Кровавая магия стекла с её перьев в землю, сверкнули десятидюймовые когти, перерубая множество полосок у плаща, а в следующий миг Элфи ударила раскрытой лапой, разнося Тигги лицо, роняя её на землю, подминая под себя и замахиваясь руко-крылом.

– Стой! – крикнул я.

И она послушалась, ломая стеклянные первоцветы, отошла назад, чуть ссутулившись.

Вьитини лежала на боку, со сплющенным от удара лицом. Челюсти сломаны, перекошены, из свёрнутого набок носа течёт кровь, края глазницы порвали кожу и наружу торчали белеющие косточки. Раны были чудовищны, но она не человек, а потому жила и пыталась дотянуться пальцами до маленькой золотистой руны, выроненной изо рта при падении.

Я отбросил руну кончиком шпаги себе за спину, и Тигги, вцепившись в землю, глядя на меня безумным слезящимся глазом, забулькала. Было сложно поверить, что это смех. Безумный, сотрясающий всё её израненное тело. Она что-то хотела сказать мне, но я не стал вслушиваться, а тем паче разбираться.

Воткнул шпагу ей прямо в сердце, погружая клинок всё глубже и глубже, не отводя взгляда от гаснущего голубого уголька, и оставил оружие у неё в груди, сделав шаг назад, когда тело вьитини начало прорастать стеклянными цветами.

За спиной тихо вздохнули и я, сняв порядком испачканный камзол, повернулся, кладя его на плечи обнаженной Элфи. Она посмотрела на меня виновато и затравленно:

– Я…

– Всё в порядке.

– Я обещала Рейну. Что никогда и ни при каких обстоятельствах…

– Рейна с нами больше нет. А обстоятельства сегодня слишком уж выдающиеся, чтобы сдерживать глупые обещания, которых от тебя требовали в пять лет.

Я помог ей встать и она, просунув руки в рукава, запахнула полы, дрожащими пальцами застегнув одну пуговицу.

– Монета. Я выронила её, когда…

Она не продолжила, а я поднял маленькую золотистую руну, затем нашел в пыли монету Оделии и с сожалением отметил, что браслет из коричневых ракушек, подаренных Тиа, лопнул, ракушки разлетелись в разные стороны. Собрал все, что смог. Вернулся к ней, стоявшей над телом, превратившимся в странную цветочную клумбу.

– Я чудовище? – Элфи не плакала, с её кулака почти перестала капать кровь.

– Тебе важно, что думаю я, или тебе важно, что считаешь ты сама?

Она поникла, прижалась ко мне, сказала тихо:

– Я человек.

– Ты лучше многих людей, которых я знаю. Ты Элфи Люнгенкраут и совсем немного Птица. По крови, но не по духу.

Я почувствовал, как девчонка улыбается:

– Так говорил Рейн, когда я была маленькой. Мне так его не хватает.

– Мне тоже.

Она расцепила объятья, кивнула, что-то решая про себя и для себя, налетел ветер, растрепав платиновые волосы.

– У меня почти не осталось сил.

– Обычных или твоих особенных?

– Всех. Но их хватит, чтобы вернуть нас домой.

Девчонка доверчиво взяла меня за руку, потянула, делая шаг, и мы оказались возле древа. Магия Птиц отличается от того, что используют люди. Ей не нужны солнцесветы и руны, она подчиняется иным правилам. Да и выглядит иначе. Почти неуловимо, если не считать вздохов ветра, вновь волновавшего крону.

– После Ила это стало очень просто, – призналась она. – Мне надо переодеться. Монета…

– Давай позже, – предложил я. – Сегодня случилось слишком многое.

– Спасибо.

– Ты уснёшь?

– Если только к утру. Посижу на подоконнике, почитаю книгу.

Она ушла, и я минут десять сидел под древом, размышляя о всяком, чувствуя вселенскую усталость, и сам не заметил, как провалился в сон. Спал недолго, проснулся от того, что Элфи меня трясёт.

– Раус! Ну, проснись же! Раус! Там Рейн!

Лицо возбуждённое, глаза расширенные и совершенно счастливые. Восторженные.

– Что? – я ничего не понимал.

– Рейн! На улице! Он жив! Да скорей же идём!

– Постой, – промямлил я.

– Догоняй! – она бросилась прочь, лишь туфельки застучали по ступеням.

– Стой! – крикнул я. – Да что с тобой такое?!

Нет ответа, только дверь хлопнула.

Помянув сов и всех павлинов, я поднялся, тряся головой, пытаясь выгнать из головы тяжесть свинцового сна, так странно меня поразившего. Даже на мгновение подумал, а не новый ли это кошмар? Но нет. Передо мной была реальность.

Я спустился вниз на этаж, бросил взгляд в окно, ничего не ожидая там увидеть. Было далеко за полночь, лишь два человека на улице – Элфи и высокий незнакомец, которого она обнимала. Затем они очень медленно перешли на другую сторону и попали в свет каштанового фонаря.

