В мае 1805 года Александр I долго готовился к переговорам с Наполеоном в Париже, на которые отправлялся Новосильцев. Тот должен был выступать и от лица российского императора, и от имени Англии как союзницы России, ибо, как официально сообщал Чарторыйский Талейрану, «сношения, в которых г-н Новосильцев находился недавно в Лондоне, доставили ему возможность с точностью узнать намерения и желания Англии, и Его Величество полагает, что никто лучше него не в состоянии исполнить с успехом настоящее поручение». Еще сохранялась слабая вероятность, что стороны смогут найти компромисс по спорным вопросам в Германии и Италии и предоставить друг другу взаимные гарантии безопасности. Значительную часть времени в конце мая царь проводил вместе с Новосильцевым, обсуждая с ним текущее положение дел в Европе и снабжая различными инструкциями[257] (занятость царя даже никак не позволяла ему устроить тогда прощальный разговор с Парротом).

Тем временем Наполеон также рассчитывал на успех переговоров с личным представителем Александра I, но отнюдь не из желания долгого мира. Ему важно было удержать Россию от вступления в войну, пока сам он готовился к решающему удару по Англии. Еще в 1803 году Наполеон создал в Булонь-сюр-Мер военный лагерь для подготовки французских войск к переправе на другой берег Ла-Манша. Именно здесь 15 августа 1804 года на торжественном смотре под звуки 1300 барабанов Наполеон произвел первое массовое награждение орденами Почетного легиона. К лету 1805 года собранная в Булони «Армия берегов Океана» насчитывала около 60 тыс. солдат, а вместе с другими лагерями на побережье Франции и Бельгии – до 200 тыс. Для переправы Наполеон собрал флотилию из небольших гребных и парусных судов, которая со стороны открытого моря должна была поддерживаться франко-испанским флотом адмирала Пьера-Шарля де Вильнёва. Приготовления французов не укрылись от правительства Великобритании, которое предприняло серьезные меры по обороне южного побережья страны. Впервые в истории на берегу Ла-Манша англичане строили укрепления. Тем не менее общие настроения в Лондоне были скорее паническими: в случае успешной высадки армии Наполеона мало кто рассчитывал на долгое сопротивление. Именно с этим была связана готовность Англии идти на переговоры.

По пути в Париж Новосильцев должен был сделать остановку в Берлине. Он еще не добрался туда, как в Петербурге было получено известие: 4 июня в Генуе Сенат Лигурийской республики (протектората, находившегося под контролем французской армии, но все же пользовавшегося суверенитетом) принял решение о вхождении в состав Франции. Это решение однозначно было истолковано как продолжение Наполеоном политики незаконных аннексий в Италии. 9/21 июня 1805 года Чарторыйский передал Новосильцеву мнение Александра I о сложившейся ситуации. Царь полагал, что российская сторона согласилась на диалог в Париже, только надеясь на искреннее стремление Наполеона установить мир в Европе; теперь же выясняется, что одновременно с приглашением на мирные переговоры Наполеон занимается присоединением Генуи к Франции в нарушение прежних международных договоренностей, то есть сам, «крича о своей сдержанности и миролюбии, считает себя вправе продолжать завоевания». В таких условиях «нельзя ожидать никакого плода» от продолжения путешествия Новосильцева, и Александр I предписывал ему окончательно убедиться, что Наполеон санкционировал присоединение Генуи, а затем вернуться в Петербург, сделав соответствующее объяснение через прусское правительство.

Новосильцев пробыл в Берлине две недели, за которые не только подтвердилась вовлеченность Наполеона в аннексию Генуи, но и произошла новая аннексия в Италии. Крошечная республика Лукка, оккупированная с 1799 года французскими войсками, 23 июня 1805 года была присоединена к княжеству Пьомбино, прежнему вассалу Неаполя, а затем Франции, которое в марте того же года Наполеон подарил своей сестре Элизе Бонапарт. Еще одним суверенным образованием в Италии стало меньше, еще больше возросла территория «семейной собственности» Бонапартов.

28 июня / 10 июля 1805 года Новосильцев оставил прусскому Министерству иностранных дел ноту для передачи французскому правительству (которое в результате узнало о ней из публикаций в газетах), а сам вернул полученные им ранее паспорта для въезда во Францию, объявив об отказе от переговоров. В ноте протеста Новосильцев позволил себе резкие выпады в адрес Бонапарта (не признавая за ним никаких титулов) и утверждал, что новое попрание им международного права лишает всякой надежды на заключение с ним договоренностей о восстановлении мира в Европе на справедливой основе[258]. Это означало, что Россия с неизбежностью вступает в войну на стороне Англии. Нота тут же стала предметом обсуждения в европейском общественном мнении; в частности, Лагарп всегда приписывал именно Новосильцеву роковую роль в развязывании последующей войны, хотя его берлинское заявление полностью диктовалось указаниями, полученными от Александра I (о чем швейцарец не знал). Но Лагарп теперь ясно видел, какое направление внешней политики выбрал его ученик, и это принесло учителю немало горьких минут, ибо ему «не составило труда предвидеть губительные последствия сего поступка для России»[259].

Впрочем, тон дипломатического документа, выбранный Новосильцевым, позволил и французской стороне столь же безапелляционно ответить «обвинениями на обвинения». Талейран выпустил 8 августа циркуляр, в котором утверждал, что Россия давно уже вынашивала собственные агрессивные планы в Азии по захвату владений Турции и Персии, а в отношении Европы «в сущности Россия не принимала действительного и искреннего участия в делах материка: она равнодушна к счастью Европы и ее вмешательство в бурные обстоятельства всегда служило лишь к поддержанию ненавистных чувств и к воспламенению страстей; распри между другими державами всегда были для нее простым расчетом тщеславия».

Эти дипломатические нападки стали прологом к началу боевых действий. Наполеон прибыл в Булонь в первые дни августа и дожидался шедшей из Вест-Индии эскадры адмирала Вильнёва, чтобы отдать приказ о начале десанта. Но еще 22 июля корабли Вильнёва были встречены английским флотом у северной оконечности Испании, мыса Финистерре, и вынужденно отступили в Кадис. Тем не менее план высадки в Англию не был отменен, Наполеон продолжал ждать свой флот и проявлял нетерпение. Отказ России от мирных переговоров в этих условиях был для него плохим знаком – он показывал, что та готова двинуть против него войска. Кроме того, 28 июля/9 августа воздействие Александра I на Франца I, императора Австрии, достигло успеха и его посол в Петербурге подписался под присоединением Австрии к военному союзу Англии и России. После некоторых колебаний Наполеон понял, что будет вынужден первым нанести удар на континенте, застав союзников врасплох. Для нападения была выбрана Австрия. «Если я через 15 дней не буду в Лондоне, тогда к середине ноября я должен быть в Вене», – по преданию заявил французский император[260]. Тем самым нота Новосильцева и стоявшая за ней позиция Александра I фактически спасла Англию от десанта Наполеона – спасла ценой последующих сокрушительных поражений в начавшейся войне (как это и предсказывал Лагарп).

В своем бюллетене от 29 августа 1805 года Наполеон объявил о рождении Великой армии (фр. La Grande Armée) и начале ее похода в Германию. Выведенные им с побережья Ла-Манша войска в рекордно короткий срок, всего лишь за 35 дней, достигли верхнего течения Дуная и под Ульмом разгромили не ожидавшую столь скорого появления противника австрийскую армию фельдмаршал-лейтенанта барона Карла Мака фон Лейбериха. 13 ноября, в полном соответствии со своим расчетом, Наполеон занял Вену, и притом без единого выстрела. Император Франц I отправился в Моравию, куда из восточной части Баварии отступила русская армия генерала Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова (которой так и не суждено было соединиться с армией Мака) и где уже располагались вторая русская армия генерала от инфантерии графа Фридриха Вильгельма (Федора Федоровича) фон Буксгёвдена и остатки австрийских войск.

Александр I 9/21 сентября 1805 года после молебна в Казанском соборе выехал из Петербурга, чтобы отправиться к армии. В его свите находились трое «молодых друзей» – Чарторыйский, Строганов и Новосильцев, а также его новое доверенное лицо по вопросам внешней политики и военных действий, 28-летний генерал-адъютант князь Петр Петрович Долгоруков. Отъезд императора из Петербурга сопровождался дурными предзнаменованиями, о которых потом охотно вспоминали современники; в частности много говорилось о якобы сделанных Александру предсказаниях некоего известного в столице старца: «Не пришла еще пора твоя, побьет тебя и твое войско; придется бежать, куда ни попало; погоди, да укрепляйся, час твой придет».

Вряд ли можно говорить о какой бы то ни было достоверности этих рассказов – Александр I не выказывал в это время (в отличие от более поздних лет) никакого желания посещать старцев или тем более внимать их изречениям. Напротив, он отправлялся на театр военных действий с удовольствием, думая о том, что за столетие, истекшее со времен походов Петра I, он станет первым русским монархом, который прославится на войне.

Впрочем, были и тонкие дипломатические причины, вплетенные в его европейскую поездку. Всю первую половину октября (н. ст.) Александр I провел в имении Пулавы (близ Люблина, принадлежавшего тогда Австрии) – родовом гнезде Чарторыйских. Царь хотел продемонстрировать не только своему министру иностранных дел, но и многим представителям шляхты, которые его там навещали, верность принятому еще в юности решению всеми силами способствовать восстановлению Польши. Анекдоты о простоте, доступности и находчивости российского императора здесь начинали сочиняться прямо на ходу: так, согласно одному из них, Александр прибыл в Пулавы ночью пешком, после того как его экипаж в темноте сбился с дороги и сломался в лесу, а сопровождавшие царя австрийские чиновники бросили его, и только еврей-водовоз, проезжавший мимо, согласился по лесной тропинке проводить царя до дворца Чарторыйских. Утром родители князя Адама уже застали императора гуляющим с их сыном по комнатам и говорившим, что они «подарили ему лучшего из друзей»[261].

Но гораздо важнее было то, что с точки зрения князя Адама Чарторыйского возрождение Польши напрямую зависело от перспектив выступления России против Пруссии, а в пользу этого возникали новые обстоятельства. Еще в августе 1805 года из-за участия Швеции в Третьей коалиции Пруссия заявила, что «ради сохранения мира в Германии» будет вынуждена оккупировать шведскую Померанию, на что решительно возражала Россия, готовая этому воспрепятствовать, в том числе военным образом. Тогда же Россия обратилась к Пруссии с просьбой о свободном проходе русских войск в Ганновер, но получила отказ (с обещанием помешать этому силой), что опять-таки ставило обе страны на грань военного конфликта. Эти проявления «прусского нейтралитета» всячески восхвалялись Наполеоном, но осуждались Россией, поскольку данный нейтралитет фактически был на руку Франции[262].

Чарторыйский надеялся, что Россия нарушит нейтралитет Пруссии и без разрешения проведет войска по ее территории, но Александр I рассудил иначе – он направил князя П. П. Долгорукова в Берлин для переговоров с королем Фридрихом Вильгельмом III. На позицию последнего значительно повлияло то, что нейтралитет его владений нарушили как раз французы: в начале октября корпус под командованием маршала Жан-Батиста Бернадота пересек небольшое княжество Ансбах, принадлежавшее Пруссии. Это происшествие создало необходимые предпосылки для личной встречи двух монархов, и 16 октября из Пулав Александр I поспешил в Берлин (к великому огорчению князя Адама). В прусской столице царю не только удалось добиться согласия короля на проход русских войск по его территории, но и 3 ноября подписать с ним конвенцию, по которой Пруссия соглашалась в будущем присоединиться к коалиции, если Наполеон отвергнет предложенные союзниками условия мира.

Подписание этого документа было скреплено торжественным обрядом в Гарнизонной церкви Потсдама. В освещенный свечами склеп, где покоились останки Фридриха II, спустились Александр I, Фридрих Вильгельм III и королева Луиза: они поцеловали гроб прусского короля, взялись за руки и поклялись в вечной дружбе и общем стремлении к «освобождению Германии». С точки зрения российской внешней политики это было большой победой князя Долгорукова над Чарторыйским, хотя фактически мало что меняло в раскладе сил – Пруссия отнюдь не спешила оказывать реальную помощь союзникам и предпочитала остаться в стороне, тем более что теперь она выигрывала при любом раскладе: присоединение Ганновера было ей обещано уже и со стороны Наполеона, и со стороны Александра I.

