Образ «дней Александровых прекрасного начала» порождает в памяти представление о широких либеральных преобразованиях в России начала XIX века. Но мы уже имели возможность убедиться, что этим скрывается несколько совершенно различных фаз – сперва воспринятое обществом с восторгом смягчение государственных тягот после сурового царствования Павла I, затем попытки реализовать программу «аристократического конституционализма», инициированные деятелями позапрошлого, екатерининского царствования, и, наконец, переход дела реформ в руки самого Александра I и его «молодых друзей».

Однако и эта последняя, самая значительная фаза преобразований оказалась не свободной от противоречий, поскольку при их реализации Александру I приходилось идти на компромисс с «екатерининскими стариками», а он во многом влиял на содержание того, что возникало в итоге. К тому же и сами проекты подчас носили внутренне противоречивый характер, о чем их создатели не отдавали себе в должной мере отчета. Эти явления будут разобраны дальше на нескольких важнейших примерах, и начнем мы с анализа так называемых «коронационных проектов».

В день своей коронации, 15 сентября 1801 года, Александр I должен был огласить три законодательных акта, которые бы обозначили дальнейшие направления его реформ. Первым из них была «Всемилостивейшая грамота, российскому народу жалуемая», в которой можно усмотреть начала будущей российской конституции. Вторым – грамота о правах Сената, утверждающая его положение в качестве высшего правительственного органа империи. Третьим являлся манифест по крестьянскому вопросу, который был призван уничтожить «крепостное рабство», то есть безземельную зависимость крестьян от помещиков: он провозглашал принцип крепости крестьянина земле, а не владельцу и не только запрещал продажу крестьян без земли (а также земли без крестьян, которые на ней находятся), но и обещал постепенное дарование дворовым, живущим в городах, личной свободы через выкуп у помещиков – причем их могла выкупать как казна при наследственных разделах, так и сами дворовые могли внести за себя выкуп в Губернское правление, даже без согласия владельца. Все три документа были готовы к подписанию, но Александр I в последний момент отказался от этого.

Проект «Всемилостивейшей грамоты российскому народу» возник по инициативе графа А. Р. Воронцова, который высказал идею ее сочинения в середине мая 1801 года, в заключительных строках своей записки, посвященной преобразованию Сената. Знаток английского конституционного строя, Воронцов предлагал по аналогии с актом Habeas Corpus и «Великой хартией вольностей» закрепить в России неотъемлемые права «собственности и безопасности», но в первую очередь – для дворянства. Не позднее 10 июля составленный им текст лег на стол Александра I. Из двадцати содержавшихся в нем пунктов пять закрепляли привилегии дворянства, в том числе свободу от обязательной службы, право на выезд за границу, исключительную собственность на полезные ископаемые, обнаруженные в их землях, десятилетний срок давности по любым спорам о владении землей. Но были и пункты, которые касались других сословий – в частности, купцам и мещанам даровалось право свободно избирать место жительства внутри империи, а за крестьянином закреплялась собственность на принадлежащий ему сельскохозяйственный инвентарь, но без права владения недвижимым имуществом. Еще шесть пунктов «Грамоты» были посвящены основам судопроизводства, утверждали «презумпцию невиновности», равенство всех сословий перед лицом суда, право на защиту и отвод судей, невозможность повторного привлечения к суду после оправдательного приговора и т. д. Одним из пунктов запрещались самочинные поборы с мещанства и цехового сословия со стороны городских властей.

Обсуждение проекта «Грамоты» в Негласном комитете состоялось 15 и 23 июля. Основная часть замечаний, высказанных самим Александром, касалась прав дворянства – он счел необходимым ущемить в правах тех дворян, кто не служит и ведет праздную жизнь. Но и в целом император высказал свое негативное отношение к проекту, что, несомненно, диктовалось его антипатией к личности графа А. Р. Воронцова. Она была настолько явной, что даже в протокол заседания Негласного комитета был занесен совет Чарторыйского царю чаще встречаться с Воронцовым и прислушиваться к его идеям, на что тут же последовало возражение Александра, что Воронцов слишком им привержен. Для молодого императора сама по себе главная задача «Грамоты» – закрепление сословных привилегий в России – противоречила той цели «уравнять граждан в правах», которую Александр давно усвоил и недавно еще раз повторил в разговоре со Строгановым, говоря о желании утвердить принципы французской «Декларации прав человека и гражданина». Также возражал Александр и против закрепления за крестьянами движимого имущества при одновременном отрицании права владеть землей – и по его мнению, и по мнению «молодых друзей», второе для крестьянина было гораздо важнее первого. Таким образом, этот пункт оказался увязанным с более общими проблемами в крестьянском вопросе, которые еще предстояло разрешить.

Тем не менее общая позиция «молодых друзей» по отношению к «Грамоте» была иной – они заявили Александру, что если он против исключительности дворянских привилегий, то аналогичные права остальным сословиям можно будет даровать позже, «в надлежащее время», но это не повод, чтобы лишать дворянство тех конституционных гарантий, какие оно может получить прямо сейчас.

Поэтому к 12 августа 1801 года был представлен новый вариант «Грамоты» из 28 «коренных постановлений», в переработке которого наряду с Воронцовым приняли участие Кочубей и Новосильцев[202]. Его значительным отличием от предыдущего являлось то, что ключевые права собственности и безопасности гарантировались теперь не только дворянам, но и всему населению империи. В особой ст. 10 провозглашалось, что «безопасность личная есть право, российскому подданному существенно принадлежащая», а в ст. 20 подчеркивалось, что никто не может этого подданного, «к какому чиносостоянию он ни принадлежал», лишать свободы, то есть удерживать насильственно в заключении, без санкции «законных властей» – очевидно, что обе эти статьи касались даже крепостных крестьян! Среди других прав подтверждалась и свобода вероисповедания, что еще больше подчеркивало связи между грамотой и «Декларацией прав человека и гражданина». Несколько статей касались прав Сената участвовать в разработке законов и утверждении новых налогов. Впрочем, Александр I убрал из этого варианта пункты, относящиеся к Сенату, решив включить их в отдельную грамоту о его правах. Александр придавал этому такое значение, поскольку по его мысли именно Сенат должен выступать в роли органа, контролирующего соблюдение провозглашаемых прав подданных.

