Среди насыщенных событиями дней в первые недели царствования Александра I выделяется 9 мая 1801 года. В тот день император получил подготовленную Д. П. Трощинским (с участием М. М. Сперанского) записку «О причинах унижения Сената», которая явилась краеугольным камнем в дальнейшем вопросе о преобразовании Сената и одновременно всего центрального управления в Российской империи. В тот же день Александр встретился с графом П. А. Строгановым и в ходе долгой беседы они обсудили фундаментальные принципы будущих реформ и процесс их разработки, для чего царь согласился на устройство собрания «молодых друзей», регулярно действующего, но тайного для официальных государственных чиновников, которое в историю войдет под именем Негласного комитета. И, наконец, вечером того же дня Александр написал искреннее и очень выстраданное письмо своему наставнику Ф.-С. Лагарпу.

Тот обратился к нему в середине апреля из Парижа, где жил, закончив свою политическую карьеру в Гельветической республике – новом швейцарском государстве, в котором в 1798–1799 годах Лагарп занимал ведущие государственные должности (входил в его Директорию). Теперь учитель приветствовал восшествие ученика на престол, а Александр отвечал ему: «С тех пор как встал я во главе несчастного моего отечества, впервые испытал удовольствие неподдельное в ту минуту, когда получил Ваше письмо, дорогой мой и истинный друг». Далее молодой император изливал свои чувства привязанности к учителю и надежды, что тот поможет Александру облегчить тяжесть первых дней царствования.

Давайте советы; будут они для меня поистине драгоценны на посту моем, который занял я лишь ради того, чтобы быть полезным моей стране и от новых бедствий ее оградить. Отчего не можете Вы перенестись сюда и опытностью своею меня направлять и оберегать от ловушек, в которые могу я попасться по молодости лет и, возможно, потому еще, что не знаком с коварством душ развращенных. Мы часто по себе судим и, сами добра желая, ласкаем себя надеждой, что все прочие того же хотят, а затем опыт доказывает обратное; тогда открываются у нас глаза, но, пожалуй, слишком поздно, когда зло уже свершилось[178].

Откуда же возник такой пессимизм Александра посреди, казалось бы, всеобщего ликования, которым он был окружен в эти дни? Да, в письме к Лагарпу четко звучат прежние ноты его убеждений – он не желает для себя высшей власти, а сейчас находится на троне, только чтобы принести стране облечение после павловского царствования и уберечь «от новых бедствий». Но к этому примешивается и дополнительный оттенок: Александр чувствует вокруг «ловушки», исходящие от «развращенных душ».

Под последними Александр, безусловно, имел в виду убийц Павла I, которые не просто окружали молодого императора, но и готовились теперь извлекать выгоды из удавшегося переворота. Заговорщики делились на две клики: вождем первой из них был граф П.А. фон дер Пален, опиравшийся на военную верхушку, то есть командиров размещенных в Петербурге полков; а второй – последний фаворит Екатерины II, светлейший князь П. А. Зубов вместе со своими клевретами, желавшими возвращения времен «августейшей бабки». Палену по сути принадлежала высшая военная власть в столице, и на вахт-парадах, которые Александр I продолжал проводить, следуя павловской традиции, он ежедневно находился рядом с Государем. Зубов же вновь переселился в принадлежавшие ему прежде покои Зимнего дворца – в знак особого «монаршего благоволения», и уже 13 марта, на первом же своем вахт-параде, Александр «взял князя Зубова под руку и дружески прохаживался с ним взад и вперед». Тем самым, по мнению заинтересованных внешних наблюдателей из иностранных посольств, зримым результатом переворота явилось возвращение Зубова в полной силе, «во главе всех дел», как это было в последние годы правления Екатерины II[179].

При этом обе клики сошлись на необходимости проведения реформ, которые в той или иной степени затрагивали бы основы политического строя России и решали вопрос об ограничении самодержавия. Интересно отметить, что стремление к реформам в стране в этот момент вовсе не предполагало у их сторонников наличия либеральных взглядов. Просто-напросто за короткое царствование Павла I от его видимого всем и каждому непредсказуемого и мелочного «деспотизма» пострадать успели все, поэтому вопрос о недопущении того же самого в будущем благодаря системе каких-либо сдержек получал самое широкое признание, независимо от политических взглядов. Как уже говорилось, идея «конституции» в том или ином виде постоянно обсуждалась накануне 11 марта, и ее поддерживали и Зубов, и Пален, а одним из способов «обуздать» абсолютную власть самодержца уже тогда рассматривалось расширение полномочий Сената как «высшего правительства».

Ситуацию можно сопоставить с той, что возникла в Российской империи за более чем 70 лет до этого, в феврале 1730 года. Тогда, спустя всего 5 лет после смерти Петра I и после двух скоротечных царствований (Екатерины I и Петра II), где фигура монарха носила номинальный характер, а его абсолютной властью пытались в своих корыстных интересах пользоваться временщики (сначала светлейший князь А. Д. Меньшиков, затем князья Долгоруковы), государственная верхушка пришла к мысли о создании олигархического правления, то есть передаче ключевых государственных полномочий из рук монарха Верховному тайному совету из 8 человек, что не допускало бы господства какой-то одной партии над остальными. Но одновременно многие из тогдашнего дворянства поддержали идею организации более широкого «высшего правительства», куда входили бы дворянские представители по выбору, из разных видных фамилий (не более 1–2 человек от каждой). И те и другие проекты сходились на мысли, что власть монарха в России должна быть ограничена «непременными законами» – такими, которые бы стояли выше самого монарха и за нарушение которых он мог лишиться своей власти; служить же эти законы должны в первую очередь интересам высшего сословия. Таким образом, данные конституционные проекты были лишь шагом в сторону сословно-представительной монархии, но отнюдь не республики в духе Французской революции.

