По своему складу характера и воспитанию Александр I был миролюбивым человеком, никогда не стремился вести войска в походы и предаваться завоеваниям, в этом отношении ничем не напоминая греческого героя, Александра Македонского, имя которого носил по воле своей бабушки. Именно поэтому к внешней политике Екатерины II Александр относился с явным осуждением – ему претило расширение границ империи и международные интриги, направленные на подавление свободолюбивых народов.

И тем не менее значительную часть александровского царствования Россия провела в войнах, в том числе в тяжелейшем противостоянии с наполеоновской Францией. В какой мере участие Александра I в этих конфликтах оказалось неизбежным? Был ли он вынужден вести войну из-за каких-то не зависевших от него обстоятельств, или это было вызвано его личной позицией и собственными представлениями о месте России в европейской и мировой политике? Ответы на эти вопросы следует начать с оценки первых шагов, которые Александр I предпринял на международной арене.

Только что вступившему на престол Александру I пришлось иметь дело с теми внешнеполитическими отношениями, в какие страну поставил его отец, император Павел I. Но Александр смог достаточно быстро освободиться от этого наследства и обеспечить полную самостоятельность своих действий.

В марте – апреле 1801 года России еще угрожала война с Англией, а после вскрытия льда на Финском заливе в Петербурге опасались приближения английского флота и даже повторения того, что англичане только что проделали с Копенгагеном, столицей Дании (союзницы России по созданной Павлом I лиге вооруженного нейтралитета), а именно ожесточенного артиллерийского сражения с угрозой бомбардировки города. В этой ситуации одним из первых своих распоряжений Александр I вернул на службу вице-канцлера графа Никиту Петровича Панина, которому было представлено единоличное руководство Коллегией иностранных дел (другие члены коллегии, вице-канцлер князь Александр Борисович Куракин и граф фон дер Пален исполняли свои обязанности лишь номинально).

Граф Панин в какой-то мере также являлся для Александра I частью павловского наследства, несмотря на то, что он, как помним, принял самое активное участие в заговоре против Павла I, что сильно влияло на его отношения с новым императором. Панин выступал сторонником союза России и Англии в борьбе с революционной Францией и со временем полностью перешел на проанглийские позиции во внешней политике; когда же Павел I решил порвать с Англией, это стоило Панину его поста. Сейчас он вернулся в Коллегию иностранных дел с прежними взглядами. Пожалуй, за все царствование Александра I Панин представлял собой единственного главу внешнеполитического ведомства, который стремился самостоятельно руководить международными делами, не принимая во внимание личные предпочтения императора. Краткость пребывания Панина в своей должности показала, что Александру I такой человек для внешней политики не был нужен.

Общая неудача Панина, его неспособность добиться доверия к своим действиям вытекала из особенностей его характера. Современники оставили весьма своеобразный портрет: «Это был человек крутой, прямолинейный, с непомерно развитым честолюбием, с ледяною внешностью; при одном взгляде на его высокую, сухую фигуру, с неподвижным лицом и резким, холодным взглядом многие чувствовали к нему антипатию». Среди «молодых друзей» больше других против Панина был настроен граф В. П. Кочубей, полагавший, что «Людовик XVIII не имеет эмигранта, более его запальчивого», и что Панина скоро потребуется «унять». Но и близкие товарищи Панина, князь А. Б. Куракин и граф С. Р. Воронцов, разделявший приверженность к «английской партии», очень быстро вступили с ним в разлад и способствовали его падению.

Однако Панин быстро справился с главной возложенной на него задачей – им была заключена в Петербурге союзная конвенция с Англией от 5/17 июня 1801 года, снявшая угрозу войны между странами, где Россия сделала уступки, приняв ряд английских условий в области охраны нейтралитета торговых судов. Для урегулирования англо-русских отношений Александр I пошел и гораздо дальше, а именно полностью отказался от российских притязаний на остров Мальта – важнейшую военно-морскую базу в Средиземном море, в тот момент оккупированную англичанами. Александр I не стал принимать звание гроссмейстера Мальтийского ордена, которое носил Павел I, приказал исключить Мальту из списка губерний Российской империи (где она находилась в 1799–1801 годах) и убрать ее знак с большого российского государственного герба. За собой он оставил только звание «протектора Мальтийского ордена», которое не имело политической власти, но лишь обозначало стремление Александра «восстановить орден в древнее его достояние».

Столь же осторожно подошел молодой император к проблеме расширения Российской империи на юге. Павел I обнародовал 18 января 1801 года Манифест о присоединении Грузии к России, но Александр I не спешил приводить его в действие. 11 апреля он вынес этот вопрос на Государственный совет, предупредив его членов через Беклешова о своем «крайнем отвращении принять это царство в подданство России, почитая несправедливым присвоение чужой земли»[229]. Вельможи же в Совете считали присоединение Грузии прямым продолжением политики Екатерины II в Закавказье, в частности Персидского похода 1796 года, и, естественно, поддерживали его. Александр после долгого обмена мнениями вынужден был согласиться, пойдя здесь на уступку партии Зубовых. Как показало дальнейшее, опасения императора имели под собой все основания, поскольку это решение стало главной причиной новой русско-персидской войны, которая началась весной 1804 года и стала первой войной, в которую Россия вступила при Александре I.

Но был вопрос, в котором Александр I в середине 1801 года действовал по собственной инициативе. Он искал сближения с Францией и лично – с ее первым консулом Наполеоном Бонапартом. Это в полной мере отражало симпатии молодого императора к принципам Французской революции и осуждение попыток Европы подавить «свободу нации». Наполеон для него тогда еще выступал олицетворением революционных достижений, отстаивания прав человека и др., и Александр не отдавал себе отчета, на какой путь встал первый консул, выстраивая в стране авторитарный режим после проведенного им переворота 18 брюмера (9 ноября 1799 года).

Наполеон тоже был очень заинтересован в союзе с Александром I. Это показали, в частности, обстоятельства отъезда Лагарпа из Парижа в 1801 году. Швейцарец должен был обратиться за разрешением к министру полиции Жозефу Фуше. Тот немедленно вызвал Лагарпа к себе для личного доверительного разговора и передал просьбу первого консула, чтобы Лагарп содействовал как можно более тесному его сближению с российским императором. Фуше даже готов был везти швейцарца в Сен-Клу, тогдашнюю резиденцию первого консула, где Наполеон сам бы высказал Лагарпу свои пожелания. Учитель Александра, впрочем, отказался давать какие-либо обещания: он считал, что должен сохранять «искренность и непредвзятость» в отношениях с обоими главами государств, но был согласен с мыслью о том, что крепкий союз Александра и Наполеона стал бы величайшим благодеянием для всей Европы. Лагарп процитировал позже в письме к Александру слова, сказанные им в том разговоре: «Судьба поставила во главе двух могущественных наций Европы двух мужей, имеющих идеи либеральные, дабы участь несчастного человечества облегчить, и свершится сие, если смогут они меж собой договориться»[230].

А еще до приезда Лагарпа в Петербург сюда прибыл Жерар Дюрок – первый адъютант Наполеона и очень близкий к нему человек, которого тот даже называл своим личным другом. 7 мая 1801 года Дюрок был представлен Александру I и получил у него на редкость радушный прием, а затем в своих письмах к Бонапарту высказал немало комплиментов в адрес молодого российского императора. По словам Дюрока, Александр встретил его со словами: «Я бы очень желал сговориться непосредственно с первым консулом, честный характер которого мне хорошо известен, не прибегая к помощи многих посредников, всегда опасных». Здесь впервые встречается черта Александра I, которая станет ключевой в его внешнеполитических действиях, – император уверен, что именно его собственные усилия, минуя дипломатов, необходимы для налаживания международных отношений и сохранения мира. Что касается политических устремлений Александра I, то когда Дюрок высказался о перспективах расширения Российской империи на юг, в продолжение политики Екатерины II, молодой император горячо возразил: «Мне лично ничего не нужно, я желаю только содействовать спокойствию Европы»[231].

