Копенгаген стал другим с тех пор, как Ингеборг уехала. Даже вокзал, на который прибывает поезд, изменился. С крытого деревянным навесом перрона они поднимаются в зал, подобный храму. Ингеборг чувствует под ногами твердость и гладкость плитки, закидывает голову и разглядывает высокий купол потолка и огромные люстры, освещающие стены из красного кирпича. Очертания потолочных арок напоминают мосты и железнодорожные пути, пересекающие друг друга, образуя разнообразные узоры. Там, где кончается кирпич, стены украшают выступы с гипсовыми барельефами животных. Арчи показывает на зайца и ежа, расположенных напротив друг друга. Газетный киоск похож на триптих темного дерева, прислоненный к стене. Ингеборг удивленно вздрагивает, когда на выходе обнаруживает, что Тиволи уступил часть своей территории улице Бернсторффсгаде, идущей теперь вдоль здания вокзала. Кусок Китайского городка, находившийся ближе всего к старому базару с луковичным куполом, исчез. То самое место, где ее пальцы, просунутые между прутьями чугунной решетки, впервые соприкоснулись с его.

— Его нет, — говорит она.

Сань кивает и улыбается своей нечитаемой улыбкой. Она понимает, что у него жар.

Они снимают двухкомнатную квартиру без туалета на первом этаже на Даннеброгсгаде в районе Вестербро. Многого из привычного уже нет, зато на улицах появилось еще больше нового. Первые дни Ингеборг гуляет по Копенгагену, чувствуя себя поочередно туристкой, бездомной или пьяницей, потерявшей дорогу. Она идет по городу, который растет. Видит огромный «Палас-отель» с башенкой над ним, его построили рядом со зданием ратуши. Такое чувство, будто этот, отел вырос прямо из земли, потому что Ингеборг не было в городе, пока возводили здание. Раньше она никогда не задумывалась, что строится и зачем, — просто отмечала связанные со строительством неудобства. Леса, кирпичи, сарайчики рабочих и заборы были частью жизни в большом городе. «Как синяки на теле, — думает она и продолжает мысль: — Стройки, очевидно, больше влияют на органы чувств, чем на сознание». В чем она точно уверена, так это что мастер-пекарь Хольм наверняка не один раз выходил из себя из-за строительной пыли, которую, должно быть, несло к его булочной во время строительства. Ее взгляд останавливается на скульптуре, венчающей высокую колонну. Сначала она думает, что это какое-то мифическое животное со множеством рук и ног, но потом понимает, что это двое мужчин, каждый из которых дует в рог. Она выходит на простой деревянный мост с высокими перилами, перекинутый над железнодорожными путями, идущими вдоль Нерре Воль-гаде. Подолгу стоит на разных площадях города: на Культо-рвет, на площадях Фруэ, Нюторв, Хойбро. Смотрит на омнибус двенадцатой линии. «Копенгагенские дороги» — написано на вагоне, а наверху табличка: Сеторвет — Кебмагергаде — Хойбро. «Он перестанет ходить к следующему году», — говорит продавец мыла. Ингеборг отмечает, что дрожек стало гораздо меньше. Их заменили трамваи, автобусы и такси с рекламой на крыше. На улицах полно велосипедистов. Над витринами магазинов белые навесы от солнца. Магазинов прибавилось, как и вывесок.

Когда она стоит вот так, наблюдая, ей кажется, что она чувствует ход времени. Женщины в Дании только что получили право голосовать, но у Ингеборг нет датского гражданства.

Кристиансборг вовсю восстанавливают. Рабочие, похожие на маленьких черных пауков, ползают по зданию, возводя крышу и водосточные желоба.

Между Слотсхольменом и Кристиансхавном появился новый мост. Из-за войны в Европе в сухих доках полно судов. Один из них — большой четырехмачтовый барк с американским флагом, нарисованным на борту. «Принц Вальдемар», — читает она. По той же причине — война — ощущается дефицит товаров, но Ингеборг, только что приехавшей из Берлина, кажется, что полки магазинов ломятся от продуктов. Она идет по порту к Конгенс Нюторв и набережной Нюхавна. По пути читает все вывески просто потому, что они написаны по-датски. Проходит мимо подвала на Лилле Страннстреде — второго места, где они с Санем жили после того, как ее выгнали из дома. Воспоминания достаточно, чтобы ноздри забил запах гниения и она содрогнулась от накатившего ощущения сырых пола и стен. Но тут же она чувствует аромат чая и ладони Саня на своих грудях, вспоминает пьянящее ощущение юности и свободы, смешанное со страхом. Она не может заставить себя наклониться и заглянуть в окошко, но, кажется, теперь подвал используется под склад.