В 1730 году вопрос разрешился (согласно известному афоризму В. О. Ключевского) «механическим гвардейским ударом», и самодержавная власть в России, колебавшаяся в течение трех недель, была полностью восстановлена. Но если Зубов и даже Пален могли с сочувствием относиться к «затейке верховников», то понятно, насколько сильно идеи установить в России олигархическое правление дворянской аристократии расходились с теми республиканскими принципами равенства прав граждан, которые благодаря Лагарпу впитал Александр и которыми не раз делился с друзьями. И тем не менее молодой император должен был подыгрывать своим идейным противникам. В ситуации, когда взоры всех были обращены на него с надеждой, он не мог и не хотел уронить эти надежды ни в ком (и в этом вновь и вновь проявлялось его всегдашнее умение нравиться всем и приспосабливаться к их пожеланиям). С точки же зрения осуществления собственной власти это, конечно, создавало ощущение постоянных ловушек и выдавало слабость его положения на престоле.

Но ведь Александр в эти месяцы и не собирался быть сильным – сколько раз прежде он мечтал о возможности разделить свою власть самодержца с каким-либо органом, с перспективой полностью от нее отказаться! Противоречивость же складывающейся ситуации проявлялась в том, что подобный отказ или ограничение его императорских полномочий теперь сулили вступление страны на путь, который далеко увел бы ее от целей, к которым сам Александр стремился. И этот основной парадокс начала своего царствования ему еще предстояло осмыслить.

Пока же слабость молодого императора была видна невооруженным глазом. 25 марта он разрешил собрать в Зимнем дворце совет из 12 высших сановников, на первое заседание которого был вынесен уже перечислявшийся ранее набор царских манифестов: члены совета их обсудили, одобрили, и тогда Александр I подписал их и обнародовал 2 апреля. Была ли организация такого совета его собственной идеей, или подсказана кем-то из бывших заговорщиков, трудно сказать, но сам состав совета показателен: помимо высших гражданских чиновников, представлявших области внутренних дел, финансов, юстиции, военного и морского дела, туда вошли все те же участники заговора – граф фон дер Пален, а также братья Платон и Валериан Зубовы (причем эти двое вообще в тот момент не занимали государственных должностей). Иностранные дипломаты однозначно восприняли образование такого органа как усиление партии Зубовых, желающих учредить опеку над решениями Александра I, и первый шаг к будущей «конституции» в ее олигархическом виде. И действительно, 30 марта 1801 года был оглашен императорский указ, в котором упомянутый Совет (который позже в обиходе также именовался Государственным советом) учреждался как «непременный», тем самым противопоставляясь созданному Екатериной II Совету при Высочайшем дворе, который при Павле I еще существовал, но созывался лишь изредка и фактически бездействовал. Новый совет становился законосовещательным органом с широкими полномочиями, которые были отдельно прописаны в «Наказе», утвержденном Александром I 5 апреля 1801 года: он рассматривал «все, что принадлежит до государственных постановлений, временных или коренных и непреложных», и эти дела выходили, тем самым, из-под исключительной компетенции императора, а требовали коллективного обсуждения (результаты которого император мог или утвердить, или нет).

Правда, Александру удалось включить в Совет и людей, на которых в дальнейшем он сам хотел опираться, – уже знакомого нам Трощинского (представлявшего там должность главного директора почт) и генерал-прокурора Александра Андреевича Беклешова. Оба они представляли собой достаточно энергичных и честных деятелей, не зависящих напрямую от Зубова или Палена, и если Трощинский отлично себя проявил как либеральный реформатор при исправлении павловского наследства в первые недели царствования, то к ведению Беклешова относились многие дела в области гражданского управления, которые он справедливо и законным путем разрешал через составление докладов генерал-прокурора, передаваемых на утверждение императору. Но, как вскоре убедился Александр I, оба этих чиновника не были в состоянии работать вместе; один всегда старался опровергнуть мнение другого, император же «по неопытности в делах находился в большом затруднении и не знал, кому из них отдать справедливость». В общем, когда 23 апреля граф П. А. Строганов на правах друга попросил Александра объяснить, каким образом у него работает административный механизм по управлению империей, то вынес для себя впечатление значительной неопределенности и отсутствия системы в этом важнейшем вопросе. Несколько позже в беседе со Строгановым сходное мнение высказал граф В. П. Кочубей, который «был поражен, какой беспорядок царит во всех делах императора. У него нет никакого плана, он, так сказать, стучится во все двери, не уверенный вовсе в том, что делает»[180].

17 и 28 апреля в Совет были введены два новых члена: граф Петр Васильевич Завадовский, бывший фаворит Екатерины II, в 1780-х годах возглавлявший Комиссию об учреждении народных училищ, и граф Александр Романович Воронцов, в прошлом президент Коммерц-коллегии. Многие наблюдатели полагали, что назначение этих опытных екатерининских сановников уменьшало в Совете влияние клана Зубовых. Оба возвращались на службу из своих имений, где проживали в период опалы при Павле I, следуя приглашению от молодого императора. В то же время Александр I не ценил высоко, да и не мог ценить личных качеств каждого из них – слишком явно они для него ассоциировались с той эпохой правления Екатерины II, которую император воспринимал исключительно критически. Особое раздражение у Александра I вызывал граф А. Р. Воронцов с его аристократическим французским выговором и манерами, приобретенными в парижских салонах времен Людовика XV; Александр признавался Строганову, что видит в Воронцове олицетворение «старых предрассудков».

С этими назначениями Совет окончательно приобрел вид собрания деятелей позапрошлого царствования, возраст которых достигал 60 лет (так называемых «екатерининских стариков»). И тем не менее именно в их руки Александр I, как кажется внешне, отдает ближайшую судьбу преобразований в России. Он обсуждает различные проекты с Зубовым, а дальше, благодаря последнему, все вокруг начинают говорить о скорой «конституции». Так, только прибывшего в Петербург Завадовского Зубов встречает разговором о необходимости предложить Александру I реформы (тот же предпочел сохранить лояльность молодому императору и тут же передал ему этот разговор, напирая на то, что такие предложения должны исходить только от самого Александра). Царь же, оставаясь в ореоле всеобщей любви, проявляет большую уступчивость, то есть ровно то, чего от него ждут эти сановники. Возвращенный в конце марта на свою должность в Коллегию иностранных дел граф Никита Петрович Панин передал свои ощущения: «Я работаю ежедневно с Государем у него в кабинете, то ранним утром, то вечером, и часто по несколько раз в день. Если говорить о добродетелях нашего нового повелителя и о чувствах, которые он внушает всем, кто к нему приближается, то я бы никогда не кончил. Это сердце и душа Екатерины II, и все часы дня он исполняет обещание, данное в манифесте».