Разумеется, попытки Александра I вести внешнюю политику независимо от Коллегии иностранных дел не нравились графу Панину, и еще больше раздражал вельможу приезд Лагарпа. Панин попытался воспрепятствовать этому, запретив русским посольствам выдавать швейцарцу въездные документы в Россию, но вынужден был отступить перед его упорством увидеть ученика (Лагарп получил паспорт для въезда в Россию непосредственно на границе). Не веря в непредвзятость швейцарца, Панин был уверен, что тот едет в Петербург с инструкциями от Наполеона. В письме к графу С. Р. Воронцову Панин с раздражением писал: «Поверьте мне, что сей человек будет управлять своим воспитанником и не допустит к нему верных сынов отечества»[232].

Неудивительно, что приезд Лагарпа ускорил падение Панина, ибо швейцарец не скрыл от Александра устроенные ему в пути трудности и вообще свое отрицательное отношение к этому вельможе. Непосредственным же поводом к удалению Панина послужило его участие в том, что Дюрок не был допущен в Москву на церемонию коронации и вынужденно уехал во Францию. 30 сентября 1801 года вице-канцлер был отпущен в бессрочный отпуск и больше уже на государственную службу вернуться не смог.

А за 4 дня до этого, 26 сентября / 8 октября, в Париже французским министром иностранных дел Шарлем-Морисом де Талейраном и русским послом графом Аркадием Ивановичем Марко'вым был подписан мирный договор. Согласно ему Российская империя устанавливала равноправные партнерские отношения с Французской республикой (что с точки зрения международного права означало признание Россией результатов Французской революции!), впрочем, без создания какого-либо союза и лишь давая обязательства отказываться от помощи ее противникам. Непосредственным следствием договора становилось дипломатическое сотрудничество России и Франции по урегулированию спорных европейских вопросов, прежде всего Германского, который вскоре станет одним из центральных.

Правда, из парижских донесений Маркова Александр I должен был извлечь невыгодное впечатление: посол подчеркивал «странный тон первого консула» в разговорах с ним и «замашки Талейрана», а Александр признавал в ответ, что их породили «страшные успехи оружия французского и добровольные или принужденные угождения разных Дворов». Еще отправляя Маркова в Париж на переговоры, император допускал мысль: «Если первый консул Французской республики по-прежнему будет действовать так, что поддержка и укрепление его власти будет зависеть от распрей и волнений, которые сотрясают Европу, […] если он позволит революционному потоку увлечь себя, […] при таком порядке вещей мои хлопоты по восстановлению всеобщего спокойствия могут получить лишь слабую поддержку»[233].

Тем не менее признание Александра I, что Наполеон может и далее продолжать агрессивную внешнюю политику, еще отнюдь не обещало будущую конфронтацию. Напротив, у России были все возможности избежать ее даже в случае обострения европейских конфликтов. В этом духе постоянно высказывался Лагарп, который сразу после своего отъезда из России писал царю: «Политика Первого Консула приведет, кажется мне, к новым столкновениям. Как бы там ни было, интерес России в том состоит, чтобы выжидать и ни против правительства французского, из кого бы оно ни состояло, ни против прочих держав ничего не предпринимать такого, чем себя компрометировать можно»[234].

Лагарп надеялся, что Россия в силу географической удаленности, а также благодаря своим огромным ресурсам, территории, политическому авторитету сможет длительное время оставаться недосягаемой, свободной от вовлечения в европейские дипломатические споры и сохранять мир, столь нужный стране и самому Александру I для проведения намеченных им реформ. И эта позиция разделялась многими в окружении российского императора. Еще 13 августа 1801 года, в программной записке по внешней политике, доложенной на заседании Негласного комитета, граф В. П. Кочубей заявлял: «Наше положение дает нам возможность обойтись без услуг других держав, одновременно заставляя их всячески угождать России, что позволяет нам не заключать никаких союзов, за исключением торговых договоров». Кочубей здесь развивал слова, которые Александр I произнес ранее перед друзьями: «Нам не нужно ни с кем иметь союзов, мы в них не имеем надобности»[235].

Кочубей сменил Панина на посту управляющего Коллегией иностранных дел и получил возможность претворять эти идеи в жизнь – тем более что десятилетие непрерывных кровопролитных революционных войн наконец подошло к концу. С подписанием 25 марта 1802 года между Англией и Францией Амьенского договора, тут же названного «вечным миром», воюющих стран в Европе больше не осталось.

Поэтому вполне естественным было желание Александра I надежнее гарантировать этот мир путем личного сближения с Наполеоном. Ту же мечту лелеял и Лагарп, поэтому в день его отъезда в Париж, 7/19 мая 1802 года, Александр I доверил своему учителю передать личное письмо «гражданину первому консулу Французской республики». Возможно, российскому императору доставило особое удовольствие самому написать такой адрес на конверте! Подчеркнем, что это не было началом переписки Александра I и Наполеона, они уже обменивались официальными посланиями, но данное письмо носило подчеркнуто личный характер: Александр выражал в нем надежду «между двумя правительствами нашими установить сношения более тесные и устранить все, что сему повредить может»[236].

Однако, оказавшись в Париже в июле 1802 года, Лагарп столкнулся с последствиями недавно проведенного референдума о наделении Бонапарта пожизненными полномочиями и подготовкой к принятию новой редакции конституции (так называемой Конституции X года), которая закрепляла фактический режим единоличного правления Наполеона во Франции. В письмах к Александру швейцарский республиканец обличал «нового Карла Великого», который грезит исключительно о том, чтобы стать родоначальником династии, упрочить свою власть «на обломках свободы» и включить в состав «империи галлов» как можно больше народов и провинций. Поэтому Лагарп отказался передать Бонапарту послание российского императора – напротив, Александр I получил от Лагарпа антинаполеоновскую брошюру, запрещенную французской цензурой, «Об истинном смысле национального голосования о пожизненном консульстве», в которой уже предсказывалось скорое превращение Бонапарта в императора.

Несмотря на эти предсказания, перед Александром I все равно оставался вопрос: как строить дальше внешнюю политику в стремлении к прочному миру, поддерживая баланс сил и интересов в Европе? Тяжелое испытание для этого представлял Германский вопрос. По Люневильскому миру 1801 года к Франции присоединялись ранее входившие в Священную Римскую империю германской нации земли на левом берегу Рейна. При этом многие владетельные дома – включая и те, что совсем не участвовали в революционных войнах – несли потери и, соответственно, рассчитывали на компенсацию убытков («индемнизацию»). Характер и размер этих компенсаций должны были утвердить Франция и Россия, поскольку обе эти державы в силу Тешенского договора 1779 года приняли на себя обязательства гарантов в вопросах территориальных споров внутри Германии.

План индемнизаций был окончательно согласован дипломатами в июне 1802 года[237]. По сути дела, это был французский план, основанный на блестящей идее Наполеона использовать для компенсаций земли духовных феодалов, а также «вольных имперских городов», которые передавались в подчинение различным немецким князьям. Отношения, установленные Францией с большинством крупных государств, входивших в империю, в особенности с Баварией и Пруссией, позволяли дипломатии Наполеона напрямую договариваться с ними о размере компенсаций, которые зачастую многократно превосходили потери этих государств, что заставляло тех чувствовать себя обязанными Франции и ставило их в положение ее естественных союзников-сателлитов внутри Германии. Реверанс в сторону России был сделан лишь в том, что в статусе повышались (с некоторым приращением территорий) государства, чьи династии были связаны близкими родственными узами с Российским императорским домом, – Баден и Вюртемберг.