Такая грамота о правах Сената также была разработана в начале августа Трощинским (с помощью Сперанского) на основании доклада графа П. В. Завадовского, который, в свою очередь, обобщал мнения сенаторов о реформе, запрошенные в связи с указом Александра I от 5 июня 1801 года. В докладе предлагалось, по сути, вернуться к пониманию функций Сената, заложенных в него Петром I, то есть подтвердить его положение как высшей исполнительной и судебной власти Российской империи, при том что высшая законодательная власть целиком относится к полномочиям монарха. Также уменьшалась власть генерал-прокурора, то есть подчеркивалась коллегиальная природа принятия сенатских решений. Именно последнее вызвало серьезные возражения «молодых друзей», от лица которых выступил Новосильцев, – если генерал-прокурор мог действовать по прямому поручению императора, то, как подчеркнул Новосильцев, передача высших полномочий коллегиальному органу была чревата «олигархическим правлением», то есть стеснением воли монарха. Но Александр I высказал ровно противоположное мнение, а именно, что конституционные полномочия Сената сформулированы недостаточно четко. Обсудив 5 августа в Негласном комитете доклад Сената и мнения отдельных сенаторов, император «с грустью высказал размышление» о том, что «все это не подвинуло его ни на шаг вперед к столь желанной цели – обуздать деспотизм нашего правления»[203].

Именно поэтому Александр I решил не ограничиваться этими проектами, а дополнительно инициировал более крупный, представленный ему от имени князя П. А. Зубова, где предполагалось кардинальное преобразование Сената в средоточие всей правительственной власти в Российской империи, причем его члены назначаются монархом из кандидатов, прошедших многоступенчатые дворянские выборы. В составе Сената в этом проекте выделялось Имперское верховное правление как высший исполнительный орган (далее подразделяющийся на разные административные ветви по образцу губернских учреждений), Судебный департамент, несущий высшую судебную власть в стране, и Оберегательная дума как высший контрольный орган. Полное собрание сенаторов образовывало высший законодательный орган, где по поручению монарха разрабатываются и обсуждаются все проекты новых законов[204].

Полученный от Зубова проект Александр I продолжил обсуждать с членами Негласного комитета уже в Москве, 11 сентября, непосредственно перед коронацией. И вновь их позиции разошлись. Строганов и Новосильцев категорически высказались против расширения прав Сената, говоря, что у Александра в таком случае будут связаны руки, которые должны быть свободны, чтобы «делать добро».

«Молодые друзья» нашли горячего сторонника своего мнения в лице Лагарпа. Еще накануне отъезда царя в Москву, 30 августа, швейцарец отправил письмо, первое в длинной череде его посланий к Александру I во время своего пребывания в Петербурге. Здесь он сразу высказывал принципиальные замечания по поводу отношения Александра к собственной верховной власти. Император, во-первых, должен не следовать советам сановников, а объявлять им свою волю и требовать ее исполнения и, во-вторых, вовсю следить за тем, как его министры исполняют свои обязанности и требовать от них письменных отчетов. У Лагарпа уже возникло ощущение, что слабостью Александра I первых недель царствования будут пользоваться, чтобы его обманывать, и это будет мешать ему выполнить клятву, которую тот некогда дал своему учителю – «устроить счастье России на основаниях нерушимых». В примечании к копии своего письма, которое Лагарп сделал спустя 6 лет, он подробнее останавливался на собственном понимании ситуации: «Буйные головы, знавшие ненависть его к деспотизму, замыслили принять в Сенате, коего числились они членами, решения, которые позволили бы им, под предлогом служения общественному благу, противодействовать благотворным реформам, которые готовил император и которые людей, обретших могущество с помощью злоупотреблений, страшили. Важно было предупредить императора о кознях этих смутьянов». Именно это привело Лагарпа к тому, что в следующем письме он четко высказал Александру принцип незыблемости его самодержавной власти во время проведения реформ: «Я обращаюсь к монарху-гражданину и полагаю, что действую в согласии с истинными правилами нравственными, когда настаиваю на том, что обязан монарх сохранить всю полноту своей власти, которую употреблять намерен только в целях самых благородных»[205].

На возражения Лагарпа и членов Негласного комитета натолкнулся и проект манифеста по крестьянскому вопросу, который был призван углубить тот принцип признания за крестьянами гражданских прав, что содержался в «Грамоте Российскому народу», но не через дарование им собственных сословных привилегий, а таким путем, который бы вел постепенно к отмене крепостного права. Эти мысли были очень близки Александру I, поскольку в манифесте развивались первый и третий шаги из его собственной программы: запрет на продажу без земли и возможность дарования крестьянам личной свободы при смене владельца. Александр уже попытался воплотить первый шаг в мае 1801 года, но натолкнулся на сопротивление Государственного совета, и вот теперь предпринял новую попытку, причем, как и в случае с проектом широкого преобразования Сената, исполнить инициативу императора вызвался князь П. А. Зубов.

В центре проекта Зубова находилось освобождение «городских дворовых», то есть крестьян без земли, живущих в городских имениях своих помещиков без каких-либо прав, фактически на положении домашних рабов. Данная категория крестьян должна была постепенно исчезнуть: помещикам запрещалось переводить пашенных крестьян в дворовые, последних запрещалось продавать, и они получили возможность выкупать себя на свободу по вполне разумной, фиксированной цене (Зубов определял ее как 360 рублей за взрослого мужчину, 180 – за мальчика младше 15 лет и вдвое меньше за женщин и девочек), а казна сама могла осуществлять выкуп тогда, когда имение переходило из рук в руки при передаче наследства или за долги. И эти правила выкупа распространялись на любого крепостного крестьянина, который готов был оставить свою землю помещику и перейти на новое «свободное» место или в город, причем с сохранением своей движимой собственности (скота, инвентаря, даже хлебных запасов)[206].

В Негласном комитете эти, казалось бы, действенные предложения, отражавшие взгляды самого Александра I, вызвали неприятие, в первую очередь из-за автора проекта, князя Платона Зубова, который для «молодых друзей» являлся одиозной фигурой и к тому же соперником по влиянию на ход реформ. Поэтому Новосильцев выдвинул во многом демагогическое замечание, что у казны не хватит денег для выкупа всех дворовых (на самом деле, во-первых, при выкупе казна готова была вовсю использовать помещичьи долги и недоимки, а во-вторых, нехватка случилась бы только, если выкуп дворовых по всей стране осуществлялся бы одномоментно, чего, естественно, не могло быть). Александра этот аргумент не убедил, и он продолжал поддерживать крестьянский проект Зубова, к рассмотрению которого должны были вернуться, однако в протоколах Негласного комитета после 29 июля об этом нет сведений. Тем не менее сохранилось важное свидетельство: один из мелких чиновников, служивших в канцелярии Трощинского, на всю жизнь запомнил, как «ко дню коронации переписывал набело указ о даровании свободы крестьянам от зависимости помещиков», и достоверность этого свидетельства оценивается историками высоко[207].