Ингеборг идет дальше вдоль Лангелиние и радуется тому, что понимает все обрывки разговоров, которые долетают до ее ушей. Во время прогулок она мало с кем разговаривает, но каждый раз испытывает облегчение, что с такой легкостью может выразить свои мысли. И удивленно прислушивается к собственному голосу — как слова соединяются и сплетаются в короткие понятные предложения. Речь снова может быть совершенно простой, как естественное продолжение дыхания.

Рядом с королевским яхт-клубом и павильоном на Лангелиние воздвигли бронзовую статую Русалочки, сидящей на огромном валуне. Кажется, будто Русалочка косится на стоптанные ботинки Ингеборг с обрывками разномастных веревок вместо шнурков. Жизнь в воде и жизнь на суше. Копенгаген, Фредериксхавн, Берлин. Ингеборг вдыхает запах моря и понимает, что города — кирпичики, из которых составлена ее жизнь.

Она оставляет Саня дома с Тейо и берет мальчиков с собой в город. Показывает им памятники и красивые здания, ведет по улицам, объясняет, где можно срезать путь. Они едут по девятой линии до Кристиансхавна и сходят перед конной статуей Фредерика Седьмого. Он сидит, откинувшись в седле, со шлемом на голове перед дворцом Кристиансборг.

— Тут живет король, — говорит Ингеборг. — И те, у кого власть в Дании.

— Этот? — спрашивает Герберт и показывает пальцем на статую.

— Нет, новый король. Этот уже умер.

Они подходят ближе к дворцу, который кажется целым, если не считать дыры в крыше, где должна быть башня[36].

«Даже короли умирают», — думает Ингеборг и видит, что над окнами первого этажа высечены в камне лица знаменитых людей. Перед ее мысленным взором возникают детские личики Сони и Оге.

Она запрокидывает голову, разглядывая фасад. К ним приближается, прихрамывая, крепко сбитый загорелый рабочий в деревянных башмаках, в руке у него пустое ведро. Он пытается отогнать их прочь взмахом руки.

— Я долго была в отъезде, — говорит Ингеборг, будто это объясняет, что они тут вынюхивают.

Рабочий останавливается. Глаза, красные от прожилок, придают ему злобный вид. Ингеборг чувствует ладонь Герберта в своей.

— Сейчас нас тут немного осталось, но когда строительство было в разгаре, работало каждый день по двести человек. Фундамент сделан из железобетона. — Голос рабочего неожиданно добр и выразителен. Он говорит, словно экскурсовод в музее. На носу у него полоска строительной пыли, которую он отирает указательным пальцем. — А камни вот там, в нижней части, собраны со всех приходов Дании. Несколько тысяч камней. Некоторые даже привезли из Гренландии. Чего тебе?

— Каннст наверх коммен?[37] — спрашивает Арчи.

— Некоторые поднимались наверх, чтобы положить черную черепицу на крышу, — отвечает рабочий. — Но башню будут строить уж точно не король и не Карл Теодор Сале[38].

Внезапно Ингеборг чувствует потребность настолько же сильную, как голод или жажда, — подняться на самый верх, туда, где появится башня.

— Не могу сказать почему, — говорит она, — но для нас будет невероятно много значить, если вы позволите нам подняться на крышу и посмотреть.

Мужчина не отвечает. Он наклоняется вперед и сморкается на землю, зажав одну ноздрю указательным пальцем и фыркая через другую, потом повторяет то же самое с другой ноздрей. На пыльной мостовой остаются два похожих на слизняков поблескивающих следа.

— На самом деле это здание воздвигнуто на сотнях надорванных спин, рук и ног. Оно стоит на телах сотен погибших, которые едва могли прокормить свои семьи, горбатясь на стройке до самой смерти. А если они начинали бастовать, их увольняли и привозили бригады новых рабочих с Ютландии.

Лицо у мужчины смуглое от загара, но шея ярко-красная — Ингеборг замечает это, когда он закашливается. Отдышавшись, он продолжает:

— Я слышал, фараонам в Египте удалось построить пирамиды тысячи лет назад только потому, что у них были тысячи рабов, которых они могли за так гробить на строительстве. А чем отличается Копенгаген? Вот это здание, которое сейчас перестраивается? Ладно, мне надо принести ведро клиньев, так что и понятия не буду иметь, кто в это время зашел в ворота слева и поднялся по самой последней лестнице наверх.