Российская дипломатия, а затем и Александр I утвердили этот план, хоть и понимали, что он «не совсем отвечает видам России». Но эта сознательная уступка Бонапарту была принята ради скорейшего и успешного завершения дела по переустройству Германии – как пишет князь Чарторыйский, «желая дать Франции новое доказательство своих миролюбивых намерений». Тем самым стороны действительно избежали тогда углубления споров и разногласий, но в то же время Россия допустила резкое усиление влияния Франции на ряд немецких государств.

Возникло и другое важное следствие: отныне Россия напрямую была вовлечена в Германский вопрос, ведь итоговое решение об индемнизациях утвердили на заседании Рейхстага в Регенсбурге 25 февраля 1803 года в присутствии французского и русского посланников, а это значило, что России вновь доставалась роль гаранта мира и спокойствия в Германии – мира, который очень скоро будет нарушен.

Тем самым, произошел отход от принципа «свободы рук» и невмешательства России в дела большой европейской политики. Надо сказать, что и сам Александр I давал основания упрекать себя в отступлении от им же принятых принципов. Речь идет о личном дебюте императора на международной арене, его визите в Пруссию, который единодушно был признан неудачным, а его результаты критически встречены и «молодыми друзьями», и российскими дипломатами, и даже Лагарпом.

Между королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом III и Александром I в 1802 году завязалась личная переписка. Объяснить ее возникновение довольно просто – оба монарха были достаточно молоды (прусский король на 7 лет старше российского императора), оба недавно взошли на трон после столкновения своих стран с революционной Францией и желали теперь прочного мира в Европе. Как и в других случаях, Александр I верил, что дорога к этому миру лежит прежде всего через налаживание дружеских отношений и доверия между монархами европейских держав.

Однако известие об этой переписке встревожило внешнеполитических советников Александра I. Вопрос был даже поставлен в конце марта 1802 года на одном из заседаний Негласного комитета, и Александр I вынужден был оправдываться перед друзьями, говоря, что показывал письмо от короля Кочубею и не видит никакого вреда от этих отношений, а также не согласен, что для других держав русско-прусский союз может внушать опасения. Напротив, он усилит влияние России в Европе, особенно в случае, если необходимо будет «сдержать Францию и воспрепятствовать ее расширению», но, впрочем, Александр I не торопится связывать Россию каким-либо договором, поскольку не нуждается в этом союзе «для собственных выгод»[238]. Позиция императора, таким образом, выглядела предельно бескорыстной и имела целью только укрепление мира между странами по всей Европе, причем эта цель достигалась путем личного сближения монархов, а не дипломатических переговоров.

Такая позиция во многом определила то, что произошло дальше. Через переписку Александр I договорился о свидании с Фридрихом Вильгельмом III, чтобы вместе провести военный смотр в Мемеле, на границе двух стран, в конце мая – начале июня 1802 года. Глава внешнеполитического ведомства граф Кочубей был уведомлен об этом задним числом, без обсуждения программы визита и тех договоренностей, которые там могут быть заключены, лишь с приказанием составить маршрут для поездки.

Опасения Кочубея оказались не напрасны, а Чарторыйский назвал потом Мемельскую встречу русского и прусского монархов «одним из самых несчастных происшествий, когда-либо случавшихся с Россией», видя в ней истоки дальнейших внешнеполитических неудач. По мнению Чарторыйского, интересы Пруссии были тогда «большей частью противоречивы интересам России». В целом же прусская политика непосредственно следовала в русле наполеоновской Франции. Пруссия претендовала на роль ее опоры в Северной Германии, надеясь тем самым расширить собственные владения.

Тем не менее Александр I достиг своей личной цели: он заключил с Фридрихом Вильгельмом III тесный дружеский союз. В Мемеле монархи большую часть времени проводили вместе, при этом их разговоры были неподконтрольны дипломатам. К тому же важную роль в их общении играла супруга Фридриха Вильгельма, королева Луиза, слава о красоте и непринужденных манерах которой вышла далеко за пределы Германии. Между ней и Александром I происходило, по выражению Чарторыйского, «платоническое кокетничанье».

Какая именно политическая повестка обсуждалась в Мемеле между взаимными излияниями дружбы и военными парадами, точно неизвестно. Но, например, Лагарп был уверен – именно там Александр I согласился на значительное увеличение индемнизации для Пруссии, предложенное Францией. Швейцарец высказал явное сожаление, что его ученик, по сути, пошел здесь на поводу у Наполеона, не видя в том выгод ни для Германии в целом, ни для России. И действительно, зависимость Пруссии от Франции в территориальном вопросе прочно удерживала первую от вступления в антинаполеоновские коалиции вплоть до середины 1806 года, и Александру I в эти годы пришлось «раздваиваться» между своими дружескими чувствами к прусскому королю и фактическим отношением к Пруссии как к стране из противоположного лагеря. Одновременно и сама Пруссия, получив уверенность, что Россия одобрит любые ее действия, далее, не смущаясь, подыгрывала Наполеону.

Все это быстро проявилось в ходе обострения европейской обстановки весной и летом 1803 года в связи с новым англо-французским конфликтом. Англия отказывалась выводить свой флот с Мальты в соответствии с условиями Амьенского договора, прежде чем Франция не начнет выводить свои войска из Пьемонта. Миротворческие усилия Александра I в первые месяцы конфликта не принесли никаких результатов. Александр в качестве «протектора Мальтийского ордена» попытался предложить свое посредничество в решении этого спорного вопроса, одновременно добиваясь от Наполеона гарантий ненападения на немецкое владение, принадлежащее английскому королю, – курфюршество Ганновер. Это отвечало задачам внешней политики России по сдерживанию усиления Франции на севере Германии, которое могло угрожать российским торговым интересам на побережье Балтийского и Северного морей. Но Наполеон здесь сознательно пошел на обострение отношений с Англией. Первый консул обрушился на английского посла с упреками в том, что именно англичане хотят войны, но, «если они первые вынут меч, я последний вложу его в ножны». Наполеон завершил этот разговор словами «Мальта или война!»[239] И действительно, 18 мая 1803 года новая война была объявлена – таким образом, «вечный мир» в Европе продержался чуть больше года.

Наполеон немедленно нарушил нейтралитет немецких государств и двинул свои войска на Ганновер. Уже 3 июня ганноверская армия без боя сдалась французам, после чего было объявлено об оккупации Францией всей территории курфюршества и введении здесь прямого французского управления. Эти события, помимо прочего, создавали реальную угрозу соседним крупным городам Северной Германии: Гамбургу, Бремену и Любеку, через которые шла основная торговля России с Западной Европой. Казалось бы, Россия должна была немедленно вмешаться из-за нарушения порядка в Германии, гарантии которого русские дипломаты буквально только что, три месяца назад, подписали в Регенсбурге. Но Александр I молчал…

Вероятно, именно тогда царь понял всю глубину расхождений между интересами собственной страны и королевства своего новообретенного друга, короля Прусского. Пруссия уже заметно увеличила свою территорию вследствие индемнизации, и теперь между ее новыми приобретениями в прирейнских землях и историческим центром государства в Бранденбурге (вокруг Берлина) лежала территория Ганновера. Соответственно, Пруссия надеялась, что так же, как и раньше, путем договоренностей с Францией сможет добиться присоединения Ганновера к себе. Сейчас же Пруссия предлагала России признать оккупацию Ганновера «законной» и даже совместно предпринять усилия, чтобы прочие страны не вмешивались в войну Франции и Англии, ибо «несправедливо было бы чинить Бонапарту помешательства в предприятиях его на Англию». И Александр I понял, что его возможное вмешательство в пользу нейтралитета Ганновера нанесет жестокую обиду его другу Фридриху Вильгельму III. Личные отношения российского императора вступали в конфликт с внешнеполитическими интересами России как государства и ее договорными обязательствами. Еще недавно простые жители Ганновера думали, что «русский император пришлет войско для их защиты» (об этом рассказывают студенты из России, учившиеся тогда в знаменитом Гёттингенском университете, который находился на территории курфюршества[240]), и вот как все обернулось на самом деле… В первый, но далеко не в последний раз мы будем отмечать это противоречие во внешней политике Александра I.

