короля Густава III, а затем генерал-губернатор Финляндии, Армфельт в 1811 году перешел на русскую службу. Здесь он не только настаивал на своих исключительных компетенциях по решению дел в отошедших к России бывших шведских владениях, с управлением которых он был так хорошо знаком, но и исподволь пытался влиять на гораздо более широкий круг дел Российский империи в целом. Сперанский явно мешал Армфельту наращивать это влияние. Не исключено, что Розенкампф в своих обвинениях действовал по прямому поручению Армфельта, поскольку также входил в Комитет по финляндским делам.

Наконец, еще одним важным противником Сперанского в это время стал министр полиции генерал-адъютант Александр Дмитриевич Балашов. Опять-таки, само Министерство полиции было организовано в 1810 году при участии Сперанского, который руководствовался здесь французским образцом (знаменитым «министерством Фуше»). Причины последующей неприязни, которую Балашов питал к Сперанскому, заключались, по всей видимости, в том, что Балашов так и не сумел «стать русским Фуше», то есть наладить надежную работу своего ведомства, в котором также процветала коррупция, как и во многих других.

В конце 1811 года Балашов объединился с Армфельтом в желании низвергнуть Сперанского и самим оказывать главное влияние на управление империей, навязывая свои решения императору. Но до этого они оба сделали Сперанскому предложение – возможно, в провокационных целях – примкнуть к ним и составить «триумвират», «безгласный комитет, который, помимо монарха, управлял бы всеми делами». Сперанский сам рассказывал об этом Александру I, но гораздо позже, в «оправдательной записке» из ссылки; в момент же, когда ему было сделано такое предложение, он просто с гордостью отверг его, но не стал использовать для собственного доноса. Вообще, можно отметить, что та «безэмоциональность», даже отстраненность Сперанского от людей с полным погружением в дела, о чем говорилось выше, делала его весьма уязвимым: он не мог вовремя оценить опасность, исходящую от человека, которого сам же выдвигал на должность, и не был готов выстраивать собственную контригру против враждебных интриг. Очевидно, что за этим стояло его полное доверие к Александру I, ибо Сперанский в той же «оправдательной записке» сам удивлялся, что царь «так долго один поддерживал своего секретаря противу всех»[306].

Однако доверие Александра I к Сперанскому не смогло преодолеть того серьезного испытания, которое произошло в феврале – марте 1812 года. Речь идет о событиях, непосредственно приведших к отставке и высылке Сперанского из Петербурга. События эти чрезвычайно мифологизированы: они были пересказаны во множестве мемуаров с самыми различными, подчас противоположными интерпретациями. Между тем, если опираться на документы, современные событиям, то есть в первую очередь на сохранившиеся дневники и письма, то фактическая канва произошедшего выстраивается достаточно ясно.

В роли спускового крючка выступил подготовленный Сперанским указ от 11 февраля 1812 года об увеличении податей и новых налогах для погашения государственного долга, после подписания которого ропот дворянства еще больше усилился (Сперанский сам признавал это в своей «оправдательной записке»). В конце февраля в качестве рупора оппозиции в Петербург от Двора великой княгини Екатерины Павловны прибыл граф Ф. В. Ростопчин. Его приезд совпал с хождением по рукам документа (который, с высокой вероятностью, лег и на стол Александра I), подписанного «Граф Ростопчин и москвитяне», хотя его стиль и не соответствовал более изысканному литературному перу Ростопчина: в нем уже в полный голос обличалась измена Сперанского, подкупленного врагами Отечества, упоминалось о его переписке с Наполеоном, о желании «озлобить народ» против царя, также говорилось о роли министра полиции Балашова, который «первый открыл это великое и ужасное дело», и звучал призыв к Александру I немедленно «прервать действия» злоумышленников.

Император мог и должен был пренебречь этими грубыми наветами, но они присоединялись к уже полученным им ранее доносам Ростопчина и Розенкампфа, а затем Александр получил еще один, ставший для него последней каплей. Его представил начальник особой канцелярии Министерства полиции Я.И. де Санглен, утверждавший, что Сперанский поддерживает тайные контакты с посольством Франции в Петербурге. К этому Сангленом (или другими доносителями) присоединялись и дополнительные обвинения Сперанского в «шпионаже»: тот имеет негласный доступ к выпискам из донесений иностранных послов, а эти выписки делались в Министерстве иностранных дел исключительно для сведения императора (сам государственный секретарь, впрочем, позже признался в этом и попросил прощения у Александра, говоря, что и так уже был им допущен к секретной дипломатической переписке, а в данном случае речь шла о депешах «маловажного содержания», и что с его стороны «тут могло быть легкомыслие, но никто никогда не в силах превратить его в государственное преступление»).

