Сань добирается только до решетки, окружающей Тиволи. Когда он хватается за чугунные прутья, его удивляет, насколько они холодны. Мгновение ему кажется, будто он приложил ладони к горящей печке и обжегся. Он стоит под безлунным небом, скрытый древесной кроной, когда начинается мелкий дождь.

Что касается погоды, Хуан Цзюй оказался прав. Дней десять назад она переменилась, и с каждым днем в Китайском городке становится холоднее. Несколько дней подряд Сань просыпается до рассвета из-за холода, какой бывает в Кантоне только зимой. Он поднимается на ноги, прислоняется к косяку, завернувшись в одеяла, и смотрит, как его дыхание облачками вырывается изо рта, пока небо бесконечно медленно светлеет, становится размытым туманно-серым, а в безветренные дни таким и остается до самой темноты. В другие дни небо светло-голубое и ветер задувает изо всех щелей в домах и проникает под одежду. Китайцы зажигают костер перед бараками, хоть это и запрещено из-за угрозы пожара. Охранники гасят пламя, и господин Мадсен Йоханнес приносит дополнительные одеяла и сапоги. Сань берет одеяло, но отказывается от сапог. Эту границу он еще не готов пересечь. Он по-прежнему ходит в сандалиях, поджав замерзшие пальцы.

Сань хорошо помнит, как он полностью согрелся с ног до головы. Ингеборг ждала его в сарае, где они провели вместе две ночи подряд. Ингеборг, привычная к холодам. Ингеборг, которая может остановить любого прохожего на улице, сказать: «Я озябла», — и ее поймут. Сань выпускает решетку, разжав ладонь. Кончики его пальцев все еще снаружи, в Копенгагене, а основание ладони, предплечье и все остальное — в Китайском городке. Он поворачивается и идет обратно к баракам.

И все равно она повсюду с ним. Ощущение одновременно успокаивающее и щекочущее, словно тело умастили согревающими маслами, а потом положили на полную вшей постель. Сань вытягивается на матрасе и слушает барабанную дробь дождя по крыше. Ему требуется вся сила воли, чтобы лежать спокойно. Сила воли и чувство, которому нет названия. Он должен был встретиться с ней в сарае несколько часов назад. Теперь он лежит и размышляет: она все еще ждет его? Все еще лежит на одеялах, закинув руки за голову? Висит ли ее платье на гвоздике в стене? Ее волосы растрепались птичьим гнездом вокруг головы, в сарае пахнет влагой и ею. Сань спросил ее, живет ли она в этом сарае, но она помотала головой и рассмеялась. Сказала, что тут ее отдушина. Так? Она повторила, что ее семья с радостью хочет с ним познакомиться. И просила:

— Ты останешься со мной?

— Я останусь с тобой, — ответил он. — На сколько мне остаться?

— Навсегда.

В некотором роде Сань желал вернуться в те дни, когда они не могли разговаривать. Гораздо труднее, когда тебе не хватает слов, чем когда ты вовсе не можешь говорить.

Мысли и дождь замедлили его реакцию, и Сань замечает их слишком поздно. Двое мужчин уже стоят в нескольких метрах от матраса. Сань узнает Хуана Цзюя. Второй, должно бьпъ, Жи Жуй Сюонь, факир.

— Пойдем с нами, — говорит Хуан.

— Что случилось? — спрашивает Сань, но не получает ответа.

Он поднимается. Хуан Цзюй уже стоит у двери. Факир ждет, чтобы Сань шел впереди него. Они пересекают площадку для повозок. Сань чувствует капли дождя на лбу и щеках, шагая в паре метров за врачом. Жи Жуй Сюонь следует за Санем примерно на том же расстоянии. Факир несет в руке что-то вроде фляги.

«Они собираются меня запереть? — думает Сань. — Решили меня избить?»

Отец иногда бил его в лицо или по шее. Если Сань делал что-то не так, отец велел ему положить обе ладони на разделочный стол. Странно, но когда мясницкий молоток ударял по одной руке, на мгновение казалось, будто боль вспыхивала в другой — но лишь на мгновение, потом места для сомнений не оставалось. Отец также заставлял его босым стоять в ведре, полном живых черепах, царапавших длинными когтями и кусавших острым клювом его голые пальцы. Он плакал так сильно, что их панцири становились скользкими от соплей.

Хуан Цзюй остановился у одного из бараков.

— Заходи.

Сань пытается расслабить спину по всей длине позвоночника, когда переступает через порог. Пытается сохранить спокойствие, которого не мог добиться в детстве, стоя перед Чэнем с цинковым ведром на голове. Однако пока на него не нападают. В комнате темно, и ему приходится постоять не двигаясь, чтобы глаза постепенно привыкли к мраку. Он слышит затрудненное, хриплое дыхание и наконец замечает человека, лежащего у стены. За спиной Саня раздается голос Хуана Цзюя.

— Их было четверо или пятеро. Двое — молодые парни. Они знали, что он должен прийти. Ждали его сразу за оградой.

Факир наклоняется, зажигает керосиновую лампу, поддерживает шею лежащего и дает напиться из фляги. Тут Сань понимает, что это Лянь, молодой китаец из Шанхая. Первый, с кем он разговорился на борту «Маньчжурии». Сань узнает его по кашлю. Лицо Ляня распухло до неузнаваемости.

— Лянь, — шепчет Сань, делает шаг вперед и садится на корточки у его ложа. Тень Саня частично закрывает лицо Ляня. Друг дышит медленно и хрипло.

— Ты тоже встречался с девушкой? — спрашивает Сань.

Когда Лянь слабо кивает, Сань видит отблеск света только в одном глазу, второй, вероятно, совсем заплыл.

Лянь наконец открывает рот, слова получаются нечеткими, словно на пути они преодолевают бесчисленные препятствия.

— Я не мог больше оставаться тут.

Лянь сглатывает, а потом произносит еще более неразборчиво:

— Я просто хотел немного погулять и побыть самим собой.

— Ты все правильно сделал, — говорит Сань и поднимается на подкашивающихся ногах.

Пошатываясь, он проходит между доктором и факиром, которые не пытаются его остановить. Саню дают уйти, и он шагает дальше, пока перед его глазами не начинает танцевать решетка, и он чувствует, как изнутри поднимается тепло.