Впрочем, и от прусских предложений «узаконить» оккупацию Ганновера император отказался и втайне начал готовить комбинацию, которая формально не задевала его прусского друга, – создание русско-датского военного союза для защиты побережья Германии. В августе 1803 года был разработан план военной операции, включавший высадку 40-тысячного русского корпуса в Шлезвиг-Гольштейне, которая могла состояться следующей весной[241].

Поставленному в затруднительную ситуацию летом 1803 года Александру I показалось самым легким возложить всю вину за это на Наполеона. Царь уже заметил, сколько раз Наполеон обыгрывал его в различных вопросах европейской политики или по крайней мере не шел навстречу его пожеланиям, – так было и в Мальтийском вопросе, и при распределении индемнизаций в Германии, политические последствия которых целиком оказались в пользу Франции, и даже в проблеме переустройства Швейцарии вследствие раздиравших ее внутренних конфликтов. Вмешаться сюда Александра I из-за всех сил призывал Лагарп, и действительно, в одном из официальных писем к Наполеону российский император высказал свою заинтересованность совместно обеспечить «независимость и нейтральность» Швейцарии, но первый консул предпочел действовать самостоятельно: в феврале 1803 года он навязал Швейцарии так называемый Посреднический акт, фактически подчиняя страну своему влиянию.

В силу личного характера российский император не был готов так скоро и легко забыть эти дипломатические неудачи. Еще год назад желая установить с Наполеоном дружеские отношения, теперь Александр I принял твердое решение исключить его из списка друзей. Ясным свидетельством этого служит письмо, написанное 7 июля 1803 года и отправленное из Каменноостровского дворца надежным путем Лагарпу в Париж:

Касательно Первого Консула, любезный друг, изменил я мнение свое, как и Вы; лишь только сделался он консулом пожизненным, завеса пала. С тех пор пошли дела все хуже и хуже. Для начала сам лишил он себя прекраснейшей славы, какая смертному доступна и какой единственно ему недоставало, – доказать, что действовал он не из личных видов, а исключительно ради счастья и славы отечества и, в согласии с конституцией, которой сам присягнул на верность, по прошествии десяти лет власть свою другому передать. Вместо этого предпочел королевским дворам подражать, а конституцию родной страны попрал. Теперь сделался он знаменитейшим из тиранов, какие истории известны[242].

Поразительно, что главный упрек, который бросает Александр I в адрес Наполеона, – это монархические устремления первого консула, при том что сам Александр является самодержцем! Пожалуй, это многое говорит о его внутреннем отношении к самодержавию: пусть Александр сейчас и оставил прежние планы уйти с престола, но уроки Лагарпа о порочности стремления властвовать единолично над людьми твердо запечатлены в его сознании. И самое главное, последняя фраза, объявлявшая Наполеона «знаменитейшим из тиранов», с точки зрения идей Просвещения практически с неизбежностью означала только одно – готовность противостоять тирании. А это значит, что уже летом 1803 года Александр I в глубине души стремится к борьбе с Наполеоном.

Впрочем, пока в сношениях России и Франции еще продолжались небольшие, предварительные дипломатические стычки. В конце июля 1803 года Наполеон в официальном письме к царю пожаловался на поведение русского посла графа А. И. Маркова, который «вмешивается в мелкие местные интриги», и вскоре Марков был отозван из Парижа. Вместо него там был оставлен поверенный в делах Петр Яковлевич Убри, что означало снижение дипломатического ранга российского представителя во Франции, а Марков перед отъездом, словно «назло Наполеону», был награжден высшим российским орденом – Св. Андрея Первозванного[243]. В самом начале 1804 года встал вопрос о «землях немецкого рыцарства», в котором Россия (уже полностью забывшая о былом принципе «свободы рук») сама вмешалась во внутренний германский конфликт с целью его урегулирования, оттесняя Францию, которая также хотела утвердить свое главенство в немецких делах. Тогда же возник дипломатический спор о Луи Александре де Лонэ графе д'Антреге – сотруднике российской посольской миссии в Саксонии, который имел тесные связи с Бурбонами и периодически выступал как тайный агент роялистов.

Особую остроту последняя проблема приобретала по мере раскрытия заговора против Наполеона, подготовленного заговорщиками-роялистами во главе со знаменитым Жоржем Кадудалем – одним из лидеров шуанов (сторонников короля из числа бретонских крестьян во время Французской революции). Он скрывался в Англии, но затем был переправлен на территорию Франции и встал во главе подпольной сети, которая готовила покушение на Наполеона во время одного из его выездов за пределы Парижа, а также взрыв в его дворце Мальмезон. Слухи об этом активно муссировались во французском обществе, и присутствие на русской службе таких фигур, как граф д'Антрег или Фердинанд Кристин (авантюрист, служивший французским принцам, а затем сблизившийся с графом Марковым, который использовал его как сотрудника своего посольства в Париже), давало основания связывать и Россию с участниками антинаполеоновского заговора. По настоянию Лагарпа царь потребовал уволить Кристина, и тот вскоре оказался в парижской тюрьме Тампль, где сидел вместе с лидерами заговорщиков. Но графа д'Антрега Александр I тем не менее отказался отозвать из Саксонии, поскольку не получил «убедительных доказательств» его причастности к заговору[244].

Взбудоражившая всю Францию «охота на Наполеона» и ее расследование завершились внезапным ударом. 15 марта 1804 года наполеоновскими жандармами на территории курфюршества Баден был схвачен один из принцев – Луи-Антуан де Бурбон-Конде герцог Энгиенский, – которого объявили главой заговора против Наполеона, судили военным судом в Париже в ночь на 21 марта и после вынесения смертного приговора немедленно расстреляли во рву Венсенского замка. Наполеону нужен был этот решительный и публичный шаг, доказывавший силу и эффективность его власти в условиях, когда общественное мнение Франции колебалось между осуждением и сочувствием в отношении отдельных лиц, обвиненных в причастности к заговору (среди них был чрезвычайно популярный генерал Жан Виктор Моро, в итоге приговоренный к изгнанию из Франции).

Операция французской полиции по похищению герцога Энгиенского была проведена на территории немецкого княжества, что нарушало его суверенитет, гарантом которого выступала Россия. К тому же Баденом в то время еще правил родной дед российской императрицы, супруги Александра I. Последний немедленно среагировал на эти события, использовав их, чтобы во всеуслышание провозгласить принципы, которыми он руководствуется во внешней политике: незыблемость международного права и территориальной целостности государств, поддержание мира и спокойствия в Германии. В ноте, представленной 6 мая 1804 года Рейхстагу в Регенсбурге, Александр I демонстрировал, что Россия строго следует своим обязательствам, подтвержденным здесь же всего лишь чуть более года назад, тогда как Франция их грубо нарушает. Действия Наполеона, по мнению Александра, представляли собой угрозу для «безопасности и независимости» как Германской империи, так и Европы в целом, а потому требовали немедленной реакции со стороны всех европейских правителей: «Насколько непрочными были бы будущие спокойствие и безопасность империи и каждого из ее членов, если бы подобные насилия были признаны допустимыми и осуществлялись беспрепятственно и безнаказанно»[245].