На то, что этот акт в итоге так и не был обнародован Александром, могла повлиять позиция Лагарпа, с которым тот, очевидно, советовался накануне своего отъезда из Петербурга. Лагарп в двух своих примечаниях к копиям писем вспоминал об этом проекте исключительно как о примере «ловушки», в которую хотели заманить молодого императора. По мнению швейцарца, «предложение освободить челядь произвело бы серьезные волнения, вследствие которых пришлось бы надолго отложить реформы, призванные облегчить жизнь всему крепостному сословию». Швейцарец боялся любых мер, которые в перспективе ослабили бы положение Александра I, и полагал, что они исходят от его врагов:

Нашлись люди, желавшие извлечь пользу из филантропических порывов Императора; они ему предложили такие меры, какими недоброжелатели тотчас принялись пугать могущественных собственников, боявшихся в результате реформ своей власти лишиться. Например, предложили ему запретить указом продажу крестьян без земли. Известно, как ужасали его случаи такого рода; но, согласись он, воспользовались бы этим для провозглашения всеобщего освобождения крестьян, а сие привело бы к великому возмущению[208].

Рассматривая все эти возражения, Александр I явно колебался накануне коронации, о чем говорит упомянутое появление белового текста его манифеста по крестьянскому вопросу. К обнародованию «Грамоты российскому народу» также все было готово: 9 сентября в Москве, за 6 дней до коронации, ее текст был вынесен на обсуждение Государственного совета и одобрен там с минимальной правкой, после чего Трощинский и Сперанский составили окончательный вариант этого акта из 26 пунктов. Однако несомненно, что в сознании Александра I все три акта связывались вместе. В «Грамоте» внутреннее неприятие у него вызывало конституционное закрепление дворянских привилегий – недаром она так легко была одобрена Советом, который, как уже убедился Александр, четко отстаивал интересы высшего сословия. Это могли бы смягчить те шаги к отмене крепостного права, которые содержались в крестьянском манифесте, но, видимо, опасаясь его радикализма и «поспешности», способных породить массовое недовольство дворян, Александр здесь решил отступить. Точно так же оказалось неготовым и преобразование Сената в орган по охране «непреложных законов» и недопущению «деспотического правления». Но без этого те общегражданские свободы и права, которые провозглашались в «Грамоте» (вслед за французской Декларацией), лишались смысла, поскольку не могли быть реализованы при сохранении крепостничества как основы социального строя России.

«Коронационные проекты» подвели итог предшествующей фазы реформ, ибо появление всех трех рассмотренных актов было связано с деятелями екатерининского царствования: Воронцовым, Завадовским, Зубовым. Здесь во многом находилась причина того, что эти проекты были «торпедированы» членами Негласного комитета и Лагарпом, – но тем самым оказалось отвергнутым и ясно читаемое в этих актах искреннее желание Александра I даровать подданным права и свободы, превратить их в подлинных граждан своей страны. Однако царь показал себя в этой ситуации склонным к колебаниям и компромиссам. А «молодые друзья» не только не помогали, но, напротив, усиливали эти колебания, так же, как и Лагарп, который стал единственным, кто активно возражал против всех трех проектов[209], отстаивая «незыблемость самодержавия» для успеха будущих преобразований.

Лагарп сразу, как только узнал, что его ученик вступил на престол, настраивал Александра на длительную сложную работу по проведению реформ и предостерегал от их быстрого начала: «Несколько времени предоставьте государственной машине работать, как прежде, наблюдайте за ходом ее, а реформы начните, лишь когда убедитесь совершенно в их необходимости. Поспешайте медленно»[210]. И вот теперь к вернувшемуся с коронации в Петербург императору Лагарп направляет обширную программную записку о российских реформах, датированную 16 октября 1801 года, где повторяет: «Заклинаю Вас, ради самых правил нравственности, ради блага, какое желаете Вы даровать людям, ради Вашей безопасности и Вашей славы: стойте твердо и поспешных действий ни в коем случае не предпринимайте».

Лагарп полагал, что начинать нужно с подготовительных действий к реформе, а для этого выделить две отрасли: «образование и законодательство». Необходимо привести в порядок законы Российской империи, составить гражданский, уголовный, финансовый, полицейский, лесной и др. кодексы. Но чтобы вся масса народа смогла пользоваться этими законами, необходимо прежде всего заняться образованием: «постепенно свой народ просветить, научить его ценить благодетельную гражданскую свободу и сей свободой наслаждаться, не употребляя ее во зло». Подчеркнем вторую часть утверждения Лагарпа – непросвещенный народ не может быть свободен, все усилия по дарованию ему прав, безопасности и т. д. могут быть обращены им самим против себя и других.

Именно поэтому реформа народного образования находилась в центре концепции Лагарпа, и она вскоре, уже в конце 1801 года, станет обсуждаться в Негласном комитете. Столь же актуальный для Александра I крестьянский вопрос, несмотря на всю искренность императора в попытках сделать немедленные шаги по отмене крепостного права, должен отойти на второй план. Лагарп полагает, что это кардинальное социальное преобразование осуществится само собой, по мере постепенного роста просвещения крестьян и упорядочивания законов – но ни в коем случае нельзя раздражать дворянство, давать почву для ропота громким провозглашением «свободы». А до тех пор император на казенных землях мог бы «произвести опыты в пользу земледельцев, однако представляя неизменно опыты сии как клонящиеся к упрощению системы хозяйствования и остерегаясь хоть единым словом упоминать свободу. […] Пока люди, уполномоченные собирать обычаи, указы и многие другие сведения, заниматься будут этой работой, которая потребует времени, Вы приуготовите почву таким образом, чтобы никто не смог роптать против мер Ваших по защите деревенских жителей от произвола, а сам народ не смог Ваше покровительство во зло употребить. Лишь только этот огромный шаг вперед будет сделан, постепенно улучшение участи крестьянской совершится само собой, и тогда возможным станет определить без потрясений и с большей точностью положение крестьян и их права». Издание полного Гражданского кодекса с включением в него крестьян завершит тогда эту «безуказную» процедуру отмены крепостного права.