Бывший придворный Иван Матвеевич Муравьев-Апостол собрал в письме к приятелю в апреле 1801 года различные анекдоты в том же роде – о скромности и покладистости Александра, о его верности екатерининским традициям (как полной противоположности стилю Павла I). Вот молодой император велит при встрече с ним в городе не приветствовать его особым образом, а когда один офицер из любопытства приближается к Государю, сам идет к нему навстречу со словами: «Я же просил вас не выходить из экипажа»; вот Александр заявляет чиновнику, решившему опровергнуть его мнение: «Ах, мой друг, пожалуйста, говори мне чаще не так; а то ведь нас балуют»; вот, наконец, Александр убирает формулу «Указ нашему Сенату» с восклицанием: «Как! Сенат есть священное хранилище законов; он учрежден, чтобы нас просвещать. Сенат не наш: он Сенат империи»[181].

И в полном соответствии с этой репликой «екатерининские старики» ставят перед Александром вопрос о новом положении Сената в империи. Сенатор Гавриил Романович Державин, известный не только замечательными стихотворными одами, но и государственной службой в конце царствования Екатерины II, когда приобрел тесные связи с партией Зубовых, 2 мая 1801 года добился личной аудиенции у Александра I. Он принес жалобу на самовластие в Сенате генерал-прокурора Беклешова (как помним, доверенного лица Александра), который якобы не учитывал мнения всех сенаторов, и просил теперь у императора разъяснить, «на каком основании ему угодно оставить Сенат». По мнению историков, за этим скрывался уже давно запланированный переход в наступление со стороны князя П. А. Зубова, к которому в данной ситуации присоединились Д. П. Трощинский и граф А. Р. Воронцов: уже 9 мая на стол Александра I легла упоминавшаяся выше записка Трощинского «О причинах унижения Сената», а 19 мая (видимо, по запросу императора) на нее положительно среагировал Воронцов в аналогичном сочинении, где речь дополнительно шла о «непременных законах», которые должен охранять Сенат, будучи «властью, посредствующую между Государем и подданными»[182]. В результате вместе с Трощинским был выработан текст указа Александра I, подписанного 5 июня, в котором Сенат именовался «Верховным местом правосудия и исполнения законов» (иначе говоря, высшим органом судебной и исполнительной власти в стране), что прежде неоднократно нарушалось, но теперь Сенату разрешалось самому сформулировать «все то, что составляет существенную должность, права и обязанность его», и Александр обещает утвердить это «на незыблемом основании как государственный закон» и сохранять его далее «навеки неколебимым». 7 июня этот указ был оглашен на заседании Сената, вызвав бурю восторга, а Державин, считавший себя «зачинателем» всего проекта, обратился к царю с благодарственным письмом.

Одновременно 5 июня Александр I подписал и указ о передаче Комиссии составления законов (созданной еще при Павле I) в руки графа П. В. Завадовского, а Сенату предписано оказывать ему всякую помощь в работе. К этому указу приложен рескрипт на имя Завадовского, в котором император торжественно объявлял, что один лишь закон может утвердить в государстве «счастливые времена навеки», прочих же мер правительства недостаточно, а потому комиссии необходимо собрать существующие законы и обработать их по «надлежащим частям законодательства», дополняя при необходимости «примерными узаконениями от других народов» и опираясь на Наказ Екатерины II, а затем вносить эти части, одну за другой, на утверждение императора.

Тем самым в этот день, 5 июня 1801 года, был четко обозначен план, о котором Александр I упоминал и в разговоре со Строгановым, – провести преобразование государственной администрации во главе с Сенатом, упорядочить законодательство, которое должно принять вид детально разработанного Кодекса законов, и уже вслед за этим утвердить конституцию. Административную реформу император передавал в руки самих сенаторов, законодательную – графу П. В. Завадовскому, который опять-таки должен был опираться на Сенат; наконец, граф А. Р. Воронцов вызвался решить проблему «непременных законов», то есть конституционных прав подданных императора, которые бы ограждали их «личную безопасность», путем обращения к английскому примеру: актам Habeas Corpus и «Великой хартии вольностей», которые там составляли фундамент сословно-представительной монархии. Этим планом Александр I делился с князем Зубовым, выступавшим в роли инициатора реформ, а поскольку их важными исполнителями служили Воронцов и Завадовский (а также, несомненно, Трощинский), то по сути центром разработки реформ становился Государственный совет, и они явно носили тот отпечаток «аристократического конституционализма», о котором уже говорилось.

Для Строганова и прочих «молодых друзей» императора эти меры по подготовке к реформам, принятые к исходу трех первых месяцев царствования Александра I, показались совершенно нежелательными. Они настаивали на сосредоточении реформ в руках самого императора и сохранении полной тайны относительно подготовки проектов до самого их утверждения – здесь же всему процессу был придан публичный характер, а к разработке проектов подключены самые разные сановники, включая князя Платона Зубова, чья роль, по мнению «молодых друзей», компрометировала всю реформаторскую деятельность.

Но и сам император понимал, насколько выстроенная им конструкция реформ противоречила его собственным, личным устремлениям. Это прекрасно показала попытка Александра начать решать вопрос об отмене крепостного права в России в соответствии с теми тремя шагами, которые он наметил для себя за пару лет до этого в своей тетради, – а именно, реализовать первый шаг, то есть запретить торговлю крестьянами без земли, что сам Александр весьма справедливо сравнивал с «рабством, существующим к стыду России». 6 мая 1801 года текст соответствующего указа, подготовленный Беклешовым, был передан на рассмотрение Государственного совета, но тот, однако, посоветовал императору «отложить» его публикацию, боясь, что «разительного вида новости», публикуемые сразу по восшествии на престол, могут привести как к волнениям среди крестьян, которые могут вообще «выйти из повиновения», так и к росту недовольства в дворянской среде, которая будет бояться «бунта крепостных» и питать в дальнейшем «недоверчивость» к правительству. Причинами для потенциальных волнений Совет счел те весьма справедливые рассуждения в тексте указа Александра I, которые обличали злоупотребления крепостного права и подчеркивали, что многие его реалии «нигде законами не утверждены». К тому же, по мнению екатерининских вельмож, указ не учитывал необходимость продажи людей без земли «на вывод», то есть для колонизации новых территорий.