— Спасибо, — говорит Ингеборг ему уже в спину.

Она взбирается по широкой лестнице с колотящимся сердцем. Ей кажется, будто она попала в сказку, где главный герой находится в пустом заколдованном замке. Она вдруг вспоминает зайца и ежа с барельефа на вокзале — ведь о них тоже есть сказка. Там заяц смеется над ежом, над его маленькими ножками, но, когда они решают соревноваться в беге, еж обманывает зайца, подменив себя на финише женой. Каждый раз заяц думает, что еж прибежал первым. Ингеборг приходится признать, что с ней бы этот номер не прошел, — они с Санем совершенно не похожи. И все равно у нее такое ощущение, будто они обманули кого-то, кто быстрее них.

Ингеборг слышит стук молотка где-то в глубине, но ей трудно сказать, откуда доносится звук, — кажется, что он раздается то слева, то справа от нее, то выше, то ниже. Коридоры тут так же широки, как лестница, и в этих коридорах бесконечное количество дверей; некоторые из них закрыты, другие стоят открытыми и через порог переливается свет. Она пригибается и спешит мимо с детьми, но вокруг ни души. На следующем этаже тоже пусто, и они идут на дневной свет. Последний отрезок пути все трое преодолевают по приставным лестницам, перебираясь с одной площадки лесов на другую. Ингеборг дает мальчикам карабкаться впереди себя. Она чувствует на ладонях штукатурку, в носу и горле щекочет с каждой ступенькой, засохшие крошки строительного раствора впиваются в кожу. Наконец их ослепляет дневной свет — они вылезают на крьппу.

Погода безветренная, но здесь, наверху, дует. Холодный сильный ветер подхватывает ее волосы и платье. Крыши внизу блестят на солнце. Ингеборг делает шаг вперед, и эйфория тут же проходит, сменяясь страхом. Она хватает Герберта за рукав куртки и тянет вниз, усаживая; кричит на Арчи, пока тот тоже не садится. У нее выступает пот на шее, трудно дышать.

— Тебе плохо? — спрашивает Герберт.

— Нет, просто голова закружилась.

На солнце находит облако, но все равно вокруг очень светло. Ингеборг считает до ста. Она вспоминает леса, на которых когда-то занималась любовью с Санем, и встает на ноги. Держится в метре от ограждения, и все равно обзор прекрасный. Она видит Королевский театр, Нюхавн и блестящие тканые нити моря. Поворачивается и находит взглядом то место, где, по ее прикидкам, стоит дом на Ранцаусгаде, дом Даниэльсенов. Затем поворачивается на девяносто градусов к югу — там Тиволи, новый вокзал, а высокие зеленые деревья — должно быть, сады Энгхавен, где она когда-то безуспешно ждала мужчину, который теперь ждет ее на Даннеброгсгаде — примерно вот тут. Копенгаген кажется бесконечным. Когда она смотрит на поля и мохнатые пятна зелени на окраинах, ее не покидает ощущение, что город не стоит на месте, но, словно солнце, движется вперед. А еще дальше, за пределами мерцающего неясного края горизонта, все еще бушует раздирающая Европу война.

— Что такое рабы? — спрашивает Арчи.

— Люди, которые не могут сами распоряжаться своей жизнью.

Яркий свет заливает ее, когда серо-белая облачная масса отпускает солнце и медленно скользит дальше.

— Солнце ви[39] печка, — говорит Герберт.

Она отмечает, как быстро датски и язык возвращается к детям.

Это греет ей душу, но в то же время у нее появляется чувство, словно она видит себя со стороны. Ингеборг Вун Сун, 32 года, родила четверых детей, потеряла двоих, и теперь у нее осталось трое. Она жила на севере Дании, жила в сердце Германии, а теперь вернулась в свой родной город, столицу Дании. Она пон имает, что не только Копенгаген измен идея, изменилась она сама. Стоя здесь, наверху, она кажется себе бесконечно маленькой и в то же время верит, что у всего есть смысл. Она никогда не ощущала этого, ходя по улицам внизу, отступая в сторону, торгуясь за пяток яиц, перешагивая через канаву, высматривая трамвай или оборачиваясь на крик, обращенный не к ней.