Александр I не сразу смирился с такой осторожностью и в ноябре 1801 года, когда возобновились заседания Негласного комитета, вновь попытался реализовать первые два шага своей прежней программы по крестьянскому вопросу: запретить продажу крестьян без земли и разрешить покупку земли недворянам с условием личной свободы живущих на ней крестьян. В итоге после долгих обсуждений был подписан указ от 12 декабря 1801 года, разрешавший купцам, мещанам и государственным крестьянам покупать свободные земли без крестьян. Тем самым разрушалась наконец монополия помещиков на владение землей в России. Хотя по сравнению с первоначальными намерениями Александра этот указ носил очень ограниченный характер, но даже ему было придано особое символическое значение, поскольку подписан он был в день рождения императора.

После издания этого указа обсуждение крестьянского вопроса в Негласном комитете прекратилось, а все внимание там было переключено на реформу административных органов империи, которая воплотилась в жизнь законодательными актами от 8 сентября 1802 года. Основным периодом подготовки этой реформы стала весна того же года.

С одной стороны, создание новых центральных учреждений в Российской империи уже давно назрело, и Александр I сам мог почувствовать эту острую необходимость. По рассказу Лагарпа, однажды ученик навестил его в совершенно расстроенных чувствах. «Уже несколько дней пытался он доискаться, каковы причины и кто зачинщик ужасных возмущений в Иркутской губернии, но ничего узнать не мог; существовавший порядок никакого надежного средства для надзора не давал, и из того вывел император совершенно справедливо, что необходимо срочно приступить к великому делу – созданию министерств»[211].

С другой стороны, обещанное 5 июня 1801 года преобразование Сената нужно было закончить, причем так, чтобы удовлетворить «екатерининских стариков», которые добивались этой реформы, видя в Сенате свой «аристократический» орган влияния на управление государством.

Решение этих двух противоречащих друг другу задач нашлось в их превращении в единую реформу – а именно одновременное создание центральных государственных учреждений (восьми министерств) и определение новых полномочий Сената по отношению к ним и императорской власти. Поэтому 8 сентября 1802 года были подписаны Манифест об учреждении министерств и Указ о правах Сената. Но отсюда же понятно, что, проводя оба мероприятия вместе, Александр I не был свободен ни в одном из них – при создании министерств ему пришлось идти на компромиссы с вельможами, а Сенат не получал полномочия «конституционного органа», каким задумывался в 1801 году, а становился контрольным органом над министерствами, сохраняя при этом свое значение высшей судебной инстанции.

Уступки в пользу заседавших в Сенате сановников можно видеть в том, что их решения теперь должны были приниматься двумя третями голосов – в этом был компромисс между принятием решений в Сенате единогласно, чего добивался Воронцов, и прежним порядком голосования простым большинством. Сенату даровалось право представления, то есть суждения о согласовании указов императора с прочими узаконениями в отношении «общих государственных» или «частных судных» дел. В Сенат из министерств на рассмотрение должны были поступать годовые отчеты, хотя принцип ответственности министров именно перед Сенатом, а не перед императором, не был как-либо четко прописан. В составе же министерств, несмотря на то, что они по факту представляли собой новые органы управления, сохранялись старые, существовавшие еще в XVIII веке коллегии в качестве совещательных органов, и министр тем самым не должен был пользоваться там единоличной властью, но решать дела с учетом мнений членов своей коллегии. Последняя мера была принята сознательно, исходя из того, что на посты министров в 1802 году Александр I назначил многих из «екатерининских стариков», тогда как в состав министерства входили молодые чиновники, в том числе друзья императора.

Все это позволяет определить утвержденную 8 сентября реформу как половинчатую, которая требовала еще дальнейшей доработки (что и будет сделано позже Сперанским). Заметим, что поиски компромисса со «стариками» для Александра I вовсе не были абстрактными – зачастую он попадал под их прямое давление.

Об одном таком случае рассказывает князь Адам Чарторыйский. Весной 1802 года он посетил званый обед на даче графа Строганова, куда из расположенного на противоположном берегу реки Каменноостровского дворца пешком пришел Александр I. На дачу были приглашены также граф Александр Воронцов и его брат Семен (дипломат, долгое время живший в Лондоне). После обеда, когда император расположился на отдых в садовом павильоне, последний завел с ним разговор о том, что Сенат должен встать во главе реформированного управления империей: «Учреждение это, будучи облечено должной властью и авторитетом, может вполне обеспечить выполнение проектируемых реформ. Каждая фраза графа Семена начиналась и кончалась сенатом, и, когда он не знал больше, что говорить и что отвечать императору, то неизменно возвращался к одному и тому же, к сенату. Сенат был в эту минуту его кумиром, он повторял его название как припев, за каждым словом. Мы думали, что император даже во сне должен был слышать голоса, кричавшие ему на ухо: “Сенат, сенат”»[212].

Помощь в противостоянии такому давлению Александру оказал Лагарп, поскольку именно он в конце апреля 1802 года предложил включить определение полномочий Сената в общий «указ, призванный улучшить устройство всего государственного управления», согласуя его с образованием министерств, и тем самым «охладить тех его членов, что мечтают о правах более широких», но в делах «разбираются медленно и беспорядочно и по большей части с превеликим запозданием»[213].

Важной проблемой являлось разграничение функций министерств и разделение между ними сфер деятельности. И в этом вопросе была востребована помощь Лагарпа: члены Негласного комитета пригласили его на совместные совещания 26 и 29 апреля, хотя ранее он ни разу не участвовал в их заседаниях.

На самом деле здесь обнаруживается еще одна «ось напряжений» внутри реформаторской кухни – «молодые друзья» негласно ревновали царя к швейцарцу. Собственно говоря, даже сам приезд Лагарпа в Россию потребовал от царя оправданий перед друзьями. Граф В. П. Кочубей рассказывал, как Александр I уверял его: он всего лишь написал учителю, «что тот может приехать», в ответ на его желание повидаться, но вовсе не звал его к себе (как мы видели, настоящая интонация письма Александра от 9 мая 1801 года была совершенно другой!), а главное, что Лагарп не будет ни во что вмешиваться, «дела пойдут своим путем»[214]. Когда в последующем Александр передавал некоторые записки Лагарпа для изучения членам Негласного комитета, те зачастую их игнорировали. Особенно хорошо эту ревность передает Чарторыйский, в мемуарах которого она пробивается даже спустя много десятилетий: «Пребывание Лагарпа в Петербурге в начале царствования Александра не имело никакого значения, как равно он не оказал никакого или почти никакого влияния и на последующие реформы этого царствования». Чарторыйский пишет, что «нескончаемая длиннота его записок» и приверженность Лагарпа «регламентированной организации», то есть письменному оформлению распорядка государственных учреждений, вызывала насмешки «молодых друзей», а также хвалит его за то, что «у Лагарпа хватило такта не выказывать желания присутствовать на наших заседаниях». Тем не менее проект учреждения министерств был закончен именно с прямым участием швейцарца, опираясь на его немалый практический опыт, накопленный за время административной деятельности в Гельветической республике.