Но слова Александра I, обращенные к представителям немецких земель, оказались «гласом вопиющего в пустыне». Такова была истинная цена уступок России в пользу Франции в процессе переустройства Германской империи в 1802–1803 годах. Германские депутаты чувствовали непосредственную зависимость своих государств от Франции, а потому они сперва затянули обсуждение российской ноты, а затем и вовсе прекратили его. Особую роль в этом сыграла Пруссия. Ее представитель в Рейхстаге граф Иоганн Эсташ фон Гёртц одновременно замещал тогда пост представителя Баденского курфюрста и заявил от имени последнего, что Наполеон представил тому «достаточные и успокоительные объяснения», а поэтому предлагал больше не возвращаться к этому вопросу, так как его дальнейшее обсуждение в Рейхстаге может иметь нежелательные последствия для мира в Европе (о том, до какой степени уступчивой оказалась позиция Бадена, говорит тот факт, что его курфюрст вскоре передаст Наполеону поздравления с принятием титула французского императора).

Впрочем, Александр I и не собирался дожидаться официальной реакции Рейхстага. 12 мая 1804 года российский поверенный в делах в Париже П. Я. Убри передал официальную ноту французскому правительству, в которой Александр повторял свои формулировки – о нарушении Францией международного права, о возникшей угрозе для Германии и Европы в целом, требуя от Франции принять «действенные меры», чтобы «успокоить все правительства» европейских государств. В ответ министр иностранных дел Франции Ш.-М. де Талейран 16 мая ответил не менее резкой нотой, где делал обратные выпады в адрес императора Всероссийского: «Если бы в то время, когда Англия замышляла убиение Павла I, знали, что зачинщики заговора находятся на расстоянии одного льё от границы, неужели не постарались бы схватить их?»[246] Талейран тем самым сравнивает герцога Энгиенского, укрывавшегося за пределами Франции, и заговорщиков, виновных в смерти Павла I, прекрасно понимая, что те находились (и находятся до сих пор!) не за пределами Российской империи, а в ее столице, то есть фактически упрекая Александра I в попустительстве убийцам отца.

Дипломатическая буря разразилась. 17 мая французский посол был отозван из Петербурга, а 18 мая Наполеон принял титул императора французов, который ставил его в один ряд с монархами Российской и Священной Римской империй, что последними не могло не восприниматься как новое оскорбление. Полный разрыв отношений России и Франции стал реальностью.

Так ровно за два года Александр I прошел путь от желания дружить с Наполеоном до открытой конфронтации с ним. Характерно, что и первое и второе диктовалось искренним желанием царя установить прочный мир в Европе и его оценками того, кто из европейских монархов станет помогать ему, а кто, наоборот, представляет наибольшую опасность для этого. Собственно экономические, финансовые и прочие интересы России при этом, разумеется, учитывались, но уже во вторую очередь.

Под стать эволюции позиции Александра I оказались и новые назначения в его внешнеполитическом ведомстве. Еще 8 сентября 1802 года, когда в Российской империи наряду с другими было создано Министерство иностранных дел, его возглавил граф Александр Романович Воронцов. Кочубей тогда сложил полномочия главы ведомства, причем по собственной инициативе, поскольку, несмотря на свой большой опыт в международных делах, с момента возвращения ко Двору он стремился к какой-нибудь должности «в области внутреннего управления» – и в знак благодарности был назначен Александром I на пост министра внутренних дел. Воронцов же, хоть и был, как мы уже знаем, предельно антипатичен молодому императору, но также являлся опытным дипломатом, к тому же одним из лидеров «екатерининских стариков», которым Александр не мог не предоставить посты министров. В виде особой милости Воронцову даже пожаловали звание канцлера – наивысший чин 1-го класса по Табели о рангах. Но в помощь новому канцлеру в министерство на должность товарища министра был назначен один из «молодых друзей», князь Адам Чарторыйский, в расчете на то, что именно он подхватит инициативу управления ведомством из рук престарелого вельможи.

Так и случилось. Назначение Александра Воронцова, известного (как и его брат Семен) своими проанглийскими симпатиями и желанием противодействовать Франции, уже само по себе явилось знаком того, в каком направлении будет развиваться общий внешнеполитический курс России, а князь Чарторыйский дополнил это целью, которую никогда не скрывал, – восстановлением Польши. Новое польское государство, по его мысли, должно будет иметь династическую связь с Россией и, самое главное, поддерживаться коалицией государств, которые бы восстановили уважение к международному праву в Европе, принципам законности и справедливости в противовес политике завоеваний. А такое возможно только после сокрушения того, кто является живым олицетворением этой порочной политики, – Наполеона. Таким образом, система Чарторыйского, сформулированная им в 1803 году в виде ряда записок и меморандумов, предоставляла Александру I идеологическое обоснование для его внешнеполитических акций. В том же году Воронцов уже очень часто болел, и докладчиком перед императором по международным делам выступал Чарторыйский (что не могло не радовать Александра), а когда канцлер высказал желание покинуть свой пост ради длительного лечения, 16 января 1804 года Чарторыйский был официально назначен министром иностранных дел.

С этого времени в министерстве всерьез заговорили о возможной войне с Францией. Следует заметить, что, во-первых, Чарторыйский во многих дипломатических нотах, подготовленных им для Александра I, сознательно шел на обострение русско-французских противоречий, то есть вел дело к будущей войне, а во-вторых, одной из ближайших целей этой войны ставил разгром Пруссии – и как союзницы Наполеона, что вытекало из его общей дипломатической системы, и как государства – инициатора разделов Польши, владевшего значительной частью ее территорий, без победы над которым восстановление польской государственности невозможно. Здесь Чарторыйский явно расходился с представлениями Александра I о его дружбе с Фридрихом Вильгельмом III, но тем не менее планы нападения на Пруссию как залога дальнейшей победы над Наполеоном долгое время вынашивались в российском Министерстве иностранных дел.

Но были люди в окружении Александра I, которые стремились предостеречь его от начала войны в Германии. В первую очередь к ним принадлежал Лагарп. Прочитав ноту Александра I, направленную Рейхстагу, учитель поспешил передать ученику свое мнение о ней с точки зрения практического мышления: «Нельзя вручать нот, не имея наготове двухсот тысяч человек, способных немедленно добиться их исполнения». Если же эти средства не готовы, то войны надо избегать, и тем более сейчас, видя реакцию немецких государств: «Не пристало России одной вперед выдвигаться для защиты территории германской, когда глава Империи и князья ее, нуждающиеся куда сильнее в защите, остаются безразличны». По мнению Лагарпа, призвав Рейхстаг к защите достоинства Германии, Россия уже выполнила свои перед ним обязательства – сам же Рейхстаг вряд ли дальше способен на какие-либо существенные действия против Франции, поскольку составляющие его государства уже находятся в глубокой зависимости от Наполеона. «Слишком хорошо знаю я страхи и смятение государей с правого берега Рейна, чтобы хотя на простые знаки несогласия с их стороны рассчитывать», – писал Лагарп. Поэтому в своем благородном возмущении Александру I не на кого опереться. Да и вступившись за «честь Германии», Россия действует не вполне последовательно, ведь до этого она публично не возражала против оккупации Ганновера (Лагарп, конечно же, не знал о дипломатическом противодействии со стороны Пруссии по данному вопросу). А наилучшим выходом было бы вообще отказаться от российских обязательств в отношении Священной Римской империи, сказав германским князьям: «России в вас никакой нужды нет; раз вы сами о себе не печетесь, не станет и она об вас печься и оставляет за собой право влияние свое использовать в то время и в том месте, когда и где ей будет угодно».

