Сань смотрит на Копенгаген легкими. Несколько месяцев он терпит кашель и лихорадку, которая порой идет на убыль, но полностью так и не проходит. Он лежит один в спальне, окна которой выходят на темный задний двор. Когда он не спит и ум его ясен, он рассматривает мастерскую сапожника. Слушает стук молотка и наблюдает за тенями, движущимися за грязными стеклами. Потом бредовые картинки снова овладевают его сознанием, то вырастая, то съеживаясь, как язычки пламени, лижущие сучковатое полено. Он видит самого себя стоящим на конце мола во Фредериксхавне, мол этот выдается в реку, оказывающуюся Жемчужной рекой. Налетает шторм, и внезапно он уже на борту судна. Цепляется за борт джонки, которая превращается в рыбовоз, а тот превращается в пароход на котором китайцев привезли в Данию. Над ним, словно чайки в потоках ветра, покачиваются лица: его мать, юная Ингеборг с мокрыми волосами, смеющиеся дети, немецкий солдат, Чэнь, собачьи головы, его собственные дети. Когда жар наконец спадает, Сань удивляется, что в мастерской сапожника во дворе по-прежнему кипит повседневная работа.

Еще одна картинка стоит ярко и четко в его сознании. Это воспоминание из того времени, когда он вместе с другими китайцами был выставлен напоказ в Тиволи. Он сидел за своим столиком и наблюдал за двумя мужчинами из высшего общества. Они сближали головы, будто обмениваясь важными секретами, а потом выпрямлялись, безголовые в облаках дыма. Дым рассеивался, мужчины задирали подбородки и выпячивали грудь, а солнце сияло на цепочках их карманных часов. Он не мог оторвать от них взгляда — как они медленно поднимают руки, прикрывая нижнюю часть лица, как появляется тлеющий светлячок сигары, как дым окутывает их лица, а потом рассеивается, открывая блаженные улыбки. Аромат сигар доносился до его столика с писчими принадлежностями, одновременно сладковатый и резкий, и Сань завидовал свободе этих мужчин.

Было и еще кое-что, на что он обратил внимание в Берлине, пока из-за войны не стало невозможно раздобыть и соломинку для курения: как много мужчин ходят с сигарой или папиросой во рту или между указательным и средним пальцами. Время требует удовольствий. Качества. Ритуалов. Ты то, что ты пробуешь на вкус. Но еще время требует самозабвения, будто главная задача дыма — стереть твое лицо хотя бы на мгновение.

Сань хочет открыть магазин по продаже сигар в Копенгагене. Он ходит по городу и ищет подходящее помещение, но натыкается на закрытые двери официальных кабинетов, и неважно, как мало нужно платить за съем.

Он не сдается без борьбы. До самого 1920 года он продолжает подавать прошения об открытии магазина сигар, но каждый раз ему отказывают по одной причине: нужно иметь лицензию на открытие магазина. С помощью Ингеборг Сань пишет море заявлений, чтобы получить необходимую лицензию. Напрасно. Они нанимают дорогого адвоката, чтобы тот составил письмо, которое обеспечило бы им лицензию. Снова безуспешно. Они берут кредит, и Сань приходит на встречу с чиновниками с полными денег карманами. Все зря. Каждый раз он получает отказ.

Разочарование не наполняет Саня горечью. А наполняет — пророчество о журавле. Его ресторан в Берлине сожгли, потому что люди не могли отличить японца от китайца. Ему не разрешают открыть даже крошечный магазин сигар в Копенгагене. Его чай остывает, пока он сидит и смотрит на лежащую перед ним семейную фотографию из Луна-парка в Берлине. Ингеборг на ней слева на стуле с высокой спинкой, у нее на коленях Герберт, к плечу прижался Арчи. Сань стоит справа, рядом Соня и Оге. Он думает, это неслучайно, что именно тех детей, которых фотограф расположил рядом с ним, больше нет в живых.