Лагарп покинул Петербург 8 мая 1802 года, проведя здесь 9 месяцев. За это время, как объяснял он Александру, изрядно накопились слухи, распускаемые его недоброжелателями, о том, что он как необузданный «новатор» хочет сбить с пути царя и всю Россию, и уже одни только близкие отношения ученика с учителем и частые визиты к нему вызывают кривотолки относительно влияния иностранца на реформы – а потому те пройдут легче и успешнее, если Лагарп уедет и издалека будет продолжать давать Александру свои советы.

Однако отъезд Лагарпа оказался явно преждевременным с точки зрения развития реформ. Особенно хорошо это видно на примере реформы народного образования – ключевой в представлениях Лагарпа, от результатов которой зависело продвижение всех остальных. Именно поэтому еще в середине декабря 1801 года швейцарец составил для Александра I проект устройства «Департамента народного просвещения». Швейцарец опирался на только что проведенную с его собственным участием школьную реформу в Гельветической республике и настаивал, во-первых, на том, что весь контроль за училищами разных уровней должен быть централизованным и осуществляться государством, а во-вторых, что основное внимание нужно уделить созданию сельских школ: «Пусть в больших городах работают университеты, гимназии, коллегии, нет ничего лучше; но пусть и в деревнях школы откроются, где учили бы детей по крайней мере чтению, письму и счету»[215]. Помимо воспитания грамотности у основной массы населения это решало, по его мысли, еще и задачу сплочения воедино всего разнородного населения империи (со схожей задачей столкнулась и Швейцария).

Император вынес проект Лагарпа на обсуждение Негласного комитета 23 декабря 1801 года, а еще одна его записка по данному вопросу рассматривалась там 11 апреля, поскольку Лагарп торопил с открытием этого министерства, желая, чтобы оно послужило «маяком» для остальных. Но уже тогда был намечен отход от концепции, предложенной швейцарцем. Новосильцев раскритиковал его идею массового открытия начальных школ для народа, ссылаясь на то, что в России слишком большая территория, мало учителей и много сел, чтобы в каждом из них открывать школу. Дело начального образования в селах Новосильцев целиком возлагал на духовенство, полагая, что образовательный уровень самих священников со временем естественным образом будет расти. Александр I, который, очевидно, находился под впечатлением слов Лагарпа о неотлагательном развитии просвещения в народе, спросил тогда, не слишком ли долго этого придется ждать, и Новосильцев заметил, что зато это наверняка и надежнее, чем скорые, но сомнительные меры[216].

Одновременно с этими дискуссиями в сферу образовательной реформы были введены и высшие учебные и научные учреждения Российской империи. 18 марта 1802 года Александр I одобрил создание Комитета для рассмотрения уставов ученых заведений, куда поступили проекты преобразования Московского университета и Петербургской Академии наук. Письмоводителем комитета был назначен В. Н. Каразин – еще одно свидетельство внимания императора к проблеме, заняться которой он попросил своего нового друга, которому тогда полностью доверял. Каразин и члены Комитета (среди них был бывший учитель Александра I, преподававший ему русский язык и литературу, Михаил Никитич Муравьев) прекрасно справились со своей работой. Его итоговый доклад, написанный Каразиным и датированный 8 августа 1802 года, сообщал не только о разработке новых уставов, но и во многом сходно с Лагарпом предлагал: «Надлежало бы установить в каждом казенном селении начальные школы, в которых крестьянин мог бы приобретать малое число знаний, для него необходимых, побудить всеми средствами помещиков сделать то же самое в своих деревнях, ввести в уездные города начала познаний, нужных для художника, мастерового и мелочного торговца, учредить, чтоб во всяком губернском городе преподавали бы все, что только прилично знать дворянину, купцу и достаточнейшему мещанину»[217]. Подобно Лагарпу, Каразин выдвинул идею о создании центрального образовательного органа для унификации школьных программ, методов преподавания и т. д.

Так была осуществлена подготовка к открытию Министерства народного просвещения – одного из восьми министерств, появившихся согласно Манифесту от 8 сентября 1802 года. К этому моменту Лагарпа уже не было в России. На пост министра народного просвещения Александр I решил поставить графа П. В. Завадовского, освобожденного от руководства Комиссией составления законов. Указом от того же 8 сентября при министре был учрежден специальный коллегиальный орган – Комиссия об училищах, среди членов которой были Муравьев, занявший должность товарища министра (то есть его заместителя), и Чарторыйский, а правителем дел этого органа вновь назначен Каразин, которого Александр I наградил орденом за работу в предыдущем комитете. Таким образом, как и в других создаваемых министерствах, здесь был выдержан баланс между фигурами эпохи Екатерины II (граф Завадовский в 1780-х годах возглавлял екатерининскую Комиссию об учреждении народных училищ, а несколько ее членов перешли из «старой» комиссии в «новую») и новыми деятелями – доверенными лицами царя.

Это было сознательное, компромиссное решение Александра I, о котором он извещал Лагарпа. Тот, уже вернувшись в Париж, недоумевал, почему во главе столь важного министерства поставлен Завадовский, о личных и служебных качествах которого швейцарец был крайне низкого мнения и ранее писал царю, что «через его посредство или с его помощью что-либо полезное сотворить невозможно». Император отвечал:

По поводу назначения Завадовского министром народного просвещения не так сильно бы Вы сожалели, когда бы знали состав его министерства. Сам он вовсе без влияния. Всем заправляет совет, состоящий из Муравьева, Клингера, Чарторыйского, Новосильцева и проч.; ни одной бумаги нет, которая бы через их руки не прошла, ни одного человека, который бы помимо их воли место получил. С двумя последними в особенности вижусь я так часто, что ни малейшей возможности не остается у министра помешать нам добро творить. Впрочем, он нашими стараниями такой сговорчивый сделался, послушен, как баран; повторяю, никакого влияния не имеет и министром назначен только для того, чтобы не кричали по поводу его отставки[218].