Лагарп и дальше, в июле – сентябре 1804 года, доказывал Александру I, что ему бесполезно, выступая с принципиальных позиций, быть «арбитром Германии». Так, на возможный контраргумент, что император, будучи представителем немецкой династии (Ольденбургского дома), должен защищать интересы своих родственников, Лагарп отвечал вызывающей по прямоте фразой:

Императору Российскому самым драгоценным родственником приходится русский народ, чьи интересы не может он подчинять интересам государей или государств иностранных, которые помышляют только о собственной своей выгоде или мелких своих страстях, а об уважении к главе Российской империи и не думают. Слишком долго Россия о своих интересах забывала и занималась исключительно делами князей немецких; пора ей о себе подумать.

Это вообще одна из ключевых фраз в аргументации Лагарпа, который заклинал Александра I: Россия должна заботиться прежде всего о себе, о своих внутренних реформах и улучшении жизни народа, а не приносить все это в жертву внешнеполитическим интересам. Поэтому главным советом Лагарпа Александру I было – не идти на поводу у мнимых союзников (которые только и ждут, чтобы воевали за их интересы, но «всегда готовы предать, если им больше предложат»), избегать вовлечения в войну, то есть не провоцировать вступления армии Наполеона в немецкие земли, но, если уж дело дойдет до сражений, «бить скоро и сильно, наносить удары точные и решительные, время же для этого Россия должна выбирать сама, а не по чьей-либо указке»[247].

Другим человеком, предостерегавшим Александра I от вступления в войну, был Г. Ф. Паррот. По мере развития его дружбы с императором тот разрешил профессору физики обсуждать далекие от его прямой специализации вещи, а именно вопросы российской внешней политики. Паррот впервые воспользовался этим правом в июне 1804 года, когда Александр I, казалось, и сам нуждался в непредвзятом мнении. В период явного обострения отношений между Россией и Францией профессор счел необходимым возвысить перед царем свой голос в пользу сохранения мира. Он доказывал, что «две страны, которые таким огромным расстоянием разделены, по природе своей не предназначены к тому, чтобы друг с другом воевать, и если политика против природы идет, всегда тот наказан бывает, кто первым мир нарушил». В этом смысле Александр не должен отвечать на провокации Наполеона, который «зачинщиком быть не захочет», но «нуждается в войне, чтобы вместо ненависти сочувствие вызывать». Российскому же императору нужен мир, ибо Паррот подчеркивал его главную цель: «осуществить все благодетельные свершения, которые Вы для блага Вашего народа замыслили»[248] (здесь аргументы Лагарпа и Паррота полностью совпадали).

Продолжить эти рассуждения Парроту выпала возможность уже весной 1805 года, когда Александр I на одной из личных встреч по собственной инициативе заговорил с ним о внешней политике. Произошло это накануне решающих переговоров с Наполеоном, куда должен был отправиться Новосильцев. Паррот так вспоминал об этом разговоре:

Император сказал, что он против этой войны, что он испытывает к ней величайшее отвращение, но что все его министры и его окружение в целом решительно выступают за нее. Он привел мне несколько причин, по которым противился войне, и спросил моего мнения. Оно полностью совпало с его собственным, и я лишь привел ему дополнительные резоны; я предсказал ему его будущие несчастья.

Тогда Александр I попросил профессора поговорить с Чарторыйским, «главой партии, которой двигала национальная гордость», но их встреча привела только к тому, что князь, «соединявший внешнюю и внутреннюю утонченность с превеликой кротостью и хладнокровием, в конце концов, возможно впервые за время своей службы, вышел из себя и закипел от гнева». В итоге при расставании с Парротом в мае 1805 года Александр I сделал ему важное признание – он вступает в грядущую войну против своего желания, но считает это своим долгом: «Европа призывает меня на помощь, мои русские желают войны любой ценой. Я молод – как могу я противостоять упреку, который потомство мне сделает, что не попытался я освободить человечество от тирана? Возможно, и Вы, и я все-таки не правы»[249].

Действительно, к этому времени окончательно формируется точка зрения Александра I, что в этой войне он будет отстаивать интересы не своего государства, а всей Европы. В сентябре 1804 года император отправил Новосильцева в качестве особого доверенного посланника в Лондон, снабдив его инструкцией, где впервые наметил ту картину будущего, за которую хотел бы сражаться – установление новых международных отношений, основанных на союзе всех крупных стран и их монархов ради сохранения длительного «мира и спокойствия» в Европе. Александр I через Новосильцева обращался к английскому правительству с предложением создать «новый кодекс международного права», позволяющий решать конфликты государств через арбитраж, мирным путем. Тем самым предполагаемый союз России и Англии должен был стать не временным, возникшим в связи с борьбой с Наполеоном, но таким, который «будет существовать и потом, после установления мира, чтобы достичь еще большего – договора, который стал бы основой международных отношений европейских держав и который призван заменить сепаратные мирные договоры между отдельными странами». Целью нового всеобщего договора станет поддержание «вечного мира»: «После стольких тревог, испытав все неудобства непрочной призрачной независимости, большая часть правительств пожелает примкнуть к союзу, который надежно гарантировал бы их безопасность и спокойствие». При этом в такой общий союз закладывается и еще одна важная черта – он должен нести либеральные принципы, поскольку введение во внутреннее устройство стран «задатков миролюбия» должно будет «ограничить возможность необузданных действий самовластия» и способствовать «успехам просвещения», так что, наконец, после всеобщего распространения «духа благоразумия и справедливости» Европа сможет «в течение длительного времени наслаждаться спокойствием и благополучием, каким никогда еще не пользовалась»[250].

Стоит подчеркнуть новизну данной программы по сравнению с традиционными внешнеполитическими концепциями, утвердившимися в дипломатической практике XVIII века. Тогда конечной целью войн объявлялось достижение «баланса сил» между крупными европейскими странами, которое усматривалось в примерном равенстве военных, людских и материальных ресурсов у противостоящих друг другу коалиций, делая невыгодным новую большую войну. В рамках такой концепции малые государства играли роль «гирек на весах», их включение в один из альянсов или присоединение путем прямой аннексии к одной из «великих держав» служило лишь средством достижения нового равновесия; интересы же этих малых владений не учитывались вовсе[251].

Концепция европейской безопасности, развитая в инструкции Александра I Новосильцеву, исходила совершенно из иных предпосылок. Прежние концепции предполагали, что вражда альянсов носит перманентный характер, и единственный способ избежать их прямого столкновения состоит в поиске такого состояния, при котором это столкновение было бы невыгодно для всех. Александр же – впервые в истории! – выдвигает идею «общего союза», основанного на договоре, к которому бы присоединились все страны и который бы заменил их отдельные соглашения между собой (то есть по сути аннулировал бы характерные для XVIII века альянсы держав). При этом к данному союзу могли бы примкнуть не только великие державы, но и «большинство правительств Европы», а это значит, что «безопасность и спокойствие» гарантировались бы и малым государствам так же, как и учет их интересов при вступлении в союз. Тем самым на место постоянного соперничества и вражды, господства «сильного над слабым», признававшихся законами внешней политики в XVIII веке, Александр I предлагал принципиально иное – дружественный союз всех стран, общее соблюдение ими «кодекса международного права», основанного на «миролюбии» и «справедливости» по отношению ко всем странам, и большим, и малым.