Тогда Беклешов по поручению императора составил «кратчайший указ», в котором без всяких благонамеренных обоснований и рассуждений просто вводился запрет на продажу крепостных без земли, за исключением тех случаев перевода на другие земли, разрешения на которые необходимо получать особо у губернской администрации. На заседание Государственного совета 16 мая, где должен был рассматриваться этот «кратчайший указ», впервые лично явился Александр I – до такой степени ему самому казалось тогда важным сделать первый собственный шаг к отмене крепостного права. Появление императора и его личное выступление с отстаиванием необходимости указа вызвало на заседании такие бурные споры, каких, по выражению графа А. Р. Воронцова из письма к брату, «не было в России со времен Петра I». Александр был сражен тучей аргументов, многие из которых были по своей сути абсурдными, хотя подавались с эмоциональным пафосом (как, например, убыль для крестьянских семей из-за того, что богатые крестьяне не смогут выкупать в рекруты вместо своих детей других крепостных – хотя как раз продажа без земли и позволяла разрушать семьи! – или то, что помещикам придется теперь вечно кормить «развращенных слуг» из дворовых, не имея возможности их продать). Но главное, в чем убедился Александр: никто из сановников не разделял его представлений о «чести» дворянства, для которой якобы «постыдно» владение рабами. Наоборот, «екатерининские старики», заседавшие в Государственном совете, верно усмотрели в этом указе ущемление прав дворян, причем гораздо в большем масштабе, чем Павел I допускал по отношению лишь к отдельным из них – и это именно тогда, когда дворянство в целом, как и выражавшие его сословные интересы вельможи, стремилось к расширению своих прав и их закреплению «навеки»[183].

И Александр отступил. Единственным результатом обсуждения данного указа явилось распоряжение императора от 28 мая 1801 года, запрещавшее публиковать в газетах объявления о торговле крепостными без земли, что, как известно, тут же научились обходить, и вместо слов продается крепостная девка или дворовый человек с такими-то качествами газеты печатали: «отпускается в услужение…»

Итак, если принять образное выражение Кочубея относительно того, что в первые месяцы царствования Александр I «стучался везде», то открывали ему совсем не те двери, в которые он желал бы войти и в которые вообще стоило бы заходить. Именно этим объясняется его настроение в письме к Лагарпу. Именно поэтому он чувствовал, что запуск реформ происходит неправильно и что ему необходимо будет перезапустить их на новых началах, причем опираясь на совершенно иных людей. И здесь к нему на помощь наконец приходят друзья.

Мысль собрать вокруг себя вновь дружеский кружок, действовавший в 1796–1798 годах, пришла на ум Александру сразу же, как он стал императором. Уже 17 марта 1801 года он лично написал князю Адаму Чарторыйскому, призывая его обратно в Петербург. Тогда же Строганов передал в Лондон Новосильцеву пожелание как можно скорее увидеть его в российской столице, а в начале апреля из Дрездена к Александру выехал Кочубей (в столицу Саксонии тот переехал со всей семьей из Малороссии еще в середине 1800 года, полагая, что чем дальше он будет находиться от Павла I, тем будет лучше и безопаснее).

Первым из отсутствовавших друзей в Петербург прибыл Кочубей – это произошло 18 апреля. Уже через 4 дня, 22 апреля, Строганов, который хотя и находился все это время в столице, но не сумел пока подробно пообщаться с молодым императором, встретился с Кочубеем для долгой беседы, содержание которой тут же письменно изложил для себя[184]. Разговор коснулся прежде всего предложений по реформе государственного управления, которые содержались в записке Безбородко, переданной в руки Александра в 1798 году. Примечательно, что оба собеседника сошлись на тезисе Безбородко о необходимости сохранения сильной и единой исполнительной власти в руках монарха, так как этого требуют размеры и характер страны (как в свое время утверждал Монтескьё). И уже на следующий день Строганов встретился с Александром и узнал от него, что подготовка к реформам, нацеленным на ограничение самодержавия аристократической конституцией, уже началась.

Строганову тем не менее удается проговорить с императором «принципы реформ», которые граф также зафиксировал на бумаге. Они совершенно противоположны тем, что навязывает Александру общение с сановниками, заседающими в Государственном совете, – они исходят из мысли не о слабости, а о силе императорской власти, расширяя благодаря этому возможности реформ. В центре всего – принцип о том, что реформы должны быть делом одного лишь императора, а не вельмож из его окружения, а для этого тщательно приготовляться в полной от них тайне. Именно этой цели будет затем служить Негласный комитет. Также важна была высказанная Строгановым и одобренная Александром мысль о необходимости сперва начать с административных преобразований, а последующая затем конституция должна стать не чем иным, как следствием изменений в органах управления.

Сам же молодой император в разговоре с другом позволил себе гораздо более радикальные высказывания – те, с которыми никогда не смог бы выступить в Государственном совете. А именно, Александр признался, что желает обеспечить в России «слишком известные права гражданина» (то есть почерпнутые из знаменитой Декларации). Удивительно, но не только юный ученик Лагарпа или 20-летний великий князь Александр под гнетом отца, но и император Александр, месяц назад взошедший на трон, продолжает восхищаться идеалами Французской революции и буквально верит в ее девиз: «Свобода, равенство, братство». Свободу Александр понимает – и здесь Строганов с ним полностью солидарен – как возможность человека делать все, что он пожелает, лишь бы это не приносило вреда другому человеку (классическая трактовка эпохи Просвещения, в духе сформулированного Иммануилом Кантом «категорического императива», безусловного морального закона); для достижения этой свободы также требуется обеспечение прав собственности у всех граждан без исключения. На понятии равенства Александр настаивал, веря в возможность ликвидации сословных различий, считая, что никакие препятствия не должны мешать продвижению вверх по службе человека в соответствии исключительно с его заслугами, а не общественными связями. Таким явно высказанным «революционным» взглядам Александра не могла удовлетворить в качестве основы для реформ даже записка Безбородко, поскольку в ней слишком сильно ощущался дух сословного представительства, и император предложил Строганову вновь вернуться к труду Новосильцева, возникшему четыре года назад[185].