Между тем, дела в Министерстве народного просвещения обстояли не совсем так, как Александр I описывал Лагарпу. Завадовский, опираясь на личную канцелярию министра, смог быстро завладеть важными рычагами принятия решений. А на заседаниях Комиссии об училищах был утвержден важный принцип – открытие низших училищ в Российской империи и подготовка для них учителей поручается высшим училищам, то есть университетам, число которых должно быть увеличено до шести, и каждый тем самым управляет училищами на определенной, большой по площади территории – учебном округе. После ряда дискуссий округа были утверждены в следующем составе: Московский, Петербургский, Казанский (включавший не только Поволжье, но и весь восток Российской империи вплоть до Тихого океана), Харьковский (Левобережная Украина), Виленский (Правобережная Украина и Литва, то есть земли Речи Посполитой, присоединенные к Российской империи в 1793 и 1795 годах) и Дерптский (Остзейские губернии). Сам принцип деления страны на учебные округа и надзора университетов за низшими училищами был почерпнут из образовательных реформ в Речи Посполитой 1770-х годов, ярым сторонником которых выказал себя князь Адам Чарторыйский (хотя и Каразин склонен был поддерживать этот опыт). Однако данный принцип привел к созданию «национально ориентированных» округов, в частности Виленского с преобладанием польского элемента (за что, собственно, и ратовал Чарторыйский), и это шло абсолютно вразрез с мнением Лагарпа, что народное образование должно вносить вклад в унификацию страны.

Но самое главное: применение этого принципа на практике означало превращение реформы образования преимущественно в университетскую. Члены Комиссии об училищах сами брали на себя труды по открытию или преобразованию университетов в соответствии с новыми задачами, это объявлялось главным в их деятельности на местах. Таким образом, новая система народного образования начинала строиться «сверху вниз» – опять-таки вопреки всему тому, что писал Александру Лагарп.

Многие члены Комиссии об училищах близко к сердцу восприняли возможность повлиять на создание «собственного» университета. Так, Каразин смог добиться открытия Харьковского университета в Слободской Украине, откуда сам был родом; Муравьев занялся реформами Московского университета, где некогда учился, а Чарторыйский – естественно, Виленского университета. На общее же оформление устройства университетов в Российской империи наибольшее влияние оказал еще один личный друг Александра I – Георг Фридрих Паррот.

Воспитанный в среде немецких университетов, которые со Средних веков пользовались широкой корпоративной автономией, и ставший профессором в Дерпте, опять-таки городе Российской империи с немецкими традициями, Паррот предложил Александру I подписать Акт постановления Дерптского университета, где были бы перечислены все права и привилегии профессоров и студентов. Университет в таком случае не зависел от городских властей, не подвергался давлению со стороны местного дворянства и бюргерства, а целиком жил и управлялся по собственным внутренним законам, и это обеспечивало ему постоянный приток учащихся.

С таким проектом Паррот приехал в Петербург в октябре 1802 года, именно этому было посвящено основное содержание его первого разговора с императором в его кабинете в Зимнем дворце. Профессор вспоминал:

Я вынул из папки мой проект Акта постановления и хотел пройтись по его основным позициям вместе с императором. «Нет, нет, – сказал он, – я согласен с Вами почти по всем пунктам. Лишь по пункту о юрисдикции полагаю, что не могу с Вами согласиться». «Это мне досадно, – ответил я, – между тем, он мне нужен». Он улыбнулся и произнес: «Что ж, я знаю, что у Вас есть свои основания; у меня же есть свои. Скажите мне Ваши, я Вам скажу мои. Тот, кто будет не прав, уступит».

После объяснений Паррота, почему любой университет, и в особенности, Дерптский, нуждается в особой юрисдикции (то есть праве собственного, автономного суда в делах, касающихся его членов), Александр заметил: «Всеми моими силами я работаю над тем, чтобы установить равенство в правах среди моей нации, уничтожить различные разряды, поскольку это ни к чему хорошему не служит. Ради этого я употребляю всю меру власти, которую провидение мне доверило. А Вы, вы хотите этому помешать! Образовав новую касту, не буду ли я вынужден впоследствии с нею сражаться?»[219]

Паррот записал в воспоминаниях, что был поражен, слыша такие слова от «величайшего деспота Европы». Однако профессору удалось убедить Александра I, что Дерптский университет станет «помощником в его трудах», если будет «избавлен от неудобств», и в ответ император пообещал сделать все, что от него зависит, чтобы «удовлетворить» профессоров, хотя «общее предубеждение этому совершенно противоположно».

Дальнейший процесс рассмотрения Акта затянулся на несколько недель, в ходе которых в согласовании различных деталей приняли участие Новосильцев, Чарторыйский, Строганов, Муравьев, а Александру I не менее семи раз лично пришлось участвовать в редактировании текста документа, в чем можно усмотреть немалое упорство императора в желании довести дело до конца и оформить университет в соответствии с идеями своего друга[220]. Справедливо полагая, что все пункты, на которые Паррот получил согласие монарха, войдут затем и в общее устройство российских университетов, профессор не без гордости писал, что «старался не только для Дерпта», хотя это лишь умножало трудности. В самый последний момент новые замечания последовали от министра графа Завадовского (который, в частности, также настаивал на отмене университетской юрисдикции). Тогда профессор попросил Новосильцева передать Александру I записку, где жаловался: «Всякий день, и едва ли не всякий час новые приносит возражения графа Завадовского против Акта постановления, Вашим Величеством уже одобренного». В результате император вновь поддержал Паррота, ответив через Новосильцева, что «его расположение к министру не простирается до такой степени, чтобы поступить вопреки тому, о чем мы уже договорились». Позиция Паррота в университетском вопросе для Александра I действительно была весомее, нежели мнение министра народного просвещения, – это категорически нарушало служебную иерархию внутри ведомства, но такова была особенность «кухни реформ», устроенной вокруг себя молодым императором (хотя тот и пытался, как всегда, искать компромисс).

Александр подписал Акт для Дерптского университета 12 декабря 1802 года, в свой день рождения, уступая и здесь просьбе Паррота. Акт содержал положения, закреплявшие «университетскую автономию» в ее традиционном, средневековом виде: право университетской корпорации избирать ректора, деканов и профессоров на вакантные кафедры, право на собственный суд, цензуру, самостоятельное распоряжение финансами и т. д. Все они вошли потом в «Предварительные правила народного просвещения», утвержденные 24 января 1803 года в качестве основы для новой российской образовательной системы.

Летом 1803 года Паррот вновь приехал в Петербург, добиваясь на этот раз подписания Устава Дерптского университета – развернутого документа, определявшего его внутреннюю организацию. Но произошли новые столкновения с Завадовским, который, по мнению профессора, намеренно затягивал дело, внося бесконечные поправки в уже одобренные на заседаниях министерства параграфы и ожидая, когда Паррот уедет из Петербурга к началу нового семестра, что позволило бы министру действовать бесконтрольно. Среди изменений были и весьма существенные: так, в параграф, где говорилось, что «университет принимает в студенты людей всякого состояния», Завадовский дописал: «всякого свободного состояния». Эта поправка вызвала неприятие не только у Паррота, ратовавшего за доступ всех сословий к образованию, но и у многих членов министерства, которые сочли, что предложенное ограничение «может в чужих краях подать повод к неприятным заключениям и толкам». Александр I опять поддержал Паррота, и Устав был утвержден 12 сентября.

