Саня перевели в другую палату, но он уже не уверен, что его все еще интересует, что с ним должно произойти. В его теле больше не осталось кислорода. Он чувствует себя стариком, хотя еще не стар. Он садится сам. На лбу выступает каплями холодный пот, но он попросил медсестру поставить для него таз для умывания, и теперь он моется — промывает одну часть тела за другой. Он с одышкой смывает с себя смерть.

Сань не может спуститься в парк, и Ингеборг сама поднимается к нему.

— Тебе нельзя быть здесь, — говорит он.

— Это мой выбор.

— Это запрещено.

— Значит, все-таки ты болен, — говорит она с улыбкой. Когда его ответная улыбка гаснет, ему приходится это сказать: — Я не дал тебе достаточно.

Ингеборг долго смотрит на него. В ее взгляде нет ни гнева, ни обвинений, но в то же время нет в нем и горя или нежности.

— Это не так, — говорит она. — Это совсем не так.

Она берет его за руку. Ямочка на ее подбородке выглядит глубже и темнее, но ее рука все еще сильна, и Саню кажется, что он все же обманул свою судьбу. Быть может, у него самого нет ни дома, ни сердца, но они есть у Ингеборг и у детей. Он слышит, как голос дрожит от счастья, когда начинает говорить:

— Ресторан «Копенгаген», магазин сигар — ничего этого нет. Но ты здесь, и ты сильна. Ты умнейший человек. Дети всегда будут рядом с тобой, они часть тебя. Ты сможешь справиться со всем, Ингеборг Вун Сун. Это ты. Ты можешь жить.

Больше он ничего не в силах сказать, он выдохся и ему приходиться лечь. Он не дышит, но он жив.

Когда он просыпается, Ингеборг уже ушла. На койке напротив лежит мужчина. У него длинное морщинистое лицо. Сань вспоминает юношу, который покинул Кантон. Как он стоял на палубе корабля, выходящего из устья Жемчужной реки, с чувством, что он видит, как закругляется на горизонте Земля. Он вспоминает контракт, спрятанный под халатом. То, что он обязался делать, и то, что было ему обещано взамен. В контракте было написано, что его доставят обратно # целости. Сань не может сдержать улыбку. Он рад, что его писчие принадлежности пропали. Были бы они у него, он бы стал рисовать, но у него не получилось бы так, как он представлял все себе. В юности он понял, что бывает, когда кисть встречается с бумагой. Должно быть, и его отец это понял. Что все происходит очень быстро: переход от белого к черному, от пустоты ко всему, и уже ничего нельзя переделать. Это как приход ребенка в мир: получился вот этот человек, вот эта жизнь.

Сань закашливается и продолжает кашлять, пока снова не впадает в сон.

Его будит звук глухого удара, и он непроизвольно кладет ладонь на грудь. Он осматривается по сторонам. Должно быть, сейчас раннее утро. На полу рядом с соседом лежит раскрытая книга. Наверное, выскользнула у него из рук. Подбородок мужчины задран кверху, рот раскрыт, но Саню не видно, умер он или просто спит. Он хочет приподняться и вдохнуть воздуха достаточно, чтобы позвать на помощь, когда его будто дергают за плечо и накатывает волна безмятежности.

Сань закрывает рот и расслабляет тело, покой распространяется до самых кончиков пальцев, стирая границу между живым и мертвым. Он поворачивает голову к окну. Там, на ветке, сидит птица с острым блестящим клювом, черными глазами и выпяченной пушистой желтой грудкой.

Там, за горой…