Это, действительно, был Рейн. Высокий, широкоплечий, с вьющимися волосами и его неизменной улыбкой. Иногда доброй, иногда злой, порой ироничной, ядовитой или насмешливой. Он поднял глаза и, увидев меня, махнул рукой, приветствуя.

– Дери меня совы!

Всё было неправильно, и я это понимал. Потому что мой старший брат нисколько не отличался от того человека, которого я видел долгих восемь лет назад. Он не постарел ни на день!

Не было времени бежать за Вампиром. Не было времени ни на что. Даже чтобы успеть. Я понимал это, но всё равно спешил.

Не очень помню, как очутился на улице, увидел распахнутую дверь в цветочный магазин, горящую там свечу, услышал счастливый смех Элфи.

Когда я был на пороге, Рейн ударил Элфи кулаком в висок, и она беззвучно упала на пол.

– Попалась! – сказал мой брат голосом Личинки и его глаза помутнели, став цвета яичного желтка. – Пора платить, Люнгенкраут.

Я кинулся к ней, и внезапно произошло то, что случилось, когда нас увидел Кровохлёб. Меня приподняло над землёй и потащило мимо ваз с благоухающими цветами, к человеку, сидящему на табурете, под которым ютилась седьмая дочь. Вокруг него, прямо на полу, распускались аденские розы. Мужчина лет тридцати, с очень светлыми бровями и зачёсанными назад, более тёмными волосами, вихрастыми волнами спадающими на плечи. Я успел подумать, о том, что разгадка нашлась: вот по чьему приказу была повреждена крыша, и это сделала седьмая тварь.

Улыбчивый, аккуратно одетый продавец цветов перекатил руну за щёку.

– Здравствуй, выродок, – он смотрел без злобы и издёвки. Возможно даже с уважением. – Позволь сказать, что я впечатлён. Нет. Даже потрясён. Поверить не мог, пока не увидел глазами… хм… глазом Тигги. Приручить Птицу. Такого не смог сделать никто из нас, даже твой предок. А у тебя вышло. Ах уж эти бедные, наивные птенцы, считают семьёй того, кого увидят первым после рождения. Очень умный ход, выродок.

– Отпусти её.

– Нет. Что ты. Как я могу, – он подался вперёд, произнеся доверительным шёпотом. – По правде говоря, она мне и даром не нужна, но я оказываю услугу. Да-да. Именно так. Мой друг первым понял, кто она такая. Когтеточка бы не узнал, потому что родную кровь ему не почувствовать, но вот все мы ощущаем его силу. Она есть и в твоей крови, выродок, но нет ни капли в крови девчонки, хотя ты утверждал, что вы родственники. Очень похожи внешне, однако ничего общего в фамильной силе.

Человек щёлкнул пальцами, как видно от восторга, что разгадал загадку:

– Магия Птиц – её не чувствуют колдуны. Облик Птицы никак не проверить. В моё время это стало настоящей головной болью – их превращения. Поди пойми, кто перед тобой – союзник или пернатая тварь. Тут они уделывали даже Честного Лорда. Но мой друг стал подозревать, хотя я и утверждал, что это нелепость. Пришлось освободить Личинку, чтобы спросить у неё. Она-то, в отличие от нас, видит такое сразу. Да?

– Мы заключили сделку! – теперь та совсем не была похожа на моего брата. Жалкая слепая старуха в зелёной шали.

– Уйди, – поморщился мужчина. – От тебя отвратительно пахнет.

– У него в доме дерево! Одна из последних колыбелей Рут! Уничтожь её!

– Мне нет дела до войн Сытого Птаха. Ты ему служишь, не я.

– Мы заключили сделку! – прошипела тварь, приподнимаясь на удлинившихся ногах.

Руна оказалась под языком, мигнул лиловый свет и старуху сплющил невидимый молот, плеснуло чем-то тёмным на белые астры. Тело Личинки зашипело и растаяло, не оставив после себя ничего.

– Утомила, – пожаловался он, сорвал розу, поднёс к носу. – Отец Табунов передает тебе поклон, выродок, и он хочет Птицу для себя. На время. Как заложницу. Если желаешь её вернуть, найди Птицееда, принеси его ему и получишь своего птенца обратно. Можешь жить с ней дальше до скончания века, обманывая всех дураков и потешаясь над ними.

– Отец Табунов мёртв.

– Ты, как и Когтеточка, не видишь дальше своего носа, – рассмеялся мужчина и на мгновение за этим обликом промелькнул его истинный. Я успел заметить плоскую костяную маску с четырьмя нарисованными глазами, корону из шевелящихся человеческих пальцев.

– У меня монета. Возьми её, посмотри сам и оставь Элфи.