В это же самое время в министерстве происходила подготовка и проекта Устава, общего для всех университетов внутренних губерний Российской империи, то есть Московского, Харьковского и Казанского. В отличие от Дерптского, в него чисто бюрократическим путем было внесено большое количество пунктов, заимствованных из самых различных проектов – от материалов екатерининской комиссии, подготовленных в 1780-е годы, до документов, составленных академиками и членами александровской Комиссии об училищах (с января 1803 года переименованной в Главное Правление училищ)[221].

В итоге общий Устав российских университетов, утвержденный 5 ноября 1804 года, оказался разнородным документом. Его содержание черпалось сразу из трех различных, противоречащих друг другу источников: 1) корпоративных традиций «университетской автономии» в средневековых университетах; 2) начал утилитаризма (они были близки, например, В. Н. Каразину), согласно которым главная задача университетов состояла в подготовке к «вступлению в различные звания государственной службы», ради чего министерство осуществляло бюрократический контроль над учебной деятельностью; и, наконец, 3) идей соединения университетского образования с научными исследованиями, то есть превращения университетов в центры развития отечественной науки (к чему стремился М. Н. Муравьев).

Внутренние противоречия Устава 1804 года вскрылись довольно быстро. Они многократно приводили к конфликтам между профессорами (значительная часть которых была приглашена как раз из немецких университетов с их корпоративным строем) и деятелями министерства. Достигнутые компромиссы подчас не устраивали активных творцов самой реформы – так, Каразин в письме, написанном в 1810 году, резко упрекал ее за то, что «устроили шесть университетов, […] и все на манер университетов германских XV века». Но главное, что большинство профессоров видели свою основную задачу в преподавании высших наук (а лучшие из них также – в научных исследованиях), но у них не хватало достаточно средств и сил для забот о развитии начального и среднего образования в учебном округе.

В 1811 году Николай Михайлович Карамзин очень резко высказался о ближайших результатах реформы народного просвещения: «Строить, покупать дома для университетов, заводить библиотеки, кабинеты, ученые общества, призывать знаменитых иноземных астрономов, филологов – есть пускать пыль в глаза». Отмечая, что на содержание российских университетов уже истратили не один миллион рублей, Карамзин не видел главного результата – возникновения образованного слоя граждан, который, по его мнению, может создать только «призренная бедность», то есть выходцы из простого народа в школах на содержании у государства[222]. Таким образом, задача просвещения для народа, столь четко поставленная Лагарпом перед Александром I еще в 1801 году, так и не была решена.

В период, когда реализация образовательной реформы была в самом разгаре, неожиданно появился указ Александра I, который часто считается самой значимой мерой, принятой им по крестьянскому вопросу в первые годы царствования. 20 февраля 1803 года император разрешил помещикам заключать денежные сделки с крепостными, переводя целые общины в «свободные хлебопашцы», которые получали свои наделы в собственность. Инициатором указа выступил граф Сергей Петрович Румянцев, но Александр I смог воспользоваться его частной инициативой, чтобы превратить ее в общий закон, где впервые публично объявлял свою приверженность идее отмены крепостного права путем освобождения крестьян с землей за выкуп[223].

Однако нельзя не заметить, что этот указ выбивался из общей последовательности реформ, не обсуждался в Негласном комитете, который вообще очень редко собирался в 1803 году, и возник практически случайно. Граф Сергей Румянцев, родной брат министра коммерции графа Николая Румянцева (оба были сыновьями знаменитого екатерининского полководца Петра Александровича Румянцева) был введен Александром I в Государственный совет 21 апреля 1802 года, но уже спустя полгода ушел со службы. Его репутация в русском обществе была двойственной: так, широкую известность имела его страсть к игре в карты (о чем пишет, например, князь Петр Андреевич Вяземский), и в возмещение карточных долгов он был вынужден выставлять на торги свои имения с тысячами крепостных. Сутью же его инициативы становилась возможность продавать землю самим крестьянам, причем на условиях, которые определяют именно помещики при общем регулирующем контроле со стороны государства.

С. П. Румянцев обосновал свой проект в специальной записке, которая была им подана в конце 1802 года через Новосильцева Александру I, а тот передал ее на рассмотрение в Государственный совет, который ее в целом одобрил, несмотря на возражения отдельных сановников, традиционно опасавшихся прикасаться к освобождению крестьян в любой форме, боясь «превратных толков» и бунта. Такое благодушие Государственного совета, несомненно, было связано с тем, что меры, предложенные в записке Румянцева, отвечали интересам дворянства, поскольку «многие помещики находят выгоды чрезвычайные увольнять лично крестьян из платы [имеется в виду подушный оклад. – А. А.], следственно уволили бы их охотно и целыми селениями, когда бы в том находили против продажи преимущество»[224].

Попытка Румянцева представить себя филантропом, по мнению многих современников, была лишь способом выслужиться перед императором после многочисленных отставок – как едко заметил Ф. В. Ростопчин, «в четвертый раз в службу или двухаршинной ленты голубой». Отмечалось также, что сам граф Сергей Румянцев отпустил в вольные хлебопашцы лишь пару сотен крестьян. Отсюда возникла и весьма неожиданная реакция Лагарпа на принятие указа: вместо горячего одобрения, казалось бы, дарованию крестьянской свободы Лагарп встревожился, «ибо с трудом поверить мог, что тот, кто пример подал, чистые имел намерения». Дошедшие до швейцарца сведения подтверждали вышеприведенные слова Ростопчина о Румянцеве: «Зная сего человека, можно ли не встревожиться? Меж тем позднее уверили меня, что дал он вольную всего пяти семействам, что единственной его целью было добиться у Вас орденской ленты, но Вы его разгадали вовремя». Лагарп предупреждал Александра I в письме, что эта мера принята была поспешно и возбудила в обществе много толков, компрометирующих императора, и даже слухи о «предвестии революции»; между тем, этот закон только тогда приведет к успеху, способствуя процессу отмены крепостного права, когда «все к этой мере подготовлено и отпуск на волю казался бы не чем иным, как упрощением способа управления»[225].