Из Потсдама царь направился вновь в австрийские владения, по дороге успев на три дня заехать в Веймар, к своей сестре Марии Павловне (она совсем недавно вышла замуж за здешнего наследного принца). Так Александр впервые соприкоснулся с деятелями высокой немецкой культуры: ему были представлены находившиеся при герцогском дворе знаменитые писатели и мыслители Иоганн Вольфганг Гёте, Фридрих Шеллинг, Кристоф Виланд, и всего лишь на полгода император опоздал, чтобы лично познакомиться с Фридрихом Шиллером, скончавшимся здесь же в мае.

Затем, 18 ноября 1805 года, император прибыл в Ольмюц (современный Оломоуц) – город в центре Моравии (восточная часть нынешней Чехии), которому на две недели предстояло стать местом размещения Главной квартиры союзных войск. Там Александр впервые встретился с австрийским императором Францем I, с которым вместе ему предстояло еще долго выстраивать цепь союзнических отношений. Австрийский император только что утратил собственную столицу и значительную часть армии, но держался на удивление бодро: по словам Чарторыйского, «этот монарх, на долю которого выпали наибольшие лишения и опасности, старался утешить своих союзников, указывая на то, что ему уже приходилось переживать подобные бедствия, но он не поддался им»[263]. Александр I проявлял всевозможные знаки уважения в адрес союзников, а начальником общего штаба был назначен австрийский генерал-майор Франц фон Вейротер, известный своим умением составлять теоретические диспозиции. Не все его планы приводили к победам: напротив, в двух последних кампаниях, где Вейротер командовал штабом, они стали причиной тягот Швейцарского похода Суворова в 1799 году и жестокого поражения эрцгерцога Иоганна от генерала Моро при Гогенлиндене в 1800 году (определившего плачевный исход всей войны Второй коалиции), но сейчас это не смущало ни австрийцев, ни российского императора.

В то же время русские войска встретили Александра I без воодушевления. Причиной этого была элементарная нехватка снабжения, которое австрийцы не смогли наладить. Если у пришедшей из-под Бреста армии генерала Буксгёвдена еще все было в порядке с амуницией, то армия Кутузова, проделавшая уникальный 500-километровый маневр, который спас ее от возможного окружения и разгрома, нуждалась во всем: в ней не было исправной одежды, сапог, не говоря уже о припасах. Но в окрестностях Ольмюца, где расположилось множество войск, уже наблюдался недостаток продовольствия, а попытки самовольных реквизиций еды у местного населения, на которые вынуждены были идти русские солдаты, пресекались австрийцами, что возбуждало между ними натянутые, если не сказать враждебные отношения.

Общая численность союзных войск составляла свыше 80 тыс. человек, из которых было лишь не более 15 тыс. австрийцев, а русская армия превосходила австрийскую в 4,5 раза. Войска Наполеона, подошедшие к Брюнну (современный Брно), насчитывали около 55 тыс. человек[264]. Тем не менее Кутузов, объявленный главнокомандующим союзников, хотел удержаться от сражения. Он считал возможным продолжить дальше маневрирование с целью соединиться с австрийской армией эрцгерцога Карла, шедшей из Северной Италии, и резервными корпусами из России, которые были на подходе, а в перспективе – даже дождаться возможного вступления Пруссии в войну на стороне союзников. Но прибытие Александра I в штаб изменило ситуацию. Не посягая внешне на полномочия Кутузова как командующего, Александр фактически взял на себя принятие ключевых решений о ведении боевых действий, а разработку планов передоверил Вейротеру.

Александр I с большим воодушевлением стремился к сражению, и не только потому, что желал снискать лавры победителя на поле боя. 28-летнему царю казалось, что он уже многого добился для воплощения своей мечты – установления долгого и справедливого мира в Европе. Он смог избежать конфликта с Пруссией и, напротив, привлек ее на свою сторону, объединился с Австрией, которая считалась сильнейшей континентальной державой, а сейчас находился в шаге от того, чтобы разбить «главного деспота» Европы, Наполеона, после чего и должен наступить желанный мир.

Фигура Наполеона безусловно влекла Александра к себе (вспомним их предшествующую переписку и желание российского императора установить с ним дружеские отношения) – и впервые они оказались настолько близко друг к другу, что их разделяло всего лишь несколько десятков верст. Сам Наполеон не замедлил этим воспользоваться: он направил к Александру своего адъютанта, дивизионного генерала Рене Савари. Тот разведал обстановку, оценил состояние и дисциплину русско-австрийской армии (например, то, что его не остановили на аванпостах, а дали добраться до самой Главной квартиры союзников) и одновременно передал письмо Наполеона к Александру, расточая всяческие комплименты в адрес императора Всероссийского и выказывая готовность идти на переговоры. Александр поблагодарил Савари и отправил с ним ответное письмо, в котором коротко, но твердо, отказывая Наполеону в звании императора французов, заявлял, что «не имеет иного желания, кроме как видеть в Европе установление мира, основанного на верности своим обязательствам и фундаментальном равенстве сторон»[265]. Фактически же попытка Наполеона вступить в переговоры была воспринята как проявление его слабости, и в самый день отправки Александром этого письма, 27 ноября, по распоряжению царя армия союзников начала наступление.

На самом деле Савари за пару дней, проведенных в штабе русских войск, удалось сделать для Наполеона очень важное в психологическом плане открытие: он обнаружил вокруг Александра целую группу молодых генерал-адъютантов во главе с князем Долгоруковым, которая не только самонадеянно была уверена в сокрушительной победе над французами, но и интриговала против «старых генералов», олицетворением которых был Кутузов, упрекая их за чрезмерную осторожность, проистекающую якобы из лености и трусости. С точки зрения внешней политики они в разговорах с Савари полностью воспроизводили требования Англии, и это дало возможность Наполеону написать Талейрану накануне сражения, что Александр – «это храбрый и достойный человек, идущий на поводу у своего окружения, которое продалось англичанам». В написанном несколько позже письме курфюрсту Вюртембергскому французский полководец выразился еще жестче: Александр, наделенный прекрасным характером и исполненный многих добродетелей, «окружен двумя дюжинами плутов, которые сбивают его с верного пути»[266].

Удивительно, но Савари был не первым, кто таким образом оценил штабное окружение Александра I: еще в конце мая 1805 года профессор Паррот, проведя в Петербурге 5 месяцев и имея возможность досконально наблюдать работу государственной машины вокруг российского императора, предупреждал его: «Ваши адъютанты больше стремятся Вам элегантных и вышколенных автоматов предоставить, нежели солдат воспитать». И словно в подтверждение этих слов выступление русской армии 27 ноября из Ольмюца навстречу сражению при Аустерлице (современный Славков-на-Брне), как подчеркивает историк Н. К. Шильдер, «происходило в величайшем порядке: солдатам было приказано идти в одну ногу!»[267]

Понятно, что самоуверенные адъютанты создавали вокруг Александра I ровно ту атмосферу скорой победы, которую он сам хотел ощущать. Воспитанник «гатчинской школы», он с 18 лет провел бесчисленное количество времени на парадах и маневрах и всерьез думал, что внешний порядок, красота и дисциплинированность войск важнее, чем их внутренний дух и сплоченность. И в этих условиях Кутузов как опытный царедворец (вспомним школу, пройденную им в приемной князя Платона Зубова) не способен пойти наперекор настроениям Александра, он не может настоять на своей позиции и переспорить других советников царя, которые давно присвоили ему унизительное прозвище «генерал Копуша». Источники сохранили несколько анекдотов в иллюстрацию этой мысли: так, генерал-майор русской армии Грегор (Григорий Максимович) фон Берг вспоминал, как накануне Аустерлица Александр I спросил у Кутузова мнения о предстоящем сражении и получил подобострастный ответ: «Кто может сомневаться в победе под предводительством Вашего Величества»; при этом, как только царь отъехал, Кутузов, обращаясь к Бергу, пробормотал по-немецки фразу, что должен руководить атакой, смысла которой не видит, да и не хочет ее. Спустя много лет Александр I возлагал на Кутузова значительную часть вины за свое поражение: «Я был молод и неопытен; Кутузов говорил мне, что надо было действовать иначе, но ему следовало быть в своих мнениях настойчивее»[268].

Подобную сложившуюся ситуацию в штабе довершал план, представленный генералом Вейротером, целью которого было с помощью флангового маневра союзных армий перерезать Наполеону дорогу на Вену и тем самым не допустить возможность его отступления. Вейротер исходил из того, что Наполеон значительно, быть может, даже в два раза, уступает по численности войск союзникам, а потому попытается ускользнуть. Диспозиция Вейротера включала в себя большое количество названий населенных пунктов в окрестностях Брюнна, которые были совершенно неизвестны русским генералам, и была, по словам очевидца, больше похожа на урок топографии, чем на подготовку к сражению. Кутузов выразил свое отношение к плану Вейротера в свойственной ему манере: на решающем совете в ночь перед битвой он тут же заснул.

Наполеон же был уверен в собственной победе: у него была превосходная артиллерия, а что касается численности его армии, то он ожидал подхода корпусов Луи Николя Даву (две дивизии которого прибыли непосредственно на поле сражения) и Жан-Батиста Бернадота, что увеличило бы ее до 73 тыс. – это не на много уступало противнику. Для сосредоточения своих сил Наполеону нужно было три дня, но при этом ему нельзя было никоим образом охладить наступательный пыл союзников, чтобы те не усомнились в необходимости генерального сражения. Эту задачу прекрасно выполнило случившееся 28 ноября столкновение русских войск с небольшим французским конным отрядом, не более 2,5 тыс. человек, у городка Вишау (современный Вишков). Легкая победа – тем более что около сотни французов было захвачено в плен – поддержала у союзников ощущение слабости Наполеона.

Стычка у Вишау стала «боевым крещением» Александра I. Здесь император впервые присутствовал при реальном бое, и очевидцы – в частности, генерал-лейтенант Луи-Александр Андро граф де Ланжерон (в России известный как граф Александр Федорович Ланжерон) – обратили внимание на то, что Александр проявлял в нем личную отвагу, «не совместимую с его рангом», то есть с риском для жизни участвовал наряду с простыми солдатами в преследовании и окружении французов. Такую особенность поведения Александра I не раз отмечали и во время других сражений, когда он без какой-либо крайней необходимости старался находиться в опасном месте, простреливаемом врагом, но на виду у собственной армии. Если бы Александру был присущ азарт, риск, если бы упоение боем, чувство опасности и избавления от нее являлись для него вознаграждением за тяготы военной службы, это можно понять. Но ничего подобного не наблюдалось в его характере с юных лет, когда во внуке Екатерины II воспитывались «мирные ценности»; позже у него проявилась тяга к фрунтовым построениям, но опять-таки лишь на парадах. Поэтому скорее можно предположить другое: постоянным переживанием для Александра I на войне являлся вполне естественный и присущий человеку страх, который он считал необходимым преодолевать на виду у всех, для чего ему и нужны были из раза в раз отмеченные проявления «отваги». Косвенным подтверждением пережитого страха были симптомы нервного недомогания, подмеченные окружающими (Александр после участия в битве вечером не мог есть и выглядел совершенно нездоровым; похожие симптомы повторились у него и в день сражения при Аустерлице).

Итак, после победной стычки у Вишау предстоящее генеральное сражение стало неизбежным – в первую очередь потому, что таково было желание российского императора. Именно на этот эффект и рассчитывал Наполеон. Чтобы продлить столь ценную для него паузу перед боем, он вновь направил к Александру I генерала Савари с предложением организовать личную встречу двух монархов. Александр отказался, но в ответ прислал к Наполеону своего адъютанта князя Долгорукова. Обстоятельства этой встречи отразились не только в воспоминаниях современников, но и упомянуты в знаменитом 30-м бюллетене Великой армии, изданном Наполеоном на следующий день после победы при Аустерлице. Согласно этим сведениям, Долгоруков вел себя надменно по отношению к французскому императору, которого не сразу признал в явившемся к нему «маленьком человечке, очень грязном и смешно одетом». Наполеон же позже называл Долгорукова не иначе как «шалопаем» (фр. polisson), имевшим дерзость говорить с ним свысока и выдвигать те английские внешнеполитические требования, которые Наполеон давно отверг. При этом на главный вопрос – «Долго ли нам воевать? За что воюет император Александр?» – Долгоруков так и не дал ответа, лишь сказав, что Александр не желает никаких завоеваний, хочет независимости Европы и не питает личной вражды к Франции. По словам Наполеона, посланец русского царя «говорил с ним как с боярином, с которого сейчас снимут шубу и сошлют в Сибирь». Долгоруков низко оценил состояние Великой армии (хотя видел лишь ее аванпосты, поскольку дальше его не пустили) и доложил Александру I: «Наш успех несомненен, стоит только идти вперед и неприятели отступят, как отступили они от Вишау»[269]. Именно такую реляцию и ждал Александр.

