Ингеборг не знает, когда поняла, что он не придет, но утром слабое клаустрофобическое чувство неуверенности сменяется острым, совершенно отчетливым страхом. Она оглядывается по сторонам в щелястом кособоком сарае с земляным полом, вдоль трухлявых деревянных стен которого растут сорняки, а под крышей висит толстый серебристый балдахин паучьих тенет. Сарай стоит под купой деревьев у озера Лерсе. Судя по валяющимся в углу пустым бутылкам из-под шнапса, последим его обитателем был какой-то пьянчужка. Похоже на тот сарай, где она в детстве прятала бездомную собаку. Теперь ей девятнадцать и она прячется тут для тайных свиданий с китайцем, выставленным напоказ в Тиволи. Три дня прошли словно в безумном горячечном бреду. И вот она пробудилась, замерзшая, выздоровевшая и испуганная, и может думать только об одном: поскорее вернуться домой, в свою комнатушку под крышей.

Над лугом разливается серовато-жемчужный свет. Ингеборг почти бежит по бесцветному морю травы, будто кто-то гонится за ней по пятам. Кучка ив, и вот она уже на пустырях Феллед. На юге показываются дома на Блайдамсвай, внезапно кажущиеся далекими, как размытые очертания гор на горизонте. Пара пасущихся лошадей вытягивают шеи и провожают взглядами запыхавшуюся девушку. Она ступает в яму с водой, но шагает дальше, чувствуя, как вода хлюпает между пальцами ног. Идет так быстро, как только может, с перевязанной рукой, подняв для равновесия здоровую руку. Спешит, будто ее каморка — это поезд который вот-вот навсегда отойдет от перрона.

Ингеборг цепляется за ветку ежевичного куста, освобождает платье из колючек и идет по неровной дорожке вдоль оранжереи, расположенной ближе к городу. Обходит мельницу и пересекает трамвайные пути у Тагенсвай, откуда уже видно черный, медленно расползающийся по небу дым из труб завода «Титан». Теперь она не одна, улицы постепенно заполняются людьми. Доходит до кладбища Ассенс и спешит дальше по улицам и безымянным переулкам, опустив голову, видя только брусчатку, водосточные канавы и утоптанную землю под ногами. Она слышит стук лошадиных копыт, замечает тени повозок, чувствует запах теплого еще молока из бидонов в кузове. Проходит мимо идущих на работу людей, избегая смотреть им в глаза. Так она добирается до самой Ранцаусгаде и только тут поднимает взгляд. Окна четвертого этажа кажутся тусклыми и сине-зелеными.

Колотящееся сердце толкает ее с одной лестничной площадки на другую, со ступени на ступень, пока она наконец не оказывается перед облупленной дверью квартиры Даниэль-сенов. Берется за ручку двери с внезапной уверенностью, что все ушли на работу и она сможет прокрасться наверх к себе, чтобы спрятаться там под одеялом, как ребенок. Но они сидят за столом, все вместе, будто только и поджидают ее. Отец, мать, сестры и братья — все, кроме Луизы. Сидят и собирают большие и маленькие коробки — подработка на дому для фабрики Альфреда Бенсона. Коробки составлены друг на друга почти до потолка. Петер — единственный, кто стоит на ногах, словно он с таким нетерпением ждал момента ее появления, что не мог усидеть на месте. «Какой сегодня день? — думает Ингеборг и смотрит в окно, пока все остальные молчат. — Воскресенье?»

— Он не пришел, и ты вернулась домой, — говорит Теодор.

Ингеборг чувствует, как подкашиваются ноги, как слабость распространяется на верхнюю часть тела, заставляя подбородок дрожать, и она опускает голову.

— Простите меня.

— Посмотри, на кого ты похожа, — голос Бетти Софии громкий и пронзительный, лицо искажено гримасой отвращения. — Ты похожа на ту, кто ты и есть на самом деле. Шлюха.

Мать бесстрастно смотрит на нее и спокойно говорит:

— Не приближайся, но и не смей уходить, Ингеборг. У тебя что-то не в порядке с головой. Тебе нужна помощь.

В поле зрения Ингеборг попадает пара спутанных прядей на груди, и она понимает, что на голове у нее неряшливая копна. Ее взгляд скользит вниз, по мятому платью с приставшими к краю подола репейниками. Она чувствует запах собственного пота, и ей до боли хочется оказаться в своей каморке, налить поскорее воду в тазик для мытья: «Господи, хоть бы они попросили меня подняться к себе и вымыться…» Но молчание затягивается и она не смеет двинуться с места. Ее зрение будто раздваивается, и она мысленно оказывается среди людей, сидящих за столом. Никогда прежде она не чувствовала себя настолько далекой от семейства Даниэльсен, но в то же время она видит себя их глазами. Видит чокнутое чучело, стоящее перед ними. Видит, как это чучело несколько раз кивает вороньим гнездом на голове. А что должно было произойти, когда она вернется домой?