Очень интересно, что сорок лет спустя, когда происходила работа над первой биографией Сперанского, еще здравствовавший Санглен резко отрицал, что делал какие-либо доносы, и даже всерьез попытался повлиять на выводы историков. И ему это удалось! В капитальном труде об Александре I Н. К. Шильдер развернуто излагает придуманную Сангленом концепцию о том, что Александр уже давно хотел избавиться от Сперанского, который якобы «подкапывался под самодержавие», что все лица, участвовавшие в событиях, действовали по указаниям императора, разыгрывавшего «шекспировскую драму». Но тщательный анализ всего массива источников не подтверждает эту концепцию, а в составленных Сангленом «Записках», на которые часто ссылаются историки, усматривается не просто вымысел, но сознательная подтасовка автором фактов для оправдания или утаивания собственных поступков[307].

У нас же есть источник, который отражает непосредственную реакцию Александра I на упомянутые доносы и который был написан спустя всего сутки после разговора об этом с царем. Дружеские отношения Александра и Паррота дают возможность взглянуть на ситуацию практически «изнутри». Александр попросил профессора прийти к нему вечером 16 марта, а ровно через сутки, 17 марта, как раз тогда, когда Сперанский узнает о своей судьбе, Паррот пишет императору письмо, где повторяет содержание прошедшего разговора:

Когда поделились Вы со мной горькими чувствами касательно предательства Сперанского, были Вы охвачены страстью. Надеюсь, что теперь больше не собираетесь его расстрелять. Признаюсь, что факты, Вами приведенные, для серьезных обвинений дают основания. Но не в том Вы состоянии души, чтобы судить об их справедливости, а даже если бы и могли судить, не Вам это делать надлежит, а комиссия, наспех для сего собранная, составлена будет исключительно из его врагов. Не забывайте, что его ненавидят, потому что Вы его слишком высоко вознесли[308].

Итак, Александр I дал волю чувствам в присутствии своего друга, рассказывая ему об «измене» Сперанского, и в порыве гнева пообещал того тут же расстрелять. Паррот же уговаривал императора отложить расследование, которое все равно сейчас невозможно произвести объективно, и ограничиться удалением Сперанского из Петербурга. Эти советы, правда, прозвучали в письме спустя сутки, но, возможно, какие-то из аргументов друга подействовали на царя уже в ходе разговора – так или иначе он успокоился. Вечером 17 марта Александр I лично принял в своем кабинете Сперанского и сообщил о необходимости выслать его из Петербурга в Нижний Новгород.

Когда весть о ссылке Сперанского пронеслась по Петербургу, весь город был охвачен радостью: люди только сожалели, что Государь не захотел «гласно» изобличить злодея. Никто не сомневался, что Сперанский был платным агентом Наполеона, интересовались лишь, какие суммы в золоте и ценных бумагах хранятся в его доме. Между тем полиция сделала там обыск, опечатала все бумаги Сперанского, но никаких денег или векселей не нашла. Сам же Сперанский никак не мог поверить в обвинение, что французское посольство платило ему миллионы, дабы он расстраивал российские государственные дела. И только когда приятель сообщил ему об этом из Петербурга, Сперанский проявил полное смирение и даже уныние – то есть внутреннее состояние, которое в высшей степени ему было свойственно. Он не верил в возможность оправдаться: «Что бы мы ни написали, ничему не поверят». Что же касается своего спрятанного (или якобы отданного в долг) миллионного состояния, то с горькой иронией Сперанский писал: «Забыли, что денег в долг не отдают без векселей или закладных. Где же они? Пусть найдут их в бумагах – я дарю все находчикам»[309].

Больше всего Сперанского волновало, какое мнение о нем сохранит Александр I. Правда, чтобы развернуто оправдаться перед императором ему потребовалось несколько месяцев собираться с духом, а соответствующее письмо было направлено им в феврале 1813 года из Перми (куда он был переведен в ссылку во время Отечественной войны 1812 года). Но еще 23 марта 1812 года, в минуту, когда полицейский пристав, доставивший Сперанского в Нижний Новгород, уезжал назад, тот передал ему краткое письмо для царя. Оно было исполнено собственного достоинства по поводу безвинного наказания и содержало главный призыв к Александру – не оставлять того плана государственных преобразований, над которым они вместе работали.