Наступил понедельник, 2 декабря 1805 года (20 ноября по юлианскому календарю или 11 фримера по революционному, который еще использовался во Франции) – день, в который, по выражению историков, состоялась «одна из великих битв в истории человечества», «самая яркая победа Наполеона», составляющая «славу французского оружия». Повторим все ошибки, допущенные к началу этого дня Александром I: он жаждал вступить в бой, не зная точно численности и расположения противника; высшие посты в штабе занимали австрийцы, но оперативное командование оставалось за русскими генералами, что вызывало недопонимание (даже саму диспозицию на сражение пришлось ночью переводить с немецкого на русский язык, и ко многим частям ее так и не успели доставить вовремя); в результате запланированного флангового маневра союзников их фронт оказался слишком растянут, а центр ослаблен, чем и воспользовался Наполеон. Наконец, роковым явилось решение центра русской армии наступать, спускаясь вниз с Праценских высот – большого плоского холма, который господствовал над остальной позицией при Аустерлице. Здесь находились в начале сражения Александр I и Кутузов, здесь произошел их знаменитый разговор (известный в передаче адъютанта императора и историка Александра Ивановича Михайловского-Данилевского): Кутузов не выказывал желания двигать войска вниз с холма, император нетерпеливо спросил почему, и на замечание генерала, что он ждет донесений о продвижении остальных колонн вперед, Александр заметил: «Ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки». Кутузов на это ответил: «Государь! Потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу. Впрочем, если прикажете». И русские колонны в рассветной зимней мгле начали спуск в низину, входя в поднимавшийся снизу утренний туман – настолько густой, что солдаты едва могли видеть перед собой. Между тем под туманной завесой, совсем рядом с Праценскими высотами находились две дивизии из корпуса маршала Жана-де-Дьё Сульта, которые пришли туда поздним вечером, когда Наполеон велел своим солдатам погасить любые огни, чтобы не выдать своих позиций противнику.

Дивизии выжидали ровно до того времени, пока русские войска не спустятся к самому подножию холма. Эту тактическую ошибку Наполеон счел решающей для дальнейшего сражения и блестяще оценил, каким образом она открывает ему путь к верной победе. Наступило мгновение, когда туман рассеялся, всю равнину залил свет «солнца Аустерлица», которое согласно 30-му бюллетеню Великой армии взошло, чтобы приветствовать годовщину коронации Наполеона императорским венцом! И тогда одним мощным ударом маршал Сульт опрокинул наступавшие русские колонны, которые не смогли противостоять натиску и беспорядочно рассыпались (Кутузов позже винил мушкетерские батальоны Новгородского полка, первыми переставшие сражаться и обратившиеся в бегство, по другим же свидетельствам, те шли походным строем с незаряженными ружьями и даже не подозревали о возможной атаке французов). Под огнем врага оказался и сам Кутузов, которому пуля оцарапала щеку, но даже присутствие рядом Александра I не остановило бегства русских солдат.

Дивизии Сульта быстро заняли Праценские высоты, что позволяло им вести оттуда артиллерийский огонь и контролировать все поле боя. Захват французами центра позиции означал, что левое крыло союзников, где было сосредоточено наибольшее количество войск, продолжавших выполнять фланговый маневр, оказалось полностью отрезанным. Эти войска не смогли вовремя прийти на помощь Кутузову, они бесцельно простояли на месте несколько часов, не имея оперативной связи, меж тем как кольцо вокруг них сжималось. Правый фланг союзников, которым командовал генерал князь Петр Иванович Багратион, был скован атаками пехоты маршала Жана Ланна и кавалерии маршала Иоахима Мюрата и также не смог помочь центру, чтобы вернуть Праценские высоты; в результате он постепенно отходил к городку Аустерлиц, находившемуся в тылу позиции. Положение же левого фланга под командованием генерала от инфантерии графа Ф. Ф. Буксгёвдена непрерывно ухудшалось, одна за другой его части попадали в окружение и были вынуждены сдаваться в плен. Лишь остатки войск вместе с самим Буксгёвденом смогли пробиться к Аустерлицу.

К концу дня на поле боя царили сумятица и паника, ее довершали широко известные по литературе и изображениям этого сражения в кино случаи, когда убегающие солдаты попадали на тонкий лед окрестных каналов и прудов, который проламывался под градом ядер и картечи (хотя, вопреки версии кинематографистов, утонуть там было нельзя, поскольку глубина едва превышала метр). Общие потери союзников были очень значительными – до 35 тыс. из 85 тыс. участвовавших в сражении, в том числе до 20 тыс. пленными (среди них 8 русских генералов) и около 200 пушек (из них позже будут отлиты бронзовые барельефы на грандиозной колонне, возведенной в честь Наполеона на Вандомской площади в центре Парижа). Потери французов составили не более 10 тыс. человек.

Множество свидетельств очевидцев описывают всеобщее смятение и ощущение катастрофы, охватившее русскую армию на исходе этого дня. Солдаты, ранее принадлежавшие к частям, находившимся в центре и на левом фланге армии, теперь являли собой «толпы, бежавшие в беспорядке». Они выбирались с поля боя небольшими группами, часто побросав оружие, а потом пытались добыть себе пропитание с помощью грабежей в местных деревнях, «еще больше увеличивая безотрадность этого зрелища». Оставивший это описание Чарторыйский, который перед сражением находился в штабе союзников, в сумятице боя потерял из виду Александра I и своих друзей, Новосильцева и Строганова. И хотя, по его словам, Чарторыйский несколько раз в течение дня случайно вновь встречал императора, но затем уезжал от него с каким-нибудь поручением и в итоге «остался совершенно один». Одна из ярких картин, сохранившихся в его памяти, – бредущий пешком генерал Буксгёвден, потерявший шляпу, в разодранной одежде, который, завидев Чарторыйского, закричал: «Меня покинули, меня принесли в жертву»[270]. Среди русских офицеров преобладало настроение во всем обвинять австрийцев, на которых слишком полагались и которые «гораздо более нам неприятели, нежели французы» – впрочем, разговорами об измене лишь заглушалось нежелание признавать собственную вину за катастрофу.

Отчасти это было свойственно и переживаниям Александра I. На поле боя он, по собственным словам, «думал о Парроте»: вспоминал предупреждения профессора против начала этой войны и о том, что союзники будут всегда сражаться не за идеалы Александра, создавшего коалицию ради защиты справедливого мира, а за собственные интересы. Александр перекладывал вину за поражение на австрийцев со словами, что его «подло предали»[271]. Словно в подтверждение этой мысли австрийский император Франц I уже на следующий день после Аустерлица заключил перемирие с Наполеоном, пообещав встретиться с ним лично и в скором времени подписать мирный договор. Все это подчеркивало одиночество Александра I – в данном случае политическое.

Но часы и дни после битвы при Аустерлице явились для Александра тяжелейшим переживанием и в более широком смысле. Он испытал, по-видимому, самое сильное потрясение в своей жизни после того, которое выпало на его долю в ночь убийства отца в Михайловском замке. Об этом позволяют судить отдельные, разрозненные отрывки из мемуаров, которые не складываются в единую картину, противоречат друг другу и тем не менее обладают многими общими чертами. Все они описывают императора не просто потерянным и лишившимся своей свиты, но убегающим от людей. По словам и Чарторыйского, и лейб-хирурга Джеймса (Якова Васильевича) Виллие, первую ночь после сражения Александр провел практически один – рядом с ним не было никого, кроме самого мемуариста. К. Ф. Толь, в то время майор Свиты Его Величества, рассказывал, что вечером 2 декабря увидел императора едущим на лошади посреди поля, в стороне от дороги, в сопровождении лишь лекаря Виллие и конного берейтора, выполнявшего роль денщика. Александр I выказывал явные признаки нездоровья, что заставило его через некоторое время слезть с коня, упасть на землю под деревом и разрыдаться. Он плакал так долго, что Толь, опасавшийся приблизиться и смутить его, все-таки подошел к царю и начал утешать: тогда Александр вытер слезы, обнял его и поехал дальше. По воспоминаниям Чарторыйского, они вдвоем брели пешком по дороге, ведущей в моравский город Голич, но Александр также был нездоров и едва держался на ногах. Виллие же в подробностях описывает болезненное состояние Александра I в ночь после битвы: его удалось уложить на ночлег в крестьянской избе, на соломе (поскольку лучшее жилье рядом было занято под квартиру австрийского императора), и Александр впал в беспокойство, жалуясь на озноб и расстройство желудка. Тогда Виллие с большим трудом удалось добыть немного красного вина для изготовления горячего успокоительного (куда врач добавил несколько капель опия), причем на австрийской императорской кухне вина ему не дали, сославшись на то, что для этого нужно личное разрешение Франца I, а тот уже спит. Последняя история явно не выдумана, поскольку об этом же рассказывает в письме матери от 11/23 декабря 1805 года императрица Елизавета Алексеевна, подтверждая то, что Александр «свалился с седла» лишь в 3 часа ночи, будучи непрерывно верхом с 7 утра, ночевал в крестьянской избе (среди его спутников упомянут Чарторыйский), а врач, видя его последующий приступ, даже опасался за его жизнь, но австрийский гофмаршал отказался выдать красного вина, и тогда Виллие пришлось подкупить лакея, который вынес ему полбутылки самого дешевого и простого. «Вот как у австрийцев обращаются с союзным монархом, который пожертвовал своей армией ради благополучия своих союзников», – восклицала императрица[272].

По счастью, французы не особо старались в организации преследования расстроенных войск. На свидании Франца I и Наполеона, состоявшемся 6 декабря, было оговорено, что русская армия сможет беспрепятственно покинуть австрийские владения. Но Александр I отказался участвовать в этой встрече и не примкнул к переговорам, которые вели его союзники. Так, посланник Пруссии, которая связала себя с Александром I столь священными «узами дружбы», не замедлил поздравить Наполеона с победой, а вместо вступления в войну на стороне России Пруссия уже 15 декабря заключила с Наполеоном союзный договор и получила от него в качестве столь долгожданного подарка Ганновер (в обмен на отказ от княжеств Ансбах и Нёвшатель).

Австрия же 26 декабря подписала с Францией Пресбургский мир, утвердивший общее господство Наполеона в немецких землях. Одним из прямых следствий этого договора явился последовавший через полгода роспуск Священной Римской империи германской нации во главе с австрийским императором и образование под протекторатом Наполеона из большинства бывших земель империи нового Рейнского союза. Австрийская монархия также лишалась значительной части своих собственных территорий – владений в Италии и на юго-западе Германии. Французы, занимая австрийские владения вдоль побережья Адриатики, вышли к Балканам, то есть к границам Османской империи. Это создавало новый узел внешнеполитических противоречий: желая опередить продвижение французов в Далмации, русский флот под предводительством вице-адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина в начале марта 1806 года закрепился в Которской бухте, население которой (черногорцы) присягнуло на верность русскому царю. Осенью 1806 года Россия выдвинула в сторону Балкан 40-тысячный корпус, задачей которого было занятие Молдавии и Валахии и создание в дальнейшем возможности переправить войска через Дунай, «противодействуя честолюбивым замыслам Бонапарта». Негативная реакция Османской империи на эти действия, хоть и последовавшая с заметным опозданием, привела к началу новой Русско-турецкой войны, затянувшейся до 1812 года.

Так, перспективами новых войн закончилось первое пересечение путей Александра I и Наполеона Бонапарта. Они находились совсем близко друг от друга, хотя и не встретились лицом к лицу; вместо этого произошла драка, результат которой Александр слишком хорошо ощутил на самом себе и не забудет еще очень долго. Именно поэтому он категорически отвергал любые мысли о мире с Наполеоном, хотя и нуждался в передышке.