Дальнейшее показало правоту скептических оценок действенности указа: в российских социально-экономических условиях первой четверти XIX века перевод крестьян в вольные хлебопашцы так и не получил широкого распространения. Если первые землевладельцы, воспользовавшиеся новым законом, действительно вывели из крепостной зависимости значительное количество людей (воронежский помещик Андрей Александрович Петрово-Соловово отпустил на волю 5 тыс. человек со всей землей, с рассрочкой выкупной платы в 1,5 млн рублей на 19 лет; князь Александр Борисович Куракин освободил 3 тыс. крестьян за 1 млн 100 тыс. рублей с рассрочкой на 25 лет), то в последующем правительству не удалось создать выгодные для помещиков условия освобождения. Общее количество освобожденных на основании указа оказалось ничтожным в общероссийском масштабе – 47 153 души мужского пола[226], и следовательно, человеколюбивые намерения Александра I остались лишь на бумаге.

В марте 1803 года произошло событие, которое лишний раз продемонстрировало противоречивость развития реформ – в данном случае в отношении уже многократно обсуждавшихся «конституционных прав» Сената. Тот впервые решил воспользоваться своим правом представления, возразив на уже утвержденный Александром I и получивший силу закона доклад военного министра генерала Сергея Кузьмича Вязьмитинова от 5 декабря 1802 года. Согласно этому докладу, молодым дворянам, состоящим в унтер-офицерах, но еще не достигшим офицерских чинов, разрешалось подавать в отставку не ранее, чем по истечении 12-летнего срока военной службы (правда, существовали оговорки, разрешавшие увольняться ранее этого срока по болезни или переходить на статскую службу без повышения). Данная мера была вызвана явной нехваткой в армии нижних чинов из дворянства, поскольку значительное количество дворянских отпрысков, вступавших в армию, или вскорости получали офицерское звание по семейным протекциям, или подавали в отставку. Тенденцию «заставлять» дворянство проходить действительную службу, вразрез со сложившимися у дворян «вольными» привычками екатерининского времени, Александр I вполне унаследовал у своего отца.

Сенат же выступил с заявлением, что эта мера противоречит Жалованной грамоте дворянству, полностью освобождавшей дворян от обязательной службы. Генерал-прокурор попытался не допустить сенатского представления, зато дворянство обеих столиц горячо поддержало сенаторов[227]. У «сенатской оппозиции» даже появились свои вожди, имена которых передавались из уст в уста с надеждой, что они не дадут больше министрам «обманывать Государя».

Однако в итоге эта демонстрация привела ровно к противоположному результату: 21 марта 1803 года Александр I издал именной указ Сенату, где не только разъяснялось, что никакие права дворянства не были нарушены прежним постановлением, но и одновременно заявлялось, что сенатское право представления относится только «к существовавшим уже законам», но не касается «вновь изданных и подтвержденных» императором законов. Александр хотел даже включить в текст указа выговор Сенату за его вмешательство в дела Военного ведомства, но члены Негласного комитета удержали императора. Прямым следствием мартовского указа стало то, что Сенат впредь больше никогда не делал замечаний на министерские доклады на Высочайшее имя, тем самым право контроля за министрами, которое торжественно ему было даровано 8 сентября 1802 года, на деле оказалось иллюзорным. В связи с этим фактически теряло смысл и рассмотрение министерских отчетов (оно и так происходило в Сенате с большим опозданием), ибо опротестовать их было невозможно, если все текущие действия министров были уже одобрены императором и на них нельзя было делать сенатские представления.

Характерно, что Лагарпа, который, находясь в Париже, очень быстро узнал об этой истории, чрезвычайно обеспокоило существование «сенатской оппозиции». Он всячески (как делал и в период своего пребывания в Петербурге) указывал ученику на необходимость сохранения твердой самодержавной власти для того, чтобы «творить добро», а также на слабость его министров, которые не способны верно обосновывать и отстаивать подготавливаемые ими самими решения. Александр I ответил Лагарпу 7 июля 1803 года, но, достаточно подробно касаясь каких-то мелких вопросов из их переписки, полностью уклонился от обсуждения с учителем «сенатского инцидента», сославшись на то, что Лагарпу его представили в неверном свете. Такое умолчание со стороны Александра I кажется весьма красноречивым.

К моменту написания этого письма истекло уже больше двух лет царствования Александра I и два года подготовки реформ в Негласном комитете, который, впрочем, на втором году своего существования собирался очень редко. После создания министерств основное рабочее время Александра I было посвящено его персональной работе с министрами один на один или в Комитете министров – новом органе, в котором председательствовал император, а решались дела, требовавшие согласования различных министерств. Именно сюда с 1803 года переносится обсуждение важных политических вопросов из Государственного совета (который утрачивает свое прежнее значение), но в отличие от последнего Комитет министров созывался нерегулярно и являлся вспомогательным органом для императора в разрешении возможных пересечений между ведомствами, при том что Александр I предпочитал большинство вопросов решать тет-а-тет с конкретным министром. Все это означало централизацию и бюрократизацию управления Российской империей, которую можно счесть одним из основных фактических результатов реформ начала царствования. Но одновременно это не спасало Александра I от «министерского деспотизма» (против которого его прежде не раз предостерегал Лагарп), ибо механизмы контроля за деятельностью министров, по идее врученные Сенату, были ослаблены самим же императором. «Молодые друзья» чувствовали, что такая система не способна к согласованному продвижению вперед в деле реформ: «Нет никакого единства. Министры ненавидят друг друга и плетут интриги, а то согласие, которое так необходимо для управления, не существовало ни на мгновение»[228].

Но, как мы видели, в окружении Александра I при начале реформ не было единства не только между министрами – царь был вынужден постоянно лавировать и искать компромиссы с «екатерининскими стариками», при том что его личные взгляды на свободу и конституционный порядок зачастую расходились со взглядами его друзей из Негласного комитета, а те ревновали царя к Лагарпу, пренебрегая его политическим опытом. Зачастую положение личного друга Александра могло кардинально воздействовать на результат реформы, как показало влияние Паррота на устройство российских университетов, но это не снимало дальнейших противоречий при реализации реформы министрами и т. д. Именно обилие внутренних противоречий, заложенных в так называемые «либеральные реформы» Александра I, обусловило то, что их развитие почти сразу затормозилось, а результаты не приводили к какому-либо явному прогрессу в ближайшей перспективе. Император, несомненно, чувствовал это и постепенно переключался с вопросов внутренней политики на то, что, как ему казалось, дается ему легче и быстрее приведет к заметным достижениям, – на международные дела.