Этот труд, государь, первый и единственный источник всего, что случилось со мною, имеет слишком важное значение для того, чтобы допустить смешение его с другими бумагами, […] рано или поздно Ваше Величество вернетесь к тем же основным мыслям: они были запечатлены в Вашем сердце, они не были предложены мною, я нашел их вполне образовавшимися в Вашем уме, и если осуществление их на деле может и должно быть изменено или отложено до более спокойного времени, то принцип их останется навсегда неприкосновенным[310].

Но неужели Александр I действительно мог поверить столь абсурдно звучавшим обвинениям Сперанского в государственной измене? В источниках есть несколько указаний, подтверждающих этот факт. Так, вплоть до самого начала кампании 1812 года царь живо интересовался ходом расследования об «утечках» содержания перлюстрированных депеш из Министерства иностранных дел (в чем обвиняли Сперанского). О серьезном отношении Александра I к поиску возможной измены свидетельствует и его доверительное письмо от 24 мая 1812 года к шведскому наследному принцу Карлу Юхану (под этим именем Швецией с 1810 года управлял бывший наполеоновский маршал Ж.-Б. Бернадот). Тот удивился «милосердию» российского императора, ибо никто из привлеченных по делу Сперанского не понес публичного наказания, на что Александр I ответил: «У меня более подозрений, чем неоспоримых данных, но при нынешних обстоятельствах они были достаточны для меня, чтобы ни на мгновение не дать мне колебаться и удалить причастных к делу лиц», – и далее подчеркнул, что если бы доказательства поступили, то он «не пощадил бы виновных» (что вновь отсылает к прозвучавшему в разговоре с Парротом желанию Александра «расстрелять Сперанского»).

Стоит обратить внимание, на каком эмоциональном фоне в феврале – марте 1812 года происходила эта история. Император тогда только что получил самые точные сведения о военных приготовлениях Наполеона и обдумывал собственный отъезд на войну. Не будет преувеличением сказать, что предстоящая война страшила Александра I: Наполеон собрал против него невиданную ранее по численности армию, а тактические средства борьбы с нею так и не были определены до конца. При этом царь вновь, как и при Аустерлице, хотел предстать на поле боя – и если ему было суждено поражение, то желал бы найти там славную смерть. 16 марта Александр трогательно прощается со своим другом Парротом, который слышит от царя слова: «Если паду я в этой ужасной борьбе, изобразите меня потомкам таким, каким я был»[311].

В то же время в ходе сборов на войну возник вопрос, каким образом в отсутствие царя, которое могло продлиться несколько месяцев, как в кампанию 1807 года, будет организовано высшее управление во главе с новым Государственным советом. В разговоре с Парротом Александр I заметил, что хочет оставить в качестве председателя Государственного совета принца Георга Ольденбургского, то есть перед войной пойти навстречу оппозиционной партии, которую тот возглавлял вместе с супругой. Естественно, в таком случае принц воспротивился бы сохранению Сперанского на посту государственного секретаря, и если бы назначение принца Ольденбургского состоялось, то уже одно оно предрешило бы вопрос об отставке Сперанского. Поэтому частично эта отставка была подготовлена общей логикой придворной борьбы, где Александр I был вынужден лавировать между партиями.

Однако дальше на настроение императора повлияли все перечисленные письменные доносы на Сперанского, помноженные на происки Армфельта и Балашова. Мог ли Александр I тогда пренебречь доносами и сохранить государственного секретаря на своем посту, уезжая из Петербурга в армию? В другой обстановке, возможно, да. Но в тот момент император, возбужденный тревогами будущей войны, не смог ни избавиться от возникших у него подозрений, ни расследовать их. Свою роль сыграла известная и даже болезненная подозрительность Александра I: как писал ему все в том же письме от 17 марта 1812 года Паррот: «Даже ангел стал бы подозрительным на Вашем месте».

Поэтому следует признать, что решение Александра I не было сугубо рациональным: высылку Сперанского скорее можно трактовать как эмоциональный порыв царя, подготовленный умелыми интригами. Конечно, в тот момент Александр I меньше всего думал о судьбе либеральных реформ, исполнителем которых выступал Сперанский, и отнюдь не делал выбор (как иногда утверждается) в пользу консервативного курса – его прежде всего волновало столкновение с Наполеоном, которое должно было решить его собственную судьбу. Но в итоге, избавившись от одного из самых преданных и талантливых своих помощников, Александр I еще больше оставался в одиночестве перед лицом государственных проблем России, которые никуда не исчезли и требовали своего насущного решения.