Александр I вернулся в Петербург 9/21 декабря 1805 года. Как никогда раньше, ему были необходимы теплые человеческие отношения. Увы, но он больше не мог рассчитывать на них в собственном законном браке. У императрицы Елизаветы Алексеевны в этот момент в самом разгаре был роман с красавцем-кавалергардом Алексеем Яковлевичем Охотниковым[273]. Сам же Александр уже несколько лет как состоял в любовной связи с Марией Антоновной Нарышкиной (урожденной княжной Святополк-Четвертинской), которая всего лишь за два месяца до возвращения императора из армии родила ему дочь Софию – единственную из детей Александра, которая выживет в младенчестве. Именно к Нарышкиной и к своему новорожденному ребенку Александр I сразу направился, как только прибыл в столицу, – этот факт не замедлили со злорадством подчеркнуть французские газеты, говоря, что «эта связь теперь открыто афиширована».

Дружеское утешение Александр в эти дни в полной мере получил от профессора Паррота – тот устремился в Петербург, как только узнал о возвращении императора, и, по собственным словам, «приехал единственно ради того, чтобы Вас увидеть, к сердцу прижать, разделить с Вами чувства Ваши, сказать Вам, что люблю Вас с чувством неизъяснимым». Александр отвечал ему: «Я также с нетерпением нашей встречи жду и очень ей рад, хотел Вас в Петербург пригласить в такое время, когда буду меньше делами занят, но коль скоро Вы меня опередили, добро пожаловать. Первые же свободные мгновения Вам посвящу»[274]. Встреча действительно была назначена почти сразу после приезда Паррота (что в их отношениях бывало не всегда), причем профессор сперва опоздал к императору, и тот прождал его больше полутора часов! Когда же они наконец увиделись, то Паррот нашел Александра «именно таковым, каким видеть желал», а тот признался, что вспоминал о друге в час поражения. Все их разногласия, возникшие на прошлой встрече перед началом войны, были оставлены за скобками, несчастный для Паррота проект по открытию народных школ в Прибалтике не упоминался, а профессор проводил время с императором в обсуждении внешнеполитических последствий Аустерлица и мыслях, как с помощью русской прессы смягчить негативный информационный фон европейских газет, следовавших за французской пропагандой. Перед своим отъездом в конце января Паррот приготовил для Александра большую записку по внешней политике, где доказывал преимущества мира с Францией и их совместного с Россией раздела европейских владений Турции, с которыми теперь граничили обе страны: все это гораздо выгоднее для России, нежели вновь вести войну с Францией и ее союзницей Пруссией. Александр I благосклонно принял записку Паррота – но это лишний раз доказывает, что в отношениях с ним он нуждался только в человеческом общении, а не в политических советах, поскольку в беседах с профессором он никак не обозначал свое твердое желание дальше воевать с Наполеоном.

Зато это намерение явно выразилось в других его поступках начала 1806 года и в отношениях с другими друзьями. Так, Александр I отказался вновь встретиться с Лагарпом, который готов был выехать к нему из Парижа. Едва узнав об исходе битвы при Аустерлице, швейцарец написал Александру короткую записку, которую передал в Петербург через великую княгиню Марию Павловну: «Государь! Пока были Вы благополучны и всемогущи, считал я себя обязанным жить вдали от Вас и отсюда Вам желать счастья. Нынче Вы в беде, и Ваш верный старый друг хочет с Вами невзгоды разделить»[275]. Но появление в Петербурге фигуры, которую многие до сих пор считали «эмиссаром Бонапарта» (несмотря на то, что Лагарп сам едва избежал преследования французской полиции в 1803–1804 годах), безусловно, имело бы нежелательный для Александра внешнеполитический эффект. К тому же приезд швейцарского учителя, который столь остро критиковал созданную Александром коалицию и ее действия как противоречившие собственным интересам России, конечно, был обременителен.

Но особенно показательно, до какой степени разладились отношения Александра I с его так называемыми «молодыми друзьями», бывшими членами Негласного комитета. О «выпадении» из их группы еще в 1805 году Кочубея уже говорилось; теперь же и Чарторыйский, и Новосильцев, сопровождавшие царя в походе, после возвращения стали проситься в отставку. Строганов, отправленный с дипломатическим поручением в Лондон, получал от них зимой и в начале весны 1806 года письма, исполненные явной горечи. Сперва Новосильцев описывал, как сильно поменялись настроения столичного общества в январе 1806 года. Сперва императора встретили с энтузиазмом, приветствовали «армию героев», которые не смогли победить только лишь из-за подлой измены австрийцев, выдавших планы сражения врагу, а потом заключивших с ним перемирие. Но по мере возвращения в столицу других участников похода становилось ясным истинное положение дел и причины поражения, так что вскоре «император упал в общественном мнении до такой степени, что это действительно тревожит; больше не говорят об измене, но ему одному приписывают все несчастья». Частым упреком, звучавшим в адрес Государя, было то, что он спешно покинул армию, фактически бежал из нее после поражения. Но и на «молодых друзей» сыпались теперь упреки: общество ополчилось на них, видя в выбранном ими внешнеполитическом курсе и их влиянии на Александра главную причину того, что неудачная война вообще была начата. В этой ситуации император захотел разделить ответственность с Государственным советом: вопрос о новых политических шагах страны был вынесен на его обсуждение. По словам Новосильцева, к этому заседанию Чарторыйский подготовил обоснование новых внешнеполитических шагов, нацеленных на мир с Францией, но император убрал из текста все, с чем не был согласен. «Князь Адам стеснен императором во всем, что он предлагает делать, император же хочет только полумер», – писал Новосильцев, а Государственный совет после долгих дискуссий так и не пришел к какому-либо единому мнению, что лишь усилило беспокойство в обществе. Резюмируя, Новосильцев добавлял, что им уже начали сочувствовать, зная, как император обращается со всеми, кто не разделяет его мнения, и хочет слушать лишь нескольких беспечных «вертопрахов»[276].

В таких условиях и Чарторыйский, и Новосильцев известили Александра I о своем желании уйти со службы. Александр вызвал последнего на откровенный разговор, и Новосильцев высказал ему все, что у него лежало на сердце. Император в ответ был вынужден защищаться, уверяя Новосильцева, что питает к нему прежнее расположение и доверие, но разговор закончился тем, что Новосильцев попросил императора в будущем давать ему указания в письменном виде. Примерно в то же время не выдержал и князь Чарторыйский. В личном откровенном письме к Александру I он обрушился на него с упреками относительно его поведения в армии: того, как Александр наступал впереди колонн, «смущая и сбивая с толку генералов», вместо того, чтобы заниматься присущими только его сану заботами об улучшении «общего хода дел» и управлении государством – важными и трудными вопросами, которые он совсем запустил. И даже спешный отъезд Александра I, по мысли Чарторыйского, «явившийся неизбежным следствием Вашего не вызванного обстоятельствами приезда, только увеличил беспорядок и дух уныния, царивший в армии».

Но это письмо ничего не изменило. Александр I отказывался отпустить Чарторыйского в отставку (которая казалась уже неизбежной), но тем не менее в ответ на его очередную записку написал: «Мы исходим из диаметрально противоположных оснований». Строганову Чарторыйский объяснял: «Император хочет нас сохранить, лишь чтобы избежать трудностей при перемене мест, в остальном же он поступает везде по-своему. Несчастье не придало ему лучшей логики: напротив, он стал менее основательным, чем когда-либо. Эта смесь слабости, неуверенности, страха, несправедливости, нелепости огорчает и доводит до отчаяния. Судите же, можно ли иметь намерение остаться»[277]. Новосильцев вторил ему в письме Строганову от 17 марта: «Немыслимо думать, что можно спасти императора, спасти общее дело, тем более если я останусь один; у императора никогда не будет сил, энергии и доверия для этого; и таким образом я остаюсь, чтобы присутствовать при событиях, которых я не хотел бы даже пережить».

Одним словом, весной 1806 года у Александра I не стало больше кружка «молодых друзей». Судьба каждого из них сложится по-разному: Новосильцев возьмет бессрочный отпуск в 1807 году, но затем вернется на государственную службу, как и Чарторыйский и Кочубей – они и дальше оставались рядом с императором, но не вместе с ним… И лишь Строганов окончательно порвет со Двором, поступит в 1807 году на военную службу волонтером в казачий полк, сделает блестящую военную карьеру (о которой никогда не мечтал в молодости) и станет одним из молодых генералов – героев 1812 года и Заграничных походов. Распад прежнего дружеского кружка знаменовал и важный рубеж во внутренней политике Александра I – так случилось, что в то же самое время Паррот, уезжая из Петербурга, вновь заклинал императора встать на путь действенных преобразований внутри России и для этого советовал ему вновь собрать Негласный комитет, не видя никого другого в окружении царя, кто мог бы помочь ему с реформами. Но профессор не понимал, что опоздал со своим советом, и это уже было невозможно.

Особо отметим, до какой степени чувствительным расставание с Александром окажется для Чарторыйского – как быстро император забудет о всех дружеских заботах, которые тот проявлял по отношению к нему в дни Аустерлица (и характерно, что рассказ об этом завершает составленные спустя полвека мемуары Чарторыйского – дальше вспоминать ему не хотелось). Уже в марте 1806 года на место князя Адама в Министерстве иностранных дел был приготовлен новый чиновник – жестко придерживавшийся антифранцузской ориентации барон А. Я. Будберг, но император не торопился произвести замену, не желая столь явно демонстрировать выбор внешнеполитического курса. Тем более что в Англии в это время появилось новое правительство, вобравшее в себя многих видных либералов (так называемое «правительство всех талантов») и среди них лидера левого крыла партии вигов Чарльза Джеймса Фокса, возглавившего иностранные дела. В апреле 1806 года правительство объявило о начале в Париже переговоров по заключению мира с Наполеоном, к которым у Александра I еще оставался шанс присоединиться.

Что же касается «вертопрахов», о которых упоминал Новосильцев: рассчитавшись с прежними друзьями, Александр I, очевидно, верил в силу уз, связывавших его с друзьями, недавно обретенными. Его адъютант князь П. П. Долгоруков, который так наивно, но предсказуемо недооценил Наполеона перед битвой при Аустерлице, почти сразу же после этого был вновь послан в Берлин с письмом от российского императора к королю Прусскому. Александр I демонстрировал свою верность «клятве на гробе Фридриха» и даже предоставлял все русские войска, еще находившиеся в Пруссии, в полное распоряжение ее короля, не ведая, что тот уже склонился к союзу с Францией. И даже когда об этом договоре стало известно, Долгоруков неизменно отстаивал перед императором сторону Пруссии – на полном контрасте с Чарторыйским, который еще в январе 1806 года предупреждал Александра, что, «доверяясь Пруссии и слепо подчиняясь ее внушениям, Россия готовит себе неминуемую гибель»[278]. Позиция же Пруссии в эти месяцы поражает своей двойственностью: она заняла Ганновер, связала себя рядом обязательств с Францией и в частности объявила войну Англии, но одновременно восприняла от России с одобрением идею военного союза, фактически направленного против Наполеона. Прусский король в личных письмах, написанных с разницей всего в несколько недель, уверял в своей верности и полной искренности и французского, и российского императоров.

Тем временем в Париже продолжались англо-французские переговоры относительного заключения мира, и в начале июля 1806 года к ним присоединился русский дипломат П. Я. Убри. То, что Александр I разрешил отправить во французскую столицу сравнительного молодого советника Министерства иностранных дел в ранге «поверенного в делах», говорило о том, что он с самого начала допускал возможность аннулировать все достигнутые там договоренности. Тем не менее Убри стремился добросовестно выполнить свое поручение, непрерывно подвергаясь давлению, которое с обеих сторон оказывали на него гораздо более опытные английские и французские дипломаты, и в особенности французский министр иностранных дел Талейран. Искреннее сочувствие к Убри проявил лишь находившийся в Париже Лагарп: швейцарец близко к сердцу принял идею дать России мир и старался бескорыстно этому поспособствовать – хотя и боялся открыто афишировать свое участие, не зная, как к этому отнесутся в Петербурге. В результате 8/20 июля Убри и Талейран подписали соглашение, свидетельствовавшее, что русскому дипломату (не без помощи Лагарпа) удалось добиться определенных компромиссов. Главным из них было сохранение русского гарнизона и флота на Ионических островах. В то же время французы отказывались выводить войска из Далмации, но настаивали на том, чтобы русская экспедиция покинула Которскую бухту, и уже после этого соглашались начать вывод своей армии из Северной Германии, где та блокировала русскую торговлю. Среди наименее выгодных для России пунктов было вынужденное признание смены династий в королевстве Неаполя и Сицилии: Бурбонов на троне заменял брат Наполеона – Жозеф Бонапарт.