Обсуждение принципов реформ Строганов продолжил с Александром 9 мая, предложив ему детальный проект Негласного комитета и в тот же день сообщив Кочубею об одобрении этой идеи. Оба уже понимали тогда: им предстоит борьба с «екатерининскими стариками». Их не устраивало, что Александр вообще выносит важные вопросы реформ на обсуждение Государственного совета и терпит поражение, как в вопросе о запрете продажи крестьян без земли; по мнению Строганова, это свидетельствовало о том, «как мало порядка царит в мыслях императора», а Кочубей добавил, что из подобного образа действий Александра, допускающего «неопределенность в ходе преобразований», может произойти «громадное зло».

Тем не менее подкрепить Александра и собственными усилиями помочь ему устранить эту «неопределенность» друзья в тот момент еще не были в состоянии. Новосильцев прибыл из Лондона только 16 мая, вынужденный ожидать урегулирования едва не начавшейся из-за действий Павла I русско-английской войны. Но новых совместных встреч друзей тогда не последовало, поскольку в конце мая надолго заболел Кочубей. И лишь 18 июня в Петербург приехал князь Чарторыйский, которого Александр встретил со словами: «Хорошо, что вы приехали; наши ожидают вас с нетерпением». В мемуарах князь подчеркивал, что у императора был утомленный и грустный вид, который он не смог скрыть от друга, и было хорошо заметно, как трудно дались ему эти первые месяцы царствования[186].

И тем не менее накануне, 16–17 июня, Александру удалось самостоятельно добиться первого крупного успеха, который, несомненно, поднял его репутацию в глазах друзей, заставляя их поверить в его силы и цементируя их готовность стать его опорой при подготовке реформ. Молодой император удалил от себя ключевую фигуру среди бывших заговорщиков в своем окружении – графа фон дер Палена. Здесь впервые Александр как император проявил те качества, которые наблюдались у него с детства: с одной стороны, упрямство в достижении цели, с другой – умение тонко чувствовать ситуацию, приспосабливаясь к ней и используя в свою пользу, причем так, чтобы окружающие до последнего момента об этом не догадывались.

Александр I понимал, что клики Зубова и Палена соперничают друг с другом, и хотя, казалось бы, император признал определяющее влияние князя Зубова в деле государственных реформ, но в военном отношении он позволял Палену чувствовать себя полновластным хозяином. Это ощущение у Палена еще более усилилось, когда в начале мая он подавил брожения в петербургской гвардии, направленные лично против него и ставившие целью утвердить исключительное господство Зубовых – причем Александр в этой истории полностью опирался на Палена, отвечавшего за безопасность царя, и принял извинения от Зубовых, вынужденных оправдываться и уверять, что сами они не причастны к этой истории. В первой половине июня 1801 года, таким образом, по мнению иностранных посланников, именно Пален – «самая могущественная особа в империи и самое влиятельное лицо во всех внутренних и внешних делах»[187].

Подобное ощущение ввергло Палена в состояние абсолютной самоуверенности, в каковом он пребывал вплоть до неожиданного удара. Как выяснится позже, в этом будет заключаться «фирменный прием» Александра I – удалять от себя людей не через открытый конфликт, а напротив, своими милостями удостоверяя, что этого никогда не может произойти, а затем внезапно обрубать все связи. 13 июня 1801 года самоуверенность Палена заставила его совершить ошибку: он слишком явно напомнил вдовствующей императрице Марии Федоровне, что является организатором убийства ее мужа. Речь идет об истории с иконой, выставленной в часовне Воспитательного дома, который курировала императрица. В надписях на иконе можно было увидеть указание на мученическую кончину Павла I (и даже на призывы к возмездию), и это привлекало к ней народ на поклонение, которое быстро приобрело массовый характер. Пален собственным приказом велел петербургской полиции убрать икону и доложил об этом императору, после чего вечером того же дня Александр I имел объяснение с матерью, закончившееся ее решительным требованием убрать из Петербурга самого Палена. 16 июня перед обедом император передал Беклешову распоряжение для Палена отбыть во вверенные ему (среди прочих должностей) Остзейские губернии. Оскорбленный этим распоряжением – а точнее, предпочтением, которое в данном конфликте Александр выказал противной ему стороне, – и исполненный самонадеянности, Пален потребовал в таком случае своей отставки со всех должностей и собрался тем же вечером с семьей выехать в Ригу. Он, несомненно, полагал, что Александр захочет вернуть его, поскольку царь слишком зависим от него в делах управления империей. Но на следующий день, 17 июня, отставка Палена была принята[188].

Личная роль Александра I в этой истории как будто оставалась скрытой, но, по словам Чарторыйского, многие обратили внимание, что вечером накануне 16 июня и даже утром того самого дня Александр принимал от Палена рапорты по различным делам, «ни в чем не изменив своей манеры обращения, и обошелся с ним, как обыкновенно», а уже через час фактически выслал из Петербурга. Но есть даже более важное соображение: ведь еще в 1797 году Новосильцев предлагал использовать икону и стечение народа вокруг нее как толчок для политических преобразований. Получается, что если Александр и не сам придумал всю эту историю с иконой, то он воспользовался ею ровно так, как четыре года назад предлагал его друг!