Для выполнения этой идеалистической программы, в которой уже явственно проступают будущие контуры Священного союза, Александр I не жалеет усилий. По его инициативе происходит складывание так называемой Третьей коалиции, куда он лично вовлекает австрийского императора и шведского короля. 30 марта / 11 апреля 1805 года в Петербурге был подписан союзный договор между Россией и Англией, целью которого объявлялось «принуждение Франции к миру». Были предусмотрены военные квоты участия каждой из сторон в коалиции, причем Англия обязывалась в случае отказа от поставки солдат покрывать свои квоты за счет военных субсидий (1 млн 250 тыс. фунтов стерлингов ежегодно за каждые 100 тыс. солдат). В договоре также значилась необходимость защиты от французов и обеспечения полной независимости итальянских королевств, Сардинии и Неаполя, примкнувших к коалиции. Однако предусматривалась возможность и избежать войны с Францией путем уступок. Если та пойдет на мирные условия союзников, Англия обязывалась вернуть ей захваченные в Новом Свете колонии и все-таки вывести свой флот с Мальты, которая будет охраняться русским гарнизоном (на последнем особенно настаивал Александр I) до того момента, пока не будет восстановлена власть Мальтийского ордена. Но выполнение всего этого целиком зависело от исхода решающих русско-французских переговоров в Париже, на которые из Петербурга 3/15 июня выехал Новосильцев.

Военные приготовления в конце 1804-го и первой половине 1805 года, казалось, полностью захватили внимание Александра I. Внутриполитические реформы отошли на второй план, и вообще новая ситуация значительно повлияла на отношения императора с теми людьми, которых он еще недавно считал своими верными друзьями. Удивительно, но одним из первых на себе это почувствовал Лагарп, полное бескорыстие которого и желание всегда искренне помочь Александру не подлежали сомнению. Находясь в июле – сентябре 1804 года в Саксонии, то есть фактически на полдороге между Парижем и Петербургом, Лагарп был готов продолжить путь и лично прибыть к Александру, чтобы удержать его от ложных, по мнению швейцарца, шагов, ведущих к войне. Позже он укорял себя: «Совершил я ошибку, не стану спорить, когда в 1804 году не поехал в Санкт-Петербург и не воспользовался привилегией, мне Александром I данной, – правом во всякий час в его кабинет входить. Убедил я себя, что от писем моих больше толку будет, чем от моего присутствия». В то же время он понимал, что его новое появление при Петербургском дворе (как, впрочем, и прежде) будет воспринято враждебно окружением императора, формировавшим внешнеполитический курс, который резко не совпадал с тем, что предлагал Лагарп. Так, он предостерегал Александра I от русско-английского союза, считая, что Англия «переложит на Россию часть ответственности за свои собственные заблуждения, а то и в жертву принесет, как не раз с континентальными державами поступала»[252]. Поэтому, если бы Лагарп прибыл в Петербург, то столкнулся бы с противодействием не только со стороны вельможных сановников (его старых врагов из круга канцлера А. Р. Воронцова), но и со стороны «молодых друзей» императора. Решающую же роль в том, что Лагарп так и не отправился к Александру, сыграло молчание последнего – на письма с критикой российской дипломатии император никак не реагировал, хотя ответ подразумевался, и Лагарп даже просил о нем. Это было важным знаком, что Александр I не разделяет мнений швейцарца и тот не стал бы желанным гостем для своего ученика.

Но и отношения «молодых друзей» с Александром I к 1805 году были далеки от идеальных. Казалось бы, хотя после образования министерств Негласный комитет собирался гораздо реже, но его члены, назначенные на государственные посты, получили возможность регулярно общаться с императором в своем новом качестве. Кочубей стал министром внутренних дел, Строганов – его товарищем, Чарторыйский фактически возглавил Министерство иностранных дел, а Новосильцев, занявший должность товарища министра юстиции, руководил Комиссией составления законов – важнейшим инструментом, который был призван систематизировать законодательную деятельность государства. Но мы видим, как в 1804 и 1805 годах Новосильцев постоянно выполняет личные дипломатические поручения Александра I, передав всю деятельность по упорядочиванию законов в руки чиновников-бюрократов во главе с Густавом Адольфом (Густавом Андреевичем) фон Розенкампфом, а потому та идет крайне медленно и неэффективно. Кочубей же в это время чувствует полное охлаждение императора к внутренним делам и переносит это на их личные отношения. В августе 1805 года он выражает свои мысли в личном письме к Александру I, вспоминая об их очень давней дружбе:

Ваше Императорское Величество приучили меня и требовали от меня в прежние времена, чтобы я не скрывал от Вас никогда ни одного поразившего меня впечатления, касающегося моих отношений с Вами. Ваше Величество, отдавая справедливость моей давнишней привязанности к Вашей особе, были настолько добры, что разрешили мне объясняться с Вами каждый раз, когда у меня явятся какие-нибудь сомнения. Сегодня я берусь за перо, чтобы воспользоваться этим правом. Я уже давно искал случая поговорить с Вашим Величеством, но разнообразные занятия, едва оставляющие Вам время для дел, налагали на меня обязанность молчания. […] Уже несколько месяцев, Государь, как по городу распространился слух, что я утратил Ваше доверие… Я не обращал внимания на все эти толки, как и на многие другие, хотя они доходили до меня и до многих моих друзей из разных источников, и я приписывал их кружковым пристрастиям, но с течением времени я стал убеждаться, что Вы, Ваше Величество, действительно изменились в отношении ко мне и отняли у меня свое доверие. Эта мысль и мои напрасные попытки угадать причину этого заставляют меня сегодня нарушить молчание. Ваше Величество знаете, что с самого момента Вашего вступления на престол у меня была идея служить не только монарху, но государю, намерения и принципы которого до такой степени всецело совпадали с моими и которого я любил ранее, чем мог встать вопрос о троне для него. Именно с такими намерениями я вновь поступил на службу и служил до сих пор. Именно при таком только условии я могу продолжать служить далее. Итак, я умоляю Вас, Государь, рассудить, могу ли я рассчитывать вернуть вновь Ваше доверие[253].

Больше года спустя в еще одном схожем письме Кочубей вновь жаловался императору, что «уже около двух лет, как Вы лишили меня своего доверия», и выражал глубокое разочарование по поводу хода реформ и результатов своего участия в них: «Я не знал ничего из того, что делается, между тем как раньше я был в курсе всего. Меры, которые я предлагал, отвергались, чтобы сделать удовольствие людям, являющимся общим посмешищем…»

Судьба реформ, начатых с таким воодушевлением в первые годы царствования, хорошо прослеживается на примере отношений Александра I с теми из его друзей, которые трудились в области народного просвещения. Так, в августе 1804 года ушел в отставку В. Н. Каразин, утративший к этому моменту особое расположение императора по причине некоторых своих слишком резких шагов в деле организации Харьковского университета, которые приводили к его конфликтам с министром П. В. Завадовским.