В целом подписанный договор был не так уж плох и уже точно лучше будущих условий Тильзитского мира. Он позволял России почти без потерь вернуться на те позиции, которые у нее были перед вступлением в войну. Именно в таком качестве Лагарп оценил его достаточно высоко, назвав «коротким перемирием», которое даст России возможность собраться с силами, «переустроить то, что в переустройстве нуждается, ускорить приготовления чересчур запоздавшие», то есть надеялся, что Александр использует мирное время для проведения реформ[279].

Но возвратившийся в Петербург Убри был принят уже не тем министром иностранных дел, который его отправлял: 17/29 июня 1806 года новым министром был назначен Будберг. А главное – за последние недели Россия и Пруссия успели обменяться тайными декларациями, подтверждавшими их союз против Франции. Решающим фактором, повлиявшим на желание короля Пруссии все-таки порвать с Наполеоном, стало образование 12 июля 1806 года Рейнского союза – подконтрольного французам объединения нескольких десятков бывших княжеств Священной Римской империи. С точки зрения немецких интересов это означало, что Пруссия оказывалась в дипломатической изоляции, и даже ее обладание Ганновером не было ничем обеспечено, поскольку на англо-французских переговорах рассматривался вариант возвращения Ганновера английскому королю. Именно такие перспективы заставили Фридриха Вильгельма III наконец определиться в своих дружеских симпатиях и выбрать сторону Александра I.

В связи с этими новыми обстоятельствами привезенный из Парижа мирный договор был сочтен абсолютно лишним, и Александр I его денонсировал, указав на то, что Убри «превысил свои полномочия». 30 августа 1806 года (в день именин Александра I, который не раз еще будет выбран для важных заявлений) в России был опубликован манифест, где ее жителям предлагалось соединить усилия с императором, действующим не ради корысти или завоеваний, но для «общей безопасности» и «охранения союзов и ограждения достоинства Империи». Фактически тем самым Александр I предупреждал своих подданных о скором возобновлении войны, которая потребует от них новых жертв.

Казалось бы, Александр должен был в тот момент торжествовать. Вопреки мнению всех без исключения людей, которые раньше входили в его близкое окружение, он в 1806 году упрямо держался собственной линии на союз с Пруссией. Упрямство как одно из ведущих качеств в характере будущего императора отмечал за ним еще в 9-летнем возрасте Лагарп, но здесь оно позволило добиться успеха: Александр сумел, можно сказать, вырвать Пруссию из вражеского лагеря, что означало создание новой Четвертой антифранцузской коалиции (в ее рядах также находились Англия и Швеция). Она обладала немалой военной мощью и приближала к исполнению заветную конечную цель, которую Александр за прошедший год ни на миг не упускал из виду – полностью сокрушить Бонапарта, расквитаться с ним за Аустерлиц.

Но все решил еще один роковой и для Александра I, и для его главной союзницы Пруссии день – 14 октября 1806 года. Тогда в двух происходивших одновременно битвах при Йене и Ауэрштедте французы наголову разбили прусскую армию. Пресловутая «военная машина», создававшаяся несколько десятилетий подряд усилиями Фридриха Великого, перед которой трепетали враги и преклонялся русский царь Павел I (передавший дух этого преклонения и своему сыну), развалилась в считаные часы. Наполеон показал себя на голову выше прусских генералов и в области штабного планирования, и в искусстве тактического маневра, извлечения выгод из ландшафта местности, и, наконец, в использовании рассыпного строя в пехоте (вместо устаревших линейных колонн) и прицельного огня артиллерии. Прусский главнокомандующий, генерал-фельдмаршал герцог Карл Вильгельм Фердинанд Брауншвейгский, был смертельно ранен в бою при Ауэрштедте. 27 октября французские войска вошли в Берлин, где Наполеон поселился в королевском дворце; большинство крепостей по всей территории государства сдались французам без боя, а король Фридрих Вильгельм III нашел временное пристанище на окраине своих владений, в Мемеле (современная Клайпеда в Литве), неподалеку от границы с Российской империей.

Князь П. П. Долгоруков в этот момент находился на юге России, где по приказу Александра I осматривал армию, предназначенную для действий против Турции. Узнав о поражении пруссаков, он с такой скоростью устремился в Петербург, что не вынес тяжестей скачки по осенней распутице и, едва приехав в столицу, слег и вскоре скончался от какой-то инфекционной болезни (очевидно, подхваченной по дороге). Словно по неумолимой воле судьбы люди, подготавливавшие участие России в войне и прикосновенные к ее последующим неудачам, не могли надолго пережить плоды своей деятельности: так, два месяца спустя после Аустерлица скончался генерал Вейротер, а еще раньше смерть настигла английского премьер-министра Уильяма Питта-младшего, который, по рассказам, умер от горечи поражения. Но Александр I жил – судьба наказывала его еще более жестоко, выставляя его вновь лицом к лицу с Наполеоном и возлагая на него главную ответственность за все будущие события.

В очередном письме к королю Прусскому от 22 октября/3 ноября Александр I торжественно подтвердил свои обязательства друга и союзника. Русская армия общей численностью до 120 тыс. человек пересекла границу и вступила в Восточную Пруссию. Однако между этой и предыдущей кампанией были очевидны заметные различия. Прежде всего, Россия на континенте фактически воевала одна – с одной стороны, на союзников теперь невозможно будет списать собственные ошибки, как это было при Аустерлице, с другой стороны, ресурсы для борьбы Россия могла черпать только изнутри, а их уже явно не хватало. В армии, выступившей против Наполеона, ощущался недостаток личного состава, поскольку другая часть русских войск была отправлена в Молдавию и Валахию, к Дунаю, откуда тоже можно было ждать враждебных действий французов, поддержанных турками. Также не хватало боеприпасов и, что еще более чувствительно, не были подготовлены склады с продовольствием: снабжение армии в течение всей кампании в Восточной Пруссии оставалось большой проблемой. Эти недостатки тесно были связаны с общим финансовым кризисом, в который уже вступило Российское государство, и не случайно с первых же дней после начала новой войны верховная власть обратилась к обществу с призывом вносить пожертвования «хлебом, амуничными вещами и особенно оружием».

Глубину кризиса прекрасно осознавали высшие чиновники. 11 ноября 1806 года бывшие члены Негласного комитета Новосильцев, Чарторыйский и Строганов, пока еще остававшиеся на государственной службе в должностях товарищей министров, вновь попытались воззвать к Александру I. Их совместное письмо можно назвать последним отголоском их былой дружбы, хотя составлено оно было в официальных и верноподданнических выражениях (на русском языке – по всей видимости, Новосильцевым). Письмо начиналось словами: «Россия в опасности, в опасности великой и необыкновенной». Перечисляя сперва тяжелые военные обстоятельства, в которых оказалась страна, находящаяся под угрозой сразу с нескольких направлений, они затем указывают на внутреннюю несостоятельность всего государственного механизма: «пружины государства и побудительные силы его могущества слабеют под тяжестью происшествий и превозмогаются властью обстоятельств», «доверенность народа уклонилась от них», «отеческие попечения» императора «нимало не подкрепляются нужным содействием в исполнении». Для преодоления этого «нужны таланты и характеры если не превосходнейшие, то по крайней мере равные трудности нашего положения». Бывшие «молодые друзья» полагали, что теперь «всякое уважение личности и частные выгоды должны умолкнуть»; очевидно, они и сами готовы были забыть, что император ими пренебрег, и соединить усилия ради спасения Отечества. Они настаивали на полной реорганизации системы управления, в особенности по части иностранных дел и военной; и если Александр согласится на их инициативу, они обещали немедленно представить «подробный план» со всеми деталями этой внутри– и внешнеполитической реорганизации[280].

Александр I этот план не востребовал, а из всех предложенных ему мер реализовал только одну: созыв народного ополчения как резерва для регулярной армии, размещаемого внутри границ Российской империи на случай прямого нападения врага. Манифест от 30 ноября 1806 года объявлял общую численность ополчения в 612 тыс. человек, а специальный созданный правительственный комитет распределял созыв ратников по каждой из губерний (например, на долю трех Остзейских губерний – Эстляндской, Лифляндской и Курляндской – суммарно выпало 40 тыс. ополченцев). Содержание такой массы ложилось, естественно, тяжким грузом на и без того ослабленный бюджет, поэтому через пару месяцев Александр I уменьшил общую численность ополчения до 252 тыс. человек (впрочем, у Прибалтики, которая находилась в непосредственной близости от театра боевых действий, ее квоты сохранялись). Использовалось и другое средство мобилизации населения на войну – церковные воззвания. В указе Александра I, данном Святейшему синоду 6 декабря 1806 года (и опубликованном от имени Синода 13 декабря), содержался текст, который нужно было зачитать после литургии в праздничный или воскресный день. В нем война оправдывалась желанием наказать Наполеона как врага Церкви Христовой, друга магометан и покровителя иудеев, который ныне угрожает вторгнуться в пределы России, провозглашая себя ни много ни мало «Мессией»: «Покажите ему, что он тварь совестью сожженная и достойная презрения. Благодать Божия отступила от него, ничто уже не соединит его с Богом, Которому он сделался столь ужасно неверным; не верьте ему, ниспровергните его злодейства». Перевод борьбы Александра и Наполеона из военно-политической сферы в область «противостояния добра и зла», безусловно, здесь предвосхищал аналогичные идеи, востребованные уже в период Отечественной войны 1812 года, но в 1806 году они оказались преждевременными – и создали сложный фон для будущего заключения союза Александра с Наполеоном, на который российскому императору пришлось пойти через полгода.

Пока же русскому обществу был необходим «спаситель», который выступит во главе русской армии против врага Церкви и рода человеческого. После Аустерлица сам Александр I благоразумно уклонился от этой роли. В то же время он понимал, что найти такую фигуру среди высшего генералитета очень сложно: выбирать попросту не из кого. В конечном итоге выбор царя, на который явно повлияли общественные предпочтения, остановился на генерал-фельдмаршале графе Михаиле Федотовиче Каменском. Некогда «екатерининский орел», соперничавший в военной славе с самим Суворовым, он также подражал последнему в «юродстве», но не чурался и штабных интриг. Это ярко проявилось, когда в 1789 году из-за конфликта со светлейшим князем Г. А. Потемкиным Каменский был удален из армии, воевавшей с турками, уехал в отпуск, но в 1791 году самовольно вернулся в армию, хотя никакого назначения не получал, а когда вскоре Потемкин тяжело заболел, то Каменский, ссылаясь на свое старшинство по службе, сам попытался провозгласить себя главнокомандующим. Эта история привела к его последующему увольнению со службы. Павел I, хотя и даровал ему чин генерал-фельдмаршала, но также не смог вынести тяжелого характера Каменского, и последние десять лет тот провел в отставке в орловском имении Сабурово, где выстроил собственную крепость «во славу русского оружия» и командовал ею, в отношении своих крестьян выказывая себя «неслыханным тираном».

В 1806 году графу Каменскому исполнилось 68 лет, но в этом больном старике с взбалмошным и жестоким характером общество и Двор почему-то видели будущего победителя Наполеона. В Петербурге перед отъездом в армию он был принят как герой и навестил императрицу Елизавету Алексеевну, у которой только что родилась дочь. Ребенок, по всей вероятности, явился плодом ее романа с Охотниковым, но Александр I был вынужден признать его. Рождение ребенка выдавалось за благоприятное предзнаменование: выслушав приветствие императрицы, Каменский сказал, что «слышит небесный голос, призывающий его на святое дело»[281].