Падение Палена действительно означало резкие перемены в соотношении сил вокруг Александра I. Поэтому совершенно не случайно, что ровно через неделю после этого «молодые друзья» наконец приступили к действиям. 24 июня с согласия императора на свое первое заседание собрался Негласный комитет. Это произошло в Каменноостровском дворце – новой летней резиденции Александра I, расположенной на окраине Петербурга, на берегу одного из невских протоков, подальше от традиционных «центров власти», и поэтому император там чувствовал себя свободнее. К тому же прямо по другую сторону реки находилась дача Строганова (где гостил и Новосильцев), и это облегчало друзьям непосредственный доступ к царю. Их совместные заседания во дворце с этого времени проходили, как правило, раз в неделю следующим порядком: в тот день все они являлись к обеденному столу, а затем «после кофе и короткого общего разговора император удалялся, и в то время как остальные приглашенные разъезжались, четыре человека отправлялись через коридор в небольшую туалетную комнату, непосредственно сообщавшуюся с внутренними покоями их величеств, куда затем приходил и Государь»[189]. Так охранялась тайна их собраний. Основным организатором повестки дня Негласного комитета стал Новосильцев, который 9 июля получил звание действительного камергера, позволившее ему переехать в дворцовые покои и постоянно находиться рядом с Александром. Ход обсуждения на заседаниях фиксировал на бумаге Строганов, к тому моменту исполнявший обязанности обер-прокурора 1-го департамента Сената. Кочубей также получил должность, приблизившую его к императору, – 23 июля его произвели в сенаторы «с повелением состоять при особе Его Величества»[190]. Эти назначения обеспечивали официальный доступ друзей не только лично к царю, но и к проектам государственных преобразований.

Непосредственные результаты работы Негласного комитета мы обсудим в следующей главе, но прежде необходимо разъяснить важный аспект: в реформаторскую деятельность на самом высшем уровне теперь вступали личные друзья Александра I, и в этом можно вообще усмотреть одну из особенностей его царствования. При этом императора и человека, который хотел с ним сблизиться и установить личные отношения, объединяли не только общность мыслей, верность идеям Просвещения и т. д. Их объединяли еще и общие чувства – уникальные для двоих, которыми именно потому можно со всей полнотой души делиться друг с другом. В этом как нельзя сильно сказалась эпоха сентиментализма в культуре того времени, впервые оценившая в отношениях между людьми значение не только идей, но и совместных переживаний.

Уже переписка юного Александра с его первым другом Виктором Павловичем Кочубеем (увы, не сохранившаяся целиком) была наполнена излияниями в адрес друга, которого любят с «безграничной привязанностью» и «со всей нежностью сердца»[191]. За 9 лет такого отношения со стороны великого князя Кочубей также воспитал в себе глубокую преданность личности своего друга. Покидая Дрезден, он писал: «Я уезжаю, поскольку считаю, что обязан вернуть долг великому князю Александру; я уезжаю, ибо полагаю, что все благородные люди должны объединиться вокруг него и направить все свои усилия, чтобы исправить бесчисленные беды, принесенные его отцом своей родине; и после этого, если он захочет взять меня на службу, я отдал бы ему все, что могу»[192].

Сходным сентиментальным пафосом были наполнены и отношения Александра с Чарторыйским, который, например, вспоминал слова Александра на памятной встрече в 1796 году о том, что «свои чувства он не может доверить никому без исключения, так как в России никто еще не был способен их разделить или даже понять их», и только теперь он «получит возможность говорить откровенно, с полным доверием».

Примеры сочетания, с одной стороны, идейной близости, а с другой – чувствительности хорошо демонстрирует переписка Александра с Лагарпом в тот момент, когда последний из строгого учителя становится его другом и открыто признается в душевной близости к ученику: «Ваши речи, Ваши чувства, все, что до Вас касается, навеки в сердце моем запечатлены. […] О дорогой мой Александр, позвольте назвать Вас так, дорогой мой Александр, сохраните дружеское Ваше расположение, кое Вы мне столько раз доказывали, а я Вам до последнего вздоха верен буду». И ведь именно Лагарп сознательно развивал у юного Александра культ дружбы, учил, что она есть «драгоценное достояние человека» и отвечает естественному побуждению человека «раскрыть душу», правда, в то же время предупреждая его, что друзья будут склонны злоупотреблять доверием императора, а потому сближаться с ними нужно «с великой осмотрительностью»[193].

С 8 августа 1801 года Лагарп вновь находился в Петербурге – он воспринял тот призыв о помощи, с которым Александр к нему обратился 9 мая, как прямое приглашение приехать. Тем самым и швейцарец присоединился здесь к числу личных друзей царя, обсуждавших реформы. Хотя он не участвовал (за исключением одного раза) в заседаниях Негласного комитета, но Александр говорил, что там всегда для него приготовлено место, а о проектах преобразований царь беседовал с Лагарпом в еще более частной обстановке, нежели возникала на тайных собраниях молодых друзей во дворце. Александр I навещал учителя, иногда даже дважды в неделю, в его петербургском доме (а потому из опасения пропустить очередной визит императора, для которых не могло быть установлено четкого расписания, Лагарп старался всегда быть у себя и даже не ходил в гости), а затем швейцарец подводил итоги важных разговоров, посылая Александру их резюме и новые предложения. «Очень часто, – вспоминает Лагарп, – император находил меня в домашнем халате, все выглядело как если бы юный друг пришел дружески поболтать со стариком, который его вырастил. Однако именно в часы этих непринужденных бесед, избавленные от любопытного внимания придворных, так сказать, украдкой, между нами возбуждались те важные вопросы, которые приводили к возникновению моих писем и записок»[194].

О том, насколько непринужденными и дружескими бывали всегда и беседы участников Негласного комитета, свидетельствует обмен письмами после одного из заседаний, состоявшийся между Александром I и Строгановым. Граф в пылу спора слишком запальчиво отстаивал свою позицию и теперь чувствовал вину: «Я вынужден, Государь, принести Вам свои извинения за ту резкость, которую я проявил вчера во время нашей дискуссии». Строганов признает, что она «не соответствует правилам приличия», а Александр слишком снисходительно к нему относится и «не указывает на непристойность его поведения». Но в ответ Александр ему пишет:

Мой дорогой друг, я думаю, что вы совсем сошли с ума! Как можно ставить на вид и обвинять вас в том, что служит наилучшим доказательством вашей заинтересованности во мне и вашей любви к общественному благу? Поверьте, что я никогда не досадовал на вас и даже в разгар спора с вами отдаю должное чувствам, которые вами движут. Помилуйте, хватит объяснений, столь мало соответствующих дружбе, которая нас объединяет. То, что непристойно на публике, очень даже годится, когда мы одни, и самое большое доказательство дружбы, которое вы мне можете предоставить, – это бранить меня как следует, когда я того заслуживаю[195].