Ингеборг вспоминает бездомную нищенку, которой она дала хлеб. Нищенку, которая и отругана ее, и сказала, что она выросла хорошим человеком. Женщину с опущенным веком, редкими пеньками зубов во рту и едкой вонью телесных выделений.

«А существует ли она, эта нищенка? Видел ли ее еще кто-то кроме меня?» — мелькает мысль. Ингеборг чувствует размах крыльев боли над бровями: вот от чего она сбежала.

— Ты опозорила всю семью, — говорит Теодор. — Надо было бы вышвырнуть тебя из дома, но я поговорил с доктором Стребергом. Он согласился положить тебя в больницу. Попробует вылечить твою болезнь.

— Он не пришел, — говорит Ингеборг.

— Не переживай о нем. Он больше нас не потревожит.

Теодор поворачивается к Петеру, который стоит, прислонившись к стене, с вечной ухмылочкой на лице. Петер кивает, словно ученик, готовый отвечать на экзамене. Поднимает голову и смотрит в глаза сестре.

— Ингеборг, ты ведь всегда бродила по самым странным местам в Копенгагене. У нас не было и шанса. Ты бы могла свить любовное гнездышко даже в водосточной канаве. Чтобы не прочесывать все канавы и канализационные трубы Копенгагена, мы придумали другой план. Мы не знали, где искать тебя, но мы знали, где находится он.

Ингеборг снова вся обращается во внимание. У нее пересохло во рту, но ей удается выговорить:

— Что вы с ним сделали?

— Сказали ему, что мы думаем о таких, как он, и о том, что он посмел совершить, — говорит Петер. — Но раз он не понимает ни слова по-датски, нам пришлось перевести на тот язык, который понятен всем.

— Вы его избили?

— Да, в том числе, — отвечает Петер и смотрит на свою руку. — Но когда мы хотели решить проблему раз и навсегда, отрезав ему то, что болтается внизу, мы обнаружили, что у него там ничего нет.

Петер фыркает и достает что-то из кармана.

— Мы не смогли забить бычка, но мы забрали вот это. Можешь сохранить себе на память.

На столе лежит длинная черная косичка, и на мгновение комната расплывается перед глазами Ингеборг в бледное, идущее рябью пятно.

— Он… не… такой, — выдавливает она и делает шаг вперед, чтобы не упасть.

Она не падает в обморок, но, когда приходит в себя, все молча таращатся на нее. «Я что, кричала? — думает Ингеборг. — Я сделала что-то с собой или же я на самом деле — просто неуспокоенный дух? Ингеборг умерла, или покончила жизнь самоубийством, или же ее убили, а я — ее тень». Она осматривает себя и видит, что одна рука перевязана. Ингеборг поворачивается — и вот он. Стоит в дверях. Сань. Шатаясь, она подходит к нему, протягивает руку к шее, где пальцы смыкаются на его косичке.

— Не исчезай, — шепчет она ему на ухо.

— Она спит не только с одним из них! — кричит Петер.

— Ингеборг!

Это голос Теодора. Петер и Отто стоят справа и слева от грузного отцовского тела. Сань смотрит в глаза Теодору и кивает, сложив ладони перед носом. Мужчина перед ним не реагирует, и он протягивает вперед правую руку. Сань говорит, что для него честь познакомиться с отцом Ингеборг. Он говорит на смеси английского и неуверенного датского. Теодор стоит с каменным лицом, но переводит взгляд на Ингеборг.

— Попроси его уйти и скажи, что вы никогда больше не увидитесь, не будете писать друг другу или еще как-то общаться. Что он для тебя все равно что мертв. Сделай это немедленно. Иначе можешь никогда больше тут не показываться.

Ингеборг кажется, будто она одним взглядом охватывает всю комнату: от вазы с лиловыми астрами на подоконнике до семейных портретов на стенах, от пораженного лица Дортеи Кристины до хрупкой надтреснутой люстры над столом, от дверного проема, в котором виднеются эмалированные весы на кухонном столе, до краснорожего Теодора, тычущего в нее пальцем. Она вбирает в себя все со странной грустью.

— Он или мы. Выбирай, — говорит Теодор.

— Да, — отвечает Ингеборг и берет Саня за руку. — Выбор за мной.