Как видим, Александр I в конце 1806 года со всех сторон окружил себя ложными понятиями – и в семье, и в обществе, и в армии. В последнем отношении можно было бы ожидать настоящей катастрофы, но случился водевиль с оттенком трагифарса. Каменский провел в дороге из Петербурга до штаба действующей армии целых три недели. Оправдываясь болезнью, старик, с одной стороны, сразу же включился в интриги (например, потребовал увольнения графа А. А. Аракчеева от заведования артиллерией), а с другой стороны, слал императору письма в таком стиле: «Стар я для армии, ничего не вижу; ездить верхом почти не могу, но не от лени, как другие; мест на ландкартах отыскивать совсем не могу, а земли не знаю… дерзаю испрашивать себе перемены. Подписываю не знаю что»[282]. Прибыв к армии 7 декабря, Каменский оценил ее состояние как плачевное, но немедленно приказал ее трем корпусам совершать маневры, которые происходили в такой неразберихе, что привели в недоумение даже самого Наполеона, который начал подозревать здесь какую-то хитроумную западню. В ночь на 14 декабря, накануне намеченного им генерального сражения, Каменский заявил о неспособности командовать дальше (по словам очевидцев, так на него подействовала разразившаяся ночью буря, во время которой он лишился сна и «среди борений стихий боролся сам с собою»). Передав генералу от кавалерии барону Л. Л. Беннигсену, при чьем корпусе он тогда находился, приказ отступать в пределы России, Каменский покинул расположение войск. Из уважения к его чину и возрасту Александр I не стал предавать Каменского суду за такое поведение, хотя три года спустя судьба вынесла свой приговор – в собственной крепости Сабурово Каменского зарубил топором один из крепостных.

Отдадим должное Беннигсену: сразу после отъезда командующего, 14/26 декабря 1806 года он дал-таки французам сражение при Пултуске, во время которого 40-тысячный корпус русской армии смог оттеснить атаковавшие части маршала Ланна, которые уступали по численности больше чем в полтора раза и почти не имели пушек. После тяжелого исхода сражения Беннигсен приказал отступать с поля боя, что позволило обеим сторонам сообщить о своей победе. Равный же по численности корпус русской армии во главе с генералом от инфантерии графом Ф. Ф. Буксгёвденом не оказал Беннигсену под Пултуском никакого содействия. Между генералами царила давняя вражда. После отъезда Каменского главнокомандующим армии должен был стать Буксгёвден как старший по службе, но Александр I передал свое распоряжение о назначении на это место Беннигсена как «победителя под Пултуском». Свою роль в этом решении сыграл личный эмиссар императора в армии – генерал-адъютант граф Петр Александрович Толстой, который сначала должен был согласовывать между собой действия корпусов Буксгёвдена и Беннигсена, но после назначения последнего командующим возглавил штаб армии (и, несмотря на это, в личных донесениях императору всячески порицал слабость своего начальника). Графу Буксгёвдену было приказано вернуться на пост рижского генерал-губернатора, который он занимал до начала кампании. Рассматривая это как результат враждебных происков в свой адрес, Буксгёвден сперва направил Александру I личное оправдательное письмо, а когда увидел, что оно остается без ответа, то выслал из Риги в действующую армию Беннигсену вызов на дуэль – но тот отказался.

В такой обстановке русская армия вступила в 1807 год, и Александр I прекрасно видел всю ситуацию, но ничего не мог сделать для ее исправления: ясно только, что его попытки влиять на командование через своих доверенных лиц (раньше – Долгорукова, теперь – Толстого) заводили ее в еще больший тупик. Правда, погода оказала влияние на дальнейший ход кампании: войска вынуждены были уйти на зимние квартиры. Но вскоре маршал Мишель Ней, увидев, что морозы сковали реки и сделали дороги достаточно твердыми для кавалерии и артиллерии, двинул свой корпус на Кёнигсберг – последний крупный город Пруссии, остававшийся под контролем ее короля и который поэтому союзники должны были оборонять. Наполеон, хотя и выразил сперва недовольство своеволием маршала Нея, воспользовался им для маневра, чтобы окружить и отрезать армию противника от тылов, как это ему уже удавалось перед битвой при Йене.

Однако планы французов стали известны в русской армии. После предпринятых Беннигсеном оборонительных действий обе стороны сошлись в битве при Прейсиш-Эйлау 27 января/8 февраля 1807 года – сражении, которое должно было решить судьбу кампании в Восточной Пруссии и оказалось самым кровопролитным в истории Наполеоновских войн до периода 1812–1814 годов. Накануне решающего дня армии уже столкнулись в тяжелом бою за городок Прейсиш-Эйлау (ныне Багратионовск), где бились до темноты. Солдаты были измучены зимними переходами, едва держались на ногах от голода и усталости. Именно этот фактор подталкивал обе стороны к генеральному сражению, поскольку для дальнейших маневров уже не было сил. Позиция являлась достаточно тесной, скученные армии находились близко друг от друга, в пределах действия артиллерии противника, к тому же в середине боя налетела снежная буря, дезориентировавшая солдат, и те выходили прямо под жерла вражеских батарей. Чаша весов на поле боя склонялась то в одну, то в другую сторону, в какой-то момент сам Наполеон мог попасть в плен, если бы вовремя не подоспела его Старая гвардия. В итоге обе стороны понесли огромные потери, исчислявшиеся десятками тысяч убитых и раненых, до трети от всего личного состава.

К исходу дня ни одна из сторон не добилась решающего перевеса. По преданию, маршал Ней произнес фразу: «Что за бойня, и без всякой пользы!» Поле боя осталось за французами, что позволило Наполеону объявить о своей победе. В Петербурге же было получено диаметрально противоположное известие, и 8/20 февраля Александр I писал Беннигсену: «На вашу долю выпала слава победить того, кто еще никогда не был побежден»[283]. Спустя десять дней после битвы Наполеон отвел остатки своей армии назад, а боевые действия возобновились только спустя три месяца.

За это время Беннигсен, временно занявший место главного «героя войны», просил Александра I как можно скорее самому прибыть к войскам, надеясь, что приезд императора сможет обеспечить их реорганизацию, которая была срочно необходима. Отъезд Александра из Петербурга в армию намечался на середину марта. Обстановку в столице вокруг царя мы вновь видим глазами профессора Паррота, который по своей привычке прибыл к Александру еще в канун Нового года для окончательного решения вопросов об открытии приходских школ, но до начала марта был принят во дворце лишь дважды, каждый раз после месячного ожидания. За это время Паррот написал Александру несколько писем, передавая сведения, которые, как он думал, не дойдут до императора другим путем. В частности, он резко высказался против вооружения прибалтийских крестьян-ополченцев, полагая, что их конфликты с помещиками столь сильны (чему сам Паррот не раз был свидетель), что они скорее обратят оружие против угнетателей, нежели против французов. Также писал Паррот Александру и об интригах в армии, уговаривая отозвать назад Толстого. Как видим, благодаря еще остающимся у него друзьям, Александр знал, что его излюбленные меры, на которые он так полагался в эту войну, не приносят добрых плодов, – но в силу собственного упрямства никак не реагировал на эту критику. Паррот вообще оказался «обижен» царем: тот пообещал, но так и не подписал уже готовый указ об организации приходских школ в Остзейских губерниях. Добиваясь этого указа, Паррот «прорвался» к царю накануне его отъезда в армию и, судя по последующему письму, нашел Александра чрезвычайно озабоченным, с выражением на лице «беспокойства и даже огорчения», которым царь не захотел с ним поделиться. В самый же день отъезда 16 марта, пытаясь узнать о судьбе своего указа, Паррот еще раз увидел императора, который печально простился с ним со словами: «Если мы еще раз увидимся». Профессор отнес это к желанию Александра вновь подвергнуть себя опасности на поле боя и волновался: «Вдруг отвага Ваша заставит Вас о долге забыть?»[284]

Но, прибыв в штаб армии, Александр I проявил благоразумие, не желая повторять опыт Аустерлица. Он сохранил за Беннигсеном все полномочия главнокомандующего, а затем большую часть времени занимался дипломатическими переговорами, проводя время вместе с королем Фридрихом Вильгельмом III и королевой Луизой, которая при их новой встрече расплакалась и назвала Александра своим братом. 14/26 апреля в Бартейнштейне Россия и Пруссия заключили новую союзную конвенцию, поставив своей задачей оттеснить французов за Рейн и добиться независимости Германии с последующим ее переустройством на федеративных началах. Однако даже ближайшие союзники по коалиции – Англия и Швеция – не спешили присоединяться к конвенции, поскольку считали ее цели недостижимыми. Проведя совместные армейские смотры, Александр I 9/21 мая расстался наконец с прусским монархом и отправился в Тильзит (ныне Советск) на реке Неман, где остался ждать исхода кампании, возобновившейся в Восточной Пруссии, как только дороги высохли после весенней распутицы.

Войска Наполеона начали теснить Беннигсена, но затем натолкнулись на занятую им заранее подготовленную позицию под Гейльсбергом, где сражение 29 мая/10 июня при серьезных потерях (около 10 тыс. с каждой из сторон) завершилось в пользу русской армии, сохранившей свои оборонительные редуты. Тем не менее Наполеон всегда сохранял за собой тактическую инициативу, которую умело реализовывал. Беннигсен же все время осторожничал и придерживался оборонительной тактики, справедливо полагая, что его армия по численности уступает французам. Действительно, Великая армия в начале этой кампании насчитывала со всеми пополнениями свыше 175 тыс. человек, а у Беннигсена с учетом всех резервов – не более 120 тыс.[285].

Хорошо понимая эту ситуацию, великий князь Константин Павлович решился из армии отправиться в Тильзит для тяжелого разговора с Александром I. Константин с согласия Беннигсена описал все невыгоды дальнейшего развития боевых действий, несмотря на победу при Гейльсберге, и предложил царю приступить к мирным переговорам. Когда Константин почувствовал, что его аргументы не действуют на Александра, он в сердцах воскликнул: «Государь, если Вы не хотите мира с Францией, что ж – раздайте каждому из Ваших солдат по заряженному пистолету и прикажите им выстрелить себе в висок, и Вы достигнете того же результата, который Вам принесет новая и последняя битва с французскими войсками, испытанными в боях и всегда добивающимися победы»[286]. Но Александр с присущим ему упрямством отказался остановить боевые действия. Это был решающий выбор, поскольку дальше Наполеону удалось умелыми маневрами выманить армию Беннигсена из-под защиты редутов, а затем прижать ее к излучине реки Алле, у городка Фридланда (ныне Правдинск), где 2/14 июня 1807 года сражение завершилось тяжелым поражением русской армии. У Наполеона здесь под ружьем было около 80 тыс. солдат против 50 тыс. у Беннигсена, из которых потери достигли 20 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными (у французов – примерно в 2 раза меньше). Одним из результатов этого поражения стала сдача без боя Кёнигсберга, где французы нашли большое количество запасов. Русские войска к 7/19 июня переправились через Неман на территорию Российской империи, полностью оставив Восточную Пруссию[287].

Таким образом, барону Л. Л. Беннигсену не пришлось долго носить лавры «победителя Наполеона» – после Фридланда именно на него была возложена вся ответственность за поражение. Александр I тем самым вновь снимал с себя вину за ошибки, а они накапливались в его отношениях с Беннигсеном, ведь, несмотря ни на какие официальные почести в адрес генерала, Александр ни на минуту не мог забыть, что общается с одним из убийц своего отца, «считает его весьма коварным и сознался, что ему очень неприятно с ним видеться из-за воспоминаний о прошлом» (так сообщал дипломат князь А. Б. Куракин императрице Марии Федоровне). Однако заменить его на другого генерала Александр I также не мог (вспомним, как это год назад проявлялось в отношениях с «молодыми друзьями», которых царь, несмотря на разрыв личных отношений, сохранял на своих постах). К тому же способных кандидатур попросту не было – начальство над частями армии, вернувшимися в Россию, опять передали рижскому генерал-губернатору графу Буксгёвдену, которому вновь, уже в который раз пришлось разбираться с недостатком припасов, воровством на армейских складах и т. д. Плачевное состояние русской армии и отсутствие у нее достойного командования превращалось в хроническую проблему, а исправить именно эти важнейшие причины поражений Александр I пока был не в состоянии.

Именно поэтому царь убедился вопреки всем своим первоначальным взглядам, что России требуется мирная передышка и ей нужно выйти из войны. Уже слишком многие в его окружении доказывали бесплодность прежней внешней политики. Даже Паррот в начале июня 1807 года, еще не зная о разгроме под Фридландом, писал Александру: «Вы сражаетесь ради спасения Европы, в которой Англия пожар разожгла; Вы сражаетесь, чтобы защитить Вашу империю от врага, которого континентальные войны, затеянные Англией, сделали угрозой для всей Европы». Англия же во время летней кампании в Восточной Пруссии не оказала России практически никакой помощи. И теперь в уме Александра I созрел план, продиктованный наконец интересами не европейской безопасности, а собственной страны: сменить внешнеполитический курс на диаметрально противоположный, то есть заключить русско-французский союз, направленный против Англии.