Действительно, Александру необходимо было это простое дружеское общение, он тяготился «наружным величием сана императора», стараясь проявлять его как можно меньше. Император часто выходил на улицу один, даже без слуг, не требовал к себе особых знаков почтения и даже удостоился упреков от матери, посчитавшей, что его «появления в обществе утратили свой блеск» и это плохо сказывается на уважении со стороны подданных. Видимо, эти упреки задевали Александра, а потому он специально попросил Лагарпа понаблюдать за ним на одном из приемов и проверить, как он справляется с поведением монарха – Лагарп заключил, что тот «играет свою роль превосходно», хотя его выдает некоторая поспешность в движениях и отсутствие уверенности на лице. В который раз приходится отдать должное актерскому таланту Александра и одновременно констатировать то, в чем он признавался в дружеском кругу: Александр только играл роль императора, но себя таковым отнюдь не чувствовал.

Эти качества, удивительные в носителе высшей власти в России, продолжали привлекать к Александру новых друзей после восшествия на престол. Уже на десятый день царствования 28-летний коллежский асессор Василий Назарович Каразин, служивший в канцелярии Д. П. Трощинского, во время работы во дворце смог оказаться в пустом императорском кабинете и положил на рабочий стол Александра I свое письмо. В нем выражались самое искреннее восхищение молодым императором и надежды на скорое принятие «непреложных законов», то есть конституции, улучшение судов, сокращение излишних государственных расходов и ограничение крепостного права через утверждение у крестьян собственности. Александр был в восторге от письма, поскольку все эти идеи совпадали с его собственными, и повелел разыскать автора. Так Каразин был представлен царю, который, когда они остались одни, удостоил его «в кабинете своем заключить с чувством в свои объятия» и разрешил являться сюда к нему без доклада, а также переписываться с ним. В дальнейшем Каразин выполнил несколько личных поручений Александра, свидетельствовавших о доверии царя к нему, а также направил ему целый ряд записок по вопросам реформ[196].

А еще одним преданным другом Александр I обзавелся в 1802 году, когда в мае впервые посетил Дерптский университет и выслушал там приветственную речь от декана философского факультета, 35-летнего профессора физики Георга Фридриха Паррота, а затем в конце октября принял его в Петербурге. Паррот приехал туда для решения вопросов по обустройству своего университета, но подлинной его целью было личное сближение с императором. Благодаря мимолетной встрече в Дерпте и благоприятной реакции Александра на его речь Паррот угадал в нем схожую с собственной «любовь к общему благу», стремление улучшать жизнь своих подданных, даруя им свободу и просвещение. На встрече в кабинете Зимнего дворца император и профессор успели обсудить не только университетские проблемы, но и защиту прав «угнетенных», под которыми Паррот имел в виду крепостных в Остзейских губерниях – но главное, они прониклись самой искренней и глубокой взаимной дружбой. Паррот позже в подчеркнуто эмоциональном ключе описывал возникновение этих личных отношений. Так, идя навстречу профессору, Александр протянул ему руку[197]:

Я схватил ее, чтобы прижать к сердцу. Я уже принадлежал ему. Он однако же подумал, что я хочу ее верноподданно поцеловать, и отдернул ее. В одно мгновение укоризненный взгляд с моей стороны известил его об ошибке. Он протянул мне ее снова. Я прижал ее к сердцу с неизъяснимым чувством. Он взял меня за плечи, обнял с нежностью обеими руками и повел на несколько шагов прочь от места этой сцены. – О, Природа! Не существует препятствий, коих не могли бы преодолеть сердца, которые Тебе принадлежат. Как чудесно поняли мы друг друга!

А по итогам встречи Паррот ощутил, что благодаря новой дружбе «теперь принадлежал всему человечеству, братался с тысячами, которым мог плодотворно служить». «К этому возвышенному чувству примешивалась и самая нежная и твердая привязанность к человеку, которому я теперь особенно принадлежал и который так же точно мне принадлежал, и тем самым в моей груди соединялось все, что может сделать человека счастливым»[198].

У этой крепкой эмоциональной привязанности к Александру, которую в большей или меньшей степени испытывал каждый из его друзей, была, к сожалению, и обратная сторона: от столь хорошо выраженного Парротом чувства, что император «принадлежал ему», был один шаг до желания подчинить императора своей воле, то есть управлять им ради реализации собственных проектов, направленных на всеобщее благо. И если к Парроту это искушение придет несколько позже, то Строганов уже при самом начале работы с Александром пишет, адресуясь другим членам Негласного комитета: «Поскольку у него мягкий характер, то способ иметь над ним необходимую власть, чтобы достичь блага, – это его поработить (фр. subjuguer). А поскольку он отличается большой чистотой принципов, то способ надежнее его подчинить – в том, чтобы основывать все на самых чистых принципах и на справедливости, в чем он не смог бы усомниться»[199].

Тем самым соединение вместе личного и государственного в отношениях друзей к Александру I порождало у них совершенно ложную мысль, что императора можно послушно вести за собой ради достижения благих политических целей. Как уже говорилось, на самом деле это противоречило таким глубоко присущим Александру чертам характера, как внутреннее упрямство и скрытность, – как только Александр начинал подозревать, что им хотят управлять, он, внешне не меняя своего поведения, расставался с этим человеком. Именно в этом противоречии, несомненно, состоял главный риск дружбы с императором, от которого не уберегся никто из тех, кого он к себе приблизил.

Но вернемся к важнейшим событиям первого года царствования Александра I. 31 августа 1801 года он уехал из Петербурга в Москву на коронацию, которая состоялась в воскресенье 15 сентября в Успенском соборе Кремля. К этому дню была выпущена специальная медаль с символическим изображением, которое должно быть свидетельствовать о характере нового царствования: корона Российской империи на этом изображении прочно покоилась на колонне с прикрепленной к ней надписью «Закон».

Александр I вместе со всем Двором оставался в первопрестольной столице до середины октября (и «молодые друзья» даже успели провести здесь одно заседание Негласного комитета). Надо отметить, что это был минимально возможный срок коронационных торжеств, и Александр вообще относился ко всему происходящему чрезвычайно скептически – очевидно, помня свои ощущения еще во время предыдущей коронации своего отца. В Негласном комитете он сказал: «Когда показывают иллюзию, то нельзя ее демонстрировать долго, иначе она может лопнуть».