В январе 1805 года в Петербург прибыл профессор Паррот с единственной целью – привести в действие собственный проект открытия школ для народа в губерниях Дерптского учебного округа. Речь шла о начальных учебных заведениях, то есть низшей ступени новой образовательной системы Российской империи, утвержденной Министерством народного просвещения в 1803–1804 годах. Но в актах министерства ни их количество, ни финансирование определено не было. Инициатива организации сельских школ целиком отдавалась помещикам, которые никак в том не были заинтересованы, и на деле массового развития школ не происходило. Поэтому Паррот предложил возложить прямую поддержку народных училищ на государство (по крайней мере в масштабе своего учебного округа), при том что их открытием будет заниматься местная лютеранская консистория вместе с университетом и они будут соответствовать существующим в Прибалтике церковным приходам. В первоначальном плане Паррота присутствовало 279 сельских и 56 городских школ, а также 5 семинарий для подготовки учителей, и штатная сумма на их содержание из бюджета Министерства народного просвещения составляла 103 800 рублей в год (почти равняясь содержанию целого университета).

В начале 1805 года Паррот еще переживал всю бурную гамму дружеских чувств в отношениях с Александром I, а потому был уверен в успехе своего проекта. И действительно, Александр согласился его поддержать, однако передал проект на рассмотрение в Министерство народного просвещения, а там сразу возникли внутриведомственные возражения и проволочки, которые – взятые все вместе – ясно демонстрировали, что власти Российской империи не хотят тратить деньги на образовательные проекты, тем более направленные на развитие ее периферии, в период обострения внешнеполитического и финансового кризиса, – и это нежелание восходило к самому Александру I, в чем никак не хотел себе признаться Паррот. Рупором в данном случае выступил Новосильцев (как помним, непосредственно вовлеченный в подготовку грядущей войны), который внешне отстаивал исходные принципы школьной системы, утвержденные в 1803 году, но при этом твердо заявил о недопустимости новых денежных трат: «Правительству нужно поощрять владельцев к заведению приходских училищ в селениях, […] но в сем случае никак не должно выделять постоянного дохода или штатной суммы для содержания оных». Проведя в Петербурге пять бесплодных месяцев, Паррот смог добиться лишь того, что Александр I, уступая его давлению, перенес этот вопрос на рассмотрение ландтагов Остзейских губерний (из которых только один спустя год прислал свой отзыв, а спустя два года, после новых отчаянных попыток Паррота утвердить проект народных школ императорским указом, его все-таки отложили на неопределенный срок)[254].

Во время прощальной беседы с императором, которая состоялась 27 мая 1805 года, Паррот впервые осмелился выступить перед Александром I с широкой критикой его политики, по сути констатируя остановку, если не провал многих реформ начала его царствования. Профессор рассматривал эти реформы как борьбу старого, отжившего с новым, направленным на всестороннее улучшение общества и государства в духе идей Просвещения, и признавал, что первое пока побеждает второе. «Знаки, подсказавшие мне, что дух вельмож берет верх над Вашими стараниями человечеству помочь, суть дух общественный и медленное, но явственное удаление друзей Ваших» – так он оценивал фактическое прекращение деятельности Негласного комитета и разлад в ближайшем окружении царя. Если в первые годы царствования к молодому императору сами по себе стекались люди, разделявшие его либеральные принципы и желавшие ему помочь, то теперь настроения в обществе изменились: из них ушла «любовь к общественному благу», тон везде задают корыстные вельможи и крепостники, а партия Александра, «партия разума и человеколюбия» отступает. Лишенный помощников, царь остается один на один с консервативно настроенной верхушкой дворянства. Происходит же это из-за нежелания Александра применять собственную власть и силу там, где речь идет о «любви к добру», из-за отсутствия воли сокрушить «людей злонамеренных», когда царю приходится постоянно защищаться вместо того, чтобы нападать.

Попав под огонь критики, Александр I не нашел ничего лучшего, чем поделиться с Парротом своим давним планом о принятии конституции для Российской империи, в которой будет записан его отказ от самодержавной формы правления. Он словно бы говорил человеку, мнением которого дорожил: несмотря на малые успехи в данный момент, он, Александр, все так же предан либеральным принципам, как и несколько лет назад, и время для их реализации обязательно наступит. Но в ответ он получил на следующий день от Паррота письмо с настоящей отповедью: профессор развернуто опровергал желание Александра сложить с себя полномочия самодержца и доказывал, что власть царя сейчас необходима его подданным, чтобы привить им истинное Просвещение – и именно потому, что на этом пути сделано пока еще очень мало[255].

Полвека спустя престарелый князь Адам Чарторыйский размышлял о причинах неудач, постигших либеральные начинания Александра I:

Великие мысли об общем благе, великодушные чувства, желание пожертвовать ради них своими удобствами и частью своей власти и даже в целях более верного обеспечения будущего счастья людей, подчиненных его воле, совсем сложить с себя неограниченную власть, – все это искренно занимало некогда императора, продолжало занимать его еще и потом, но это было скорее юношеским увлечением, нежели твердым решением зрелого человека. Императору нравились внешние формы свободы, как нравятся красивые зрелища; ему нравилось, что его правительство внешне походило на правительство свободное, и он хвастался этим. Но ему нужны были только наружный вид и форма, воплощение же их в действительность он не допускал. Одним словом, он охотно согласился бы дать свободу всему миру, но при условии, что все добровольно будут подчиняться исключительно его воле[256].

Вряд ли следует разделять столь суровую оценку. Многочисленные примеры, с которыми мы познакомились, свидетельствуют в пользу того, что Александр I не просто увлекался свободолюбивыми построениями мысли – нет, он действительно был искренне настроен на то, чтобы выполнить торжественные обещания, некогда данные Лагарпу: освободить русский народ от крепостничества, предохранить страну от жестоких проявлений деспотизма, дать ей конституционное устройство, то есть «непреложные законы» на либеральных началах, почерпнутых из принципов Французской революции.

Но эти желания натолкнулись на многочисленные факторы, затруднявшие их реализацию: сложность общей ситуации, в которой он взошел на престол; противоречия между проектами реформ и их воплощением – они хорошо видны на примерах создания министерств, проект которых разрабатывался в либеральном кружке «молодых друзей», но в итоге привел к «министерскому деспотизму», или изменений функций Сената, полномочия которого по контролю над правительством были возложены на «екатерининских стариков» и вскоре вынужденно аннулированы самим Александром. Наконец, все осложнялось характером самого императора, в котором внешняя открытость сочеталась с внутренней скрытностью, подозрительностью и упрямством – именно из-за этого он не смог сохранить близкие отношения со множеством людей, которые были привлечены к нему прокламированными либеральными принципами и даже питали к Александру глубокую эмоциональную привязанность, верили в искреннюю дружбу с ним. Не стоит забывать и того, что Александр I был настроен на быстрое достижение результатов, ведь в нем теплилась надежда сложить с себя самодержавную власть и удалиться куда-нибудь «на лоно природы», тогда как реализация реформ требовала «неблагодарного», упорного труда, который лишь с течением времени принес бы свои плоды, о чем его часто предупреждал Лагарп. А там, где Александр наталкивался на препятствия при воплощении в жизнь принципов реформ, он чаще всего отступал, не будучи готовым применять силу своей власти для их преодоления.

Неудивительно, что Александр I вскоре переключился на внешнюю политику. Казалось, она требовала от него моментальных, эффектных решений, соответствовавших его желанию вызывать восхищение у европейской публики. Во имя достижения прочного мира он предложил личную дружбу монархам Европы, и некоторые (как король Пруссии Фридрих Вильгельм III) ее приняли, а некоторые (как первый консул Французской республики Наполеон Бонапарт) отвергли. Последующее развитие личных внешнеполитических концепций привело Александра I к мысли возглавить коалицию государств в борьбе за «спокойствие и безопасность», против угрожающего этим ценностям агрессора и тирана – борьбе, которую практически не требовали государственные (экономические и финансовые) интересы России, но которая всецело поглотит российского императора в ближайшие годы и станет едва ли не главным содержанием всего его царствования.