Сделать такой решительный поворот можно было только путем личной встречи двух императоров – российского и французского. Современники оставили множество мемуаров об этой первой встрече Александра и Наполеона, состоявшейся 13/25 июня в Тильзите, но специально организованной так, чтобы русская сторона как будущий союзник Франции ни в чем не чувствовала бы себя в положении побежденной. Сам город Тильзит находился на прусской стороне, и его занимали французы, а мост через Неман был здесь уничтожен при отступлении русской армии. Тогда за одну ночь перед встречей императоров французские инженеры соорудили посередине реки большой плот, а на нем два палаточных павильона – один большой, с вензелями Александра и Наполеона (обращенными каждый в сторону своего берега), предназначенный для личного общения венценосцев, а другой поменьше, для их свиты. По сигналу от каждого берега одновременно отчалили лодки, в которых сидели два монарха, но Наполеон все же первым вступил на плот и встречал там выходившего из лодки Александра. Бывшие противники по-дружески обнялись. Среди множества описаний, составленных со слов сопровождавших лиц, есть и такие, которые зафиксировали первые слова Александра, обращенные к Наполеону: «Я ненавижу англичан не менее вас и готов вас поддерживать во всем, что вы предпримите против них». Это были действительно ровно те слова, которые Наполеон хотел услышать из уст российского императора, и в ответ он пообещал, что в таком случае между ними «все можно уладить»[288].

Первая встреча на плоту длилась чуть менее двух часов. Оба монарха казались очень довольными друг другом. Наполеон в письме к императрице Жозефине писал, что нашел Александра «чрезвычайно добрым, красивым и гораздо умнее, чем думают». Но чего эта встреча стоила российскому императору, который еще недавно и притом совершенно искренне называл Наполеона «тираном» и полагал своей миссией освободить от него Европу? Здесь нужно опять подчеркнуть, что Александр I безусловно был увлечен личностью Наполеона, а в его деятельности не мог не усмотреть реализацию многих идей Французской революции, на которых сам был воспитан с юности. Именно поэтому Александра живо интересовали предпринятые Наполеоном во Франции государственные преобразования, а также проекты конституций, которые он вводил в новых подконтрольных ему государствах и где содержалось подтверждение безусловного равенства сословий и отмены крепостного права (так, одним из результатов выигранной кампании 1807 года явилось освобождение Наполеоном крестьян на бывших польских землях, входивших в состав Пруссии). Признавал Александр и славу Наполеона как величайшего из европейских полководцев своего времени, чему сам царь был свидетелем. Все это, несомненно, делало личность Наполеона притягательной для Александра: перед их первой встречей один из очевидцев зафиксировал у царя не столько удрученность проигравшего, сколько волнение и даже воодушевление перед встречей с «великим человеком». И в то же время не может быть сомнений, что для Александра этот человек оставался смертельным врагом, но его «отрицательное обаяние» помогало создавать видимость дружбы и взаимопонимания. Вот где пригодились таланты Александра, взращенные при Екатерининском дворе: еще один урок актерской игры он сдал в Тильзите на самый высший балл.

Заметим, что ради «новой дружбы» Александру пришлось частично пожертвовать старой – король Пруссии не был допущен к началу переговоров, хотя, казалось бы, занимал равное с Александром I положение среди союзников. Фридрих Вильгельм III оставался на русском берегу и, понимая, что на плоту сейчас решается судьба в том числе и его государства, беспокойно ездил туда-сюда, а в одно из мгновений въехал в реку по самый круп лошади, и казалось, еще немного – и вместе с конем поплывет на заветную встречу. Наполеон был решительно настроен против короля, обвинял его в нарушении прежних договоров и рассматривал возможность полной ликвидации Пруссии как государства. Александр со свойственным ему умением предложил компромисс, заключавшийся в лишении Пруссии значительной части территорий и крепостей, но при сохранении власти ее монарха. Тогда по взаимному согласию Александр и Наполеон допустили Фридриха Вильгельма III со следующего дня к их встречам, которые происходили теперь уже в городе Тильзите, объявленном на время переговоров нейтральной территорией.

Через две недели, 25 июня/7 июля 1807 года в Тильзите был подписан договор, условия которого являлись очень важными как для России, так и для всей Европы. Главным из них было заключение не просто мира, а оборонительного и наступательного союза между Россией и Францией. Это влекло за собой вступление России в войну с Англией и присоединение к «континентальной блокаде» – режиму санкций, провозглашенному Наполеоном, когда он занял Берлин в конце ноября 1806 года, при котором английским судам запрещалось вести торговые отношения и заходить в порты Франции и всех ее союзников, а все обнаруженные на континенте британские товары подлежали конфискации. Целью Наполеона было целиком закрыть европейское побережье от англичан и тем самым подорвать их экономику, которая зиждилась на чрезвычайно выгодной торговле. Присоединение России расширяло зону санкций на значительную часть Балтийского моря, а чтобы полностью держать под контролем балтийскую торговлю, Наполеон добился согласия на те же условия еще и от Дании, владевшей проливами при входе в Балтику из Северного моря. В ответ Англия приняла свои контрмеры: в эти проливы вошла эскадра из более чем полусотни английских военных кораблей, и со 2 по 5 сентября 1807 года Копенгаген был подвергнут ночным артиллерийским бомбардировкам – настолько мощным и страшным, что весь город охватил пожар, а разрушенным оказалось каждое третье здание. Оставшиеся после бомбардировки на плаву датские корабли сдались и были увезены англичанами. Таково было последствие Тильзитского мира, от которого датский флот не мог оправиться еще много десятилетий.

На континенте вследствие Тильзитского мира появились новые государства. Пруссия лишилась более половины своей прежней территории – в первую очередь земель, перешедших к ней вследствие разделов Польши в конце XVIII века. Из них было образовано герцогство Варшавское – по сути буферное государство на границах Российской империи. Его правителем стал король Саксонии (союзник Наполеона) Фридрих Август I, и на его территории были на постоянной основе размещены французские войска. Именно такие гарантии выполнения Россией своих союзнических обязательств хотел иметь Наполеон. Впрочем, одна из бывших польских областей – вокруг Белостока – присоединялась к Российской империи. Тем самым Александр I, даже потерпев поражение в войне, не только не утратил собственных владений, но и расширил их. Этот символический жест со стороны Наполеона (поскольку речь шла о небольшом клочке земли), с одной стороны, должен был свидетельствовать о его дружеском расположении к Александру I, с другой же – дополнительно унижал Пруссию, ибо фактически та уступала территорию своему бывшему союзнику. Еще большим унижением для Пруссии служило образование из ее западных владений близ Рейна (а также из других земель в центре Германии, включая Ганновер) Вестфальского королевства во главе с Жеромом Бонапартом. Наполеон неоднократно заявлял, что был готов отдать под власть Жерома всю Пруссию, но лишь «рыцарственная привязанность» императора Александра I к королю Фридриху Вильгельму III помешала этому.

На Балканах под власть французов по условиям договора переходила Которская бухта и Ионические острова. Были даже намечены контуры для будущего раздела европейских владений Османской империи между Александром и Наполеоном, впрочем, покамест Александр должен был разрешить посредничество Франции при заключении мира с турками, а для этого вывести войска из Молдавии и Валахии – очевидно, что такова была одна из уступок царя в обмен на сохранение прусской монархии. Если же турки не согласятся на мир, то Наполеон на словах давал царю широкие обещания не препятствовать его дальнейшей экспансии на Дунае и к югу от него, вплоть до самого Константинополя (но не занимая его).

В отношении Швеции на тильзитских переговорах Наполеоном был поставлен вопрос о том, что если та останется верной Англии, то Россия вправе вступить с ней в войну и присоединить Финляндию. Война действительно началась в феврале 1808 года. Здесь окончательно закатилась звезда графа Буксгёвдена, назначенного главнокомандующим: Александр I признал «непростительной ошибкой» его действия, которые привели к утрате первоначально завоеванных территорий и заключению перемирия осенью 1808 года. Войну удалось завершить лишь весной следующего года в результате решительных действий корпусов под командованием генералов Михаила Богдановича Барклая де Толли и князя Петра Ивановича Багратиона, которые по льду пересекли Ботнический залив, поставив под непосредственную угрозу Стокгольм и вызвав там панику и, как ее следствие, государственный переворот. Заключенный затем Фридрихсгамский мир закреплял статус Финляндии как великого княжества во главе с Александром I и гарантировал присоединение Швеции к континентальной блокаде.

По итогам переговоров между Александром и Наполеоном в Тильзите возникает естественный вопрос: неужели перспективы приобретения новых владений Российской империи на севере и на юге, к чему Александр I никогда прежде не стремился, стоили для него принятия массы других, невыгодных для России пунктов, обуславливавших ее союз с Францией? Неужели нельзя было ограничиться одним лишь подписанием мирного договора? Такие размышления не покидали и современников. Многие из офицеров считали заключенные договоренности позором, поскольку ресурсы русской армии, на их взгляд, были еще не исчерпаны, она могла бы дальше сопротивляться, тогда как и войска Наполеона стояли уже на грани истощения, а потому могли отступить. Лагарп узнал о последствиях Тильзитского мира по изданному царем манифесту от 24 октября 1807 года о разрыве дипломатических отношений с Англией, за чем последовало введение эмбарго на все английские суда, находившиеся в русских портах. Лагарп не понимал, почему Александр решил копировать внешнюю политику Наполеона вопреки интересам своей страны. Учитель написал ученику письмо, полное разочарования, со словами о том, что, заключая союз, превращающий Россию в «орудие или преданного вассала» Франции, царь сам лишает себя «нравственной силы» и даже «права быть русским», и лучше даже было бы потерять одну или две провинции, чем принимать такие обязательства; «подобной терпимости даже десятью проигранными сражениями не оправдать»[289].

Но на самом деле союз в Тильзите был нужен не только Наполеону, но и Александру, который сознательно пошел на его заключение. Да, российский император мог ограничиться мирным договором с Францией, как о том свидетельствуют некоторые дипломатические документы, составленные до начала переговоров. Но, во-первых, накопившиеся у Александра антианглийские настроения, которые он тогда высказывал (и, вероятно, вполне искренне), например, князю А. Б. Куракину, облегчали царю подбор нужных слов в разговоре с Наполеоном, главной целью которого была победа над Англией. А во-вторых, задуманное и реализованное Александром представление по заключению «дружбы» с французским императором требовало в финале именно подписания союза как зримого воплощения преданности своему новому другу.

Именно эта роль друга позволила Александру 12 дней находиться в Тильзите рядом с Наполеоном, почти не расставаясь с ним: проводя вместе и смотры французских войск, и салонные разговоры, и дипломатическую игру. Чтобы Александр не тратил время на переезды к себе для переодевания к обеду и ужину, даже его гардероб частично переехал в дом Наполеона, который часто сам отдавал царю свои галстуки и носовые платки. Зачастую они засиживались вместе допоздна и около полуночи выходили прогуляться по улицам Тильзита, поражая вечерних прохожих, не ожидавших так поздно увидеть двух императоров, идущих под руку друг с другом.

Александр I на лету брал уроки у Наполеона, например, понимая, что ему предстоит военная реформа, в которой очень многое, вплоть до нового вида мундиров, будет заимствовано у французской армии. Наполеон самодовольно рассказывал царю о своих походах (особенно Египетском) и делился правилами военной тактики. Хвалился он и проведенными во Франции государственными реформами, где выделял разработку Гражданского кодекса. Позже, находясь на острове Святой Елены, Наполеон вспоминал, что они с Александром тогда много «рассуждали о политике и философии». Александр не просто внимательно слушал и даже вел записи – он учился лучше понимать своего врага. Вот, например, как он усваивал представления Наполеона о политическом равновесии в Европе: Александр, памятуя еще о своих юношеских идеях, высказанных Чарторыйскому, предложил восстановить Польское королевство под скипетром Жерома Бонапарта и скрепить этот общий русско-французский проект узами брака между Жеромом и собственной младшей сестрой Екатериной Павловной. Но Наполеон не захотел, чтобы новая Польша фактически оказалась бы в его подчинении, поскольку польские интересы могли напрямую столкнуть его с Александром: «Одной этой политической ошибкой мы расторгнем наш договор союза и дружбы и подготовим поводы к несогласиям, более существенным, чем те, что существовали поныне»[290]. В результате был избран компромиссный вариант с назначением герцогом Варшавским короля Саксонии.