Чарторыйский вспоминал о грусти Александра I, владевшей им в Москве. «Блестящий апофеоз верховной власти, вместо того, чтобы возбудить честолюбие Александра, льстить его тщеславию или развлекать его, наоборот, увеличивал до крайности его внутреннюю муку. Я думаю, он никогда не чувствовал себя более несчастным». Неуверенность и даже растерянность Александра во время обряда венчания на царство отмечали и другие наблюдатели. Он, без сомнения, часто думал о судьбе отца и своей роли в ней. Именно тогда, во время коронации, родился потрясающий своим трагизмом образ, дошедший до нас через графа Ф. Г. Головкина и как нельзя лучше передающий и внутреннее состояние императора, и его восприятие в обществе: «Молодой Государь шел в собор, предшествуемый убийцами своего деда, окруженный убийцами своего отца и сопровождаемый, по всей вероятности, своими собственными убийцами».

Александр понимал, что обязан освободиться от этого окружения, тем более что первый и самый тяжелый шаг – избавиться от Палена – был уже сделан. Московская атмосфера, очевидно, способствовала тому, что именно здесь император подписал решение об отставке второго по значению среди заговорщиков – графа Н. П. Панина. Он был уволен с поста управляющего Коллегией иностранных дел, и на его место назначен Кочубей, причем сделано это было в присущей Александру манере: он до последнего момента работал с Паниным, никак не демонстрируя принятое решение, которое затем сообщил ему письменно.

После возвращения в Петербург в конце октября Александр в подробностях рассказал о заговоре против отца Лагарпу, который был вовсе не рад, что его давние предсказания, сделанные Павлу, сбылись, а, напротив, негодовал против убийц, требуя суда над ними, но Александр его «глубоко расстроил, доказав невозможность наказать виновных, некоторые из которых еще осмеливались показываться в придворном кругу». И тем не менее швейцарец отправил после этого разговора своему бывшему ученику письмо от 30 октября 1801 года, где настаивал:

Оставить безнаказанным убийство императора, в самом его дворце, в кругу семьи происшедшее, значит попрать законы божеские и человеческие, унизить достоинство императорское, сделать нацию добычей недовольных, которые дерзают мстить монарху, распоряжаться его престолом и принуждать преемника его их освободить от наказания. […] Надобно положить конец положению возмутительному, при котором в России цареубийцы вечно остаются без наказания, а порой даже награду получают и бродят вкруг трона, готовые вновь за свое черное дело приняться.

Подействовали или нет на Александра убеждения Лагарпа, но в течение следующих недель в ноябре и начале декабря был решен вопрос и об удалении светлейшего князя П. А. Зубова. К этому времени проекты реформ, непосредственно исходившие от князя, были отвергнуты императором (о чем будет рассказано в следующей главе). Зубов, так и не получивший никакой должности, кроме членства в Государственном совете, пожаловался Александру на «бесполезность настоящего служения» и высказал желание поэтому отправиться в чужие края, на что император немедленно ответил согласием. Повторилась ситуация с отставкой Палена – и тот и другой рассчитывали, что после показательного демарша император пойдет им навстречу, но в итоге лишь предоставили Александру желанный предлог для их удаления.

Зубов получил от царя разрешение на выезд за границу 24 декабря 1801 года и, как показали последующие события, встретил его с негодованием. По столице сразу поползли слухи, что он налаживает связи с командирами гвардейских полков и готовит переворот в пользу вдовствующей императрицы Марии Федоровны, ради чего вновь объединяется с уже отставленным Паниным (не зная, что тот по приказу Александра I был помещен под тайный надзор полиции). Кульминацией этих смутных событий стал праздничный обед 1 января 1802 года у Марии Федоровны, на котором «много горячих голов» осуждали действия ее сына и призывали ее прийти на помощь «государству в опасности». Вдову Павла I якобы уверяли, что «все старики к ней расположены» и что большинство в Государственном совете также желало бы, чтобы она забрала власть у Александра. О том, что такой обед действительно имел место, узнали многие в Петербурге[200]. Известия о нем дошли даже до Лагарпа, который немедленно (3 января) предупредил императора: «Те, кто льстил себя надеждой Вами командовать, оскорблены своей неудачей, раздосадованы и желают пересудами публику на свою сторону привлечь». Он также советовал Александру объясниться с матерью – «немедленно, честно, откровенно, без посторонних».

У нас нет никаких свидетельств того, чем именно закончилась эта история: об этом можно лишь догадываться по результатам. Так, «новогодний обед» стал последним эпизодом, во время которого проявилась какая-либо политическая активность Марии Федоровны – не исключено, что объяснение Александра с ней все-таки состоялось и мать сумела его убедить, что навсегда рассталась с идеями установить опеку над сыном и будет ограничиваться дальше лишь делами благотворительности. Граф Никита Панин уехал за границу, а по возвращении в Россию ему вручили запрет находиться в столицах и местах пребывания Двора (действовавший до конца его жизни!). 17 января 1802 года отправился в путешествие по Европе и князь Платон Зубов, а в 1803 году он поселился в своих курляндских имениях, продолжая питать открытую неприязнь к Александру – впрочем, с его удалением от Двора современники очень быстро забыли о некогда всесильном временщике.

Таким образом, к началу 1802 года Александр I смог полностью избавиться от влиятельных заговорщиков, составлявших его окружение после смерти Павла I, и даже пригасить определенные притязания на власть со стороны Марии Федоровны. В делах реформ молодой император к этому времени чувствовал себя уже гораздо увереннее, чем в первые месяцы царствования, благодаря приезду Лагарпа и деятельности «молодых друзей» в Негласном комитете. Один из них, граф В. П. Кочубей писал: «Через год мы заживем совершенно иной жизнью, мы вздохнем полной грудью. Неуравновешенное состояние всех отраслей управления войдет в свою обычную колею, все привыкнут наслаждаться своей свободою и безопасностью с большим спокойствием»[201].

Таковы были мечты молодых реформаторов, которым теперь, казалось бы, ничего не мешало реализовать их в полной мере.