Опыт разговоров такого рода был для Александра I бесценен. Он так признается об этом в письме к эмоционально самой близкой к нему из сестер, великой княжне Екатерине Павловне: «Господь нас сохранил: вместо жертв мы выходим из борьбы в некотором роде со славой. Но что вы скажете обо всех этих событиях? Я – провожу дни с Бонапартом, целыми часами нахожусь с глазу на глаз с ним! Я вас спрашиваю, не сон ли все это? Сейчас уже за полночь, а ведь он только что вышел от меня»[291].

Несомненно, Александр готов был ради такого пойти на те политические неудобства, которые навязывал ему союзный договор. Тем более что русско-английская война, формально начавшаяся в конце 1807 года, почти что не сопровождалась военными действиями, а самым значимым ее эпизодом стал тот, когда в Лиссабоне, осажденном англичанами, оказалась заперта остановившаяся там на ремонт эскадра вице-адмирала Д. Н. Сенявина – и то эта история разрешилась возвращением моряков в Россию. Что же касается континентальной блокады, которая наносила серьезный урон экономике России, то и ее с течением времени научились обходить через торговлю под нейтральным флагом, что демонстрировало принципиальную неэффективность введенных Наполеоном санкций[292].

О том, что встречу в Тильзите можно было интерпретировать как хитрость или даже западню, но не со стороны Наполеона, а как раз наоборот, свидетельствует замечательный анекдот из «Старой запиской книжки» князя Петра Андреевича Вяземского (рассказанный, а возможно, и сочиненный в кружке Н. М. Карамзина):

Когда узнали в России о свидании императоров, зашла о том речь у двух мужичков. «Как же это, – говорит один, – наш батюшка, православный царь, мог решиться сойтись с этим окаянным, с этим нехристем. Ведь это страшный грех!» – «Да как же ты, братец, – отвечал другой, – не разумеешь и не смекаешь дела? Разве ты не знаешь, что они встретились на реке? Наш батюшка именно с тем и повелел приготовить плот, чтобы сперва окрестить Бонапартия в реке, а потом уже допустить его пред свои светлые, царские очи».

Свою же собственную точку зрения на русско-французский союз Александр I объяснил в сентябре 1808 года в письме к матери, императрице Марии Федоровне, остро критиковавшей его сближение с Наполеоном: России нужна пауза, чтобы «иметь возможность некоторое время дышать свободно и увеличивать в течение этого столь драгоценного времени наши средства и силы. Но мы должны работать над этим среди глубочайшей тишины, а не разглашая на площадях о наших вооружениях, наших приготовлениях и не гремя публично против того, к кому мы питаем недоверие»[293]. С начала 1808 года в России уже шла военная реформа, началось перевооружение армии и в особенности артиллерии под руководством нового военного министра графа А. А. Аракчеева, который получил для этого неслыханные полномочия: Александр I разрешил все излагаемые Аракчеевым устно Высочайшие повеления «считать именными указами». Таким образом, Тильзитский мир мыслился императором лишь как передышка, необходимая, чтобы заново подготовить Россию к новой войне с Наполеоном.

Но объятия монархов «напоказ», свидетельствующие об их нерушимой дружбе, должны были продолжиться. Местом их второй встречи осенью 1808 года, с 27 сентября по 14 октября, был избран Эрфурт – город в самом центре Германии, находившийся примерно на полпути между Парижем и Петербургом. Еще в прошлую войну Наполеон отобрал у Пруссии этот город вместе с окрестным княжеством и объявил своим собственным доменом: тем самым французский император мог причислить себя к немецким князьям, еще более подчеркивая свое политическое влияние на пространстве бывшей Священной Римской империи. По его инициативе здесь был созван конгресс государств Рейнского союза, на который был приглашен и император Александр I.

Новая встреча двух императоров происходила в окружении немецких королей, герцогов, князей и принцев. Современники подчеркивали, с какой помпезностью и нескрываемым тщеславием Наполеон как хозяин конгресса принимал своих гостей. Богатый купеческий город Эрфурт был превращен в торжественно украшенную сцену, на которой выступали и исторические деятели, и профессиональные актеры, причем образцы их поведения не слишком отличались друг от друга. Недаром такое значение во время конгресса приобрел театр, чьи представления перекликались с пропагандистскими заявлениями за его стенами. Наполеона восхваляли выдающиеся фигуры немецкой культуры: поэт и публицист Кристоф Виланд, историк Иоганн Мюллер (с ним Наполеон публично рассуждал о возможных будущих свершениях Цезаря в Древнем Риме, если бы его судьба в качестве императора не пресеклась так рано), наконец, великий Иоганн Вольфганг Гёте, принявший из рук Наполеона орден Почетного легиона. Проявляя интерес к Гёте, Наполеон навестил соседний Веймар, где в местном театре перед ним играли специально привезенные из Парижа актеры (среди них – знаменитый трагик Франсуа-Жозеф Тальма), но и в самом Эрфурте давал представления приглашенный Французский театр, в репертуаре которого были сплошь героические произведения Корнеля, Расина и Вольтера. Так, 3 октября играли спектакль по пьесе Вольтера «Эдип», и, по преданию, после произнесенных со сцены слов «Дружба великого человека – это благословение богов» Александр I на виду у всего зала встал и пожал руку сидевшего с ним рядом Наполеона, вызвав бурную овацию «партера королей», который окружал их.

В этой театрализованной среде российский император должен был себя чувствовать как рыба в воде. Он продолжал расточать комплименты Наполеону – и в лицо, и через окружающих, признавшись королю Саксонии, что каждая беседа с Наполеоном облагораживает его, а «час разговора с этим великим человеком обогащает больше, нежели десять лет жизненного опыта»[294]. Александр действительно вновь проводил много времени вместе с Наполеоном на парадах, обедах, балах и прогулках по городу. Но за этой завесой уже скрывалось достаточно недомолвок и противоречий, накопившихся за год их «дружеских отношений».

Прежде всего, было ясно, что Россия не собирается строго соблюдать континентальную блокаду, наносившую большой ущерб ее внешней торговле, да и вообще всерьез бороться с Англией. Чтобы заинтересовать Александра в последнем, Наполеон даже сделал ему еще в феврале 1808 года чрезвычайно смелое предложение, которое до этого делал его отцу, императору Павлу I, – организовать совместный поход в Индию, составляющую основу колониального могущества Британской короны, и поэтому, если ею завладеть, то будет обеспечена победа над англичанами. В обмен на помощь Наполеон также вновь соблазнял Александра I разделом Османской империи, на что российский император заявлял, что его в первую очередь интересует обладание Константинополем, на которое Франция согласиться была не готова. Вопрос этот в Эрфурте так и не продвинулся дальше общих разговоров, но об идее Наполеона выстроить сухопутный маршрут для завоевания Индии нам еще придется вспомнить.

К моменту встречи в Эрфурте у Наполеона возникли и более насущные планы. Неожиданно плохо развивалась ситуация на Пиренейском полуострове, где Наполеон решил поменять своего старого союзника, короля Испании из дома Бурбонов на своего брата Жозефа Бонапарта, что спровоцировало крупное народное восстание, а благодаря участию в нем частей регулярной испанской армии, сохранивших верность прежней династии, оно превратилось в затяжную войну. К тому же одновременно Наполеон утратил контроль и над Португалией, где в начале августа 1808 года англичане высадили десант, а спустя месяц подписали конвенцию в Синтре, по которой французские войска были эвакуированы из Португалии на английских кораблях. Возмущенный таким развитием событий, Наполеон осенью 1808 года готовился к походу на Мадрид, но именно сейчас ему нужна настоящая помощь Александра I, поскольку, увидев, что французский император увяз в делах на юге Европы, Австрия начала военные приготовления, чтобы взять реванш за поражение 1805 года. По мысли Наполеона, совместно выдвинутые требования России и Франции должны принудить Австрию к разоружению. Но именно от этого Александр I успешно уклонился, в ответ заявляя о своем желании, чтобы французские войска полностью очистили территорию Пруссии, где они оставались еще со времен кампании 1807 года. Такие предложения выводили Наполеона из себя: согласно неподтвержденному рассказу, он в гневе прямо перед Александром начал топтать свою шляпу, на что российский император заявил: «От меня вы ничего не добьетесь таким способом; или будем разумными, или я сейчас ухожу». Больше оснований верить фразе Наполеона, которую тот сказал послу Франции в России Арману де Коленкуру, герцогу Винченцскому: Александр I «притворяется глухим, когда не хочет слушать».

В итоге царю удалось в Эрфурте избежать каких-либо новых четких военных обязательств, которых желал получить от него Наполеон, а подписанная 12 октября конвенция, по сути, лишь подтверждала условия договора в Тильзите, в том числе в отношении Турции и Англии. Принять участие в новой австро-французской войне, которая началась весной 1809 года (ее еще называют войной Пятой коалиции), России все-таки пришлось, но вступивший в Галицию русский корпус действовал настолько инертно, что обошелся практически без боевых потерь, предоставляя австрийцам возможность бросить свои основные силы против самого Наполеона. Естественно, такое поведение войск Александра I, не отвечавшее понятиям об «искренней дружбе», раздражало французского императора и подливало масла в огонь будущего конфликта.

Одним из способов «спасти дружбу» могли стать родственные узы. Наполеон весьма высоко оценивал их значение для своей политики: так, еще в 1806 году, когда его пасынок принц Евгений де Богарне женился на дочери короля Баварии, Наполеон заявил Мюрату, что относится к этому как «к большому успеху, сравнимому разве что с победой под Аустерлицем»[295]. Теперь же самому французскому императору предстояло вступить в новый брак после его развода с Жозефиной де Богарне, о чем вся Европа заговорила в 1809 году, но что втайне обсуждалось уже в Эрфурте. Наполеон через Талейрана сделал пока еще весьма осторожный запрос о возможности взять в жены одну из сестер Александра I. Речь в Эрфурте могла идти только о 20-летней великой княжне Екатерине Павловне, к которой Александр относился особо трепетно – и, вероятно, именно поэтому царь, не вдаваясь в прямое обсуждение этого вопроса, сразу же решил защитить сестру от будущих посягательств со стороны «корсиканца»: уже спустя пару месяцев она была обручена с принцем Георгом Ольденбургским. Тогда через год, после обнародования известий о разводе, Наполеон официально приказал Коленкуру объявить в Петербурге, что он просит руки самой младшей из сестер Александра, 15-летней Анны Павловны. Александр I вновь – как и в случае с Екатериной Павловной – не стал отказывать Наполеону напрямую, но сказал, что в силу юного возраста великой княжны этот вопрос должна решать его мать, а Мария Федоровна согласилась на этот брак лишь с условием, чтобы тот состоялся через два года. Так долго Наполеон, которому требовался наследник для его империи, ждать не собирался. Он практически мгновенно добился согласия от австрийского императора Франца I, который отдал ему в супруги свою дочь Марию Луизу. Новый брак Наполеона был заключен в Вене в марте 1810 года, в отсутствие жениха, занятого более важными делами: на церемонии его заменил маршал Луи-Александр Бертье. Ровно через год у Наполеона родился долгожданный сын – будущий Наполеон II. Теперь Франция получила нового династического союзника в лице Австрии, ведь наследник французского трона одновременно приходился внуком австрийскому императору. Значение русско-французского союза в глазах Наполеона явно ослабло. И хотя сам Александр I продолжал оказывать ему в письмах внешние знаки верной дружбы, не желая подавать поводов к открытому разрыву, обе стороны уже вступили на дорогу, которая приведет их к решающему столкновению в 1812 году.

Что ж, весь новый этап царствования Александра I проходил под знаком его борьбы, а затем дружбы с Наполеоном. «Великий человек» явно притягивал к себе русского монарха, который однажды поставил победу на ним своей целью и упрямо ее преследовал, несмотря на собственные поражения. Две войны за «безопасность Европы» обернулись для Александра I большим ущербом для интересов собственной страны и возникновением кризиса, который был прежде всего очевиден в армии, но затрагивал и гораздо более широкие государственные сферы. Ради его преодоления и ради того, чтобы научиться у самого Наполеона, как его побеждать, был заключен русско-французский союз – снаружи демонстративный и пышный, а внутри скрывавший ростки еще более тяжелой войны, к которой нужно будет вовремя приготовиться.