Снова смех:

– Монета от той Жемчужной колдуньи, что спелась с Колыхателем Пучины? Я не настолько дурак, чтобы попасться в ловушку, которую они расставили для меня. До встречи, выродок. И передавай привет Осеннему Костру, если увидишь. Скажи, что я спрошу с неё за то, что она нарушила договор. А ещё скажи, что этот город будет моим.

Он поднёс к моему лицу розу: четыре глаза на круглой костяной маске моргнули и я провалился в небытие…

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ПТИЦЕЛОВ

Ветер крепчал, злился, вот-вот грозился обернуться ураганом. Я сидел в каменном распадке, укрываясь от стихии за нависшим лиловым камнем, изъеденным временем: холодным и растрескавшимся. Ветер выл словно безумный, не собираясь стихать и уже несколько дней тревожил меня страшными звуками, словно желал выгнать из укрытия, обмануть, убедить, что рядом ходят Светозарные или ещё кое-кто похуже. Он не знал усталости, рвался точно цепной пёс, злился, не имея возможности укусить.

Прошло шесть дней, как ушёл Рейн, и я терял всякую надежду. Брат строго-настрого приказал мне уходить, если он не вернётся к концу третьего дня. Не ждать и не дёргать сову за хвост, но я считал иначе.

Я желал его возвращения и не верил, что он может не вернуться. Только не Рейн. Раз уж мы смогли вдвоём с ним зайти так далеко, то вместе возвратимся обратно в Айурэ. Поэтому я решил ждать его до самого конца, но сам не знал ответа, когда придётся принимать тяжёлое решение и бросить старшего, повернув к Шельфу.

Было холодно, я, кутаясь во все вещи, какие у меня были, укрылся соломенным плащом, словно плотным одеялом, и наблюдал за безумной каруселью сизо-фиолетовых туч, грозными исполинами закрывавших небо.

Ветер и тучи – основа этого недружелюбного к человеку мира, говорили, что эти пространства не были предназначены для людей и не ждали их. Мне показалось всё куда более чуждым, странным, нереальным и куда более зловещим, чем сам Ил. Я понял это ещё в первый день, как только мы оказались здесь и на горизонте из фиолетовой дымки появились пики Гнезда. Мы шли, пригибаясь под стылым ветром, через долину из спёкшегося стекла, узкой полосой протянувшуюся на несколько десятков лиг. Мёртвая, безжизненная, чудовищно-ледяная, произведшая на меня зловещее впечатление от того, что когда-то сделал наш предок, призвав на помощь Небеса.

Всё стало ещё более жутким, когда огромные горы, похожие на термитники, нависли над нами, а в небе, играя с ветром, на недосягаемой высоте, появились силуэты крылатых существ, которым не было никакого дела до чужаков.

Весь восторг от того, что мы сделали с Рейном, давно улетучился, на смену ему пришли страх, усталость и медленно подкрадывающийся голод. Гордость, что мы смогли сделать то, о чём так мечтал наш отец – повторить подвиг Когтеточки и дойти до Гнезда, была сожрана тревогой. И уже совершенно не важно, что я и Рейн – единственные, кто после великого героя сумели добраться до Гнезда.

Весь путь через Ил, с риском, опасностями, открытием странных новых мест и ещё более странных тварей, слился для меня в долгие месяцы труда, боли, лишений и недосыпа. Порой мне казалось, что я не сделаю больше ни одного шага, упаду и не встану. Возможно, так бы и случилось, если бы не Рейн. Он поддерживал меня, заставлял, унижал, хвалил, стыдил и использовал всё возможные способы, чтобы я не сдавался. Брат был тем, кто видел во мне то, чего не видел я сам, и верил в меня больше всех на этом свете.

Своё четырнадцатилетие я встретил под розовым месяцем, зайдя уже так глубоко, что проще было идти вперёд, чем повернуть в обратную сторону. Неделя сменяла неделю, месяц истончался, пока не стал толщиной в волос, в одну розовую изогнутую нитку, которая однажды перевернулась рожками вниз, а потом и вовсе исчезла, скрывшись за сизо-фиолетовыми тучами. Сперва я не мог смотреть на них долго, слишком уж быстро они летели над головой, от них кружилась голова, и чудилось, ещё немного и я провалюсь прямо в центр этого водоворота.

Теперь же они больше не волновали меня. Существовал иной, куда более серьёзный повод для беспокойства – Рейн так и не возвратился. Я должен был пойти с ним, но за последние недели слишком устал, и он не стал рисковать, оставив меня здесь.

– Вернусь, – сказал он. – Посмотрю, что впереди, принесу солнцесвет. Нам нужны доказательства, что мы дошли. Иначе нам не поверят.

Я хотел сказать ему, что мне всё равно поверят или нет. Обратный путь долог и лучше думать о том, как добраться до андерита, чем о том, чтобы принести туда дикий цветок. Но не стал. Во-первых, он не понял бы. В некоторых вопросах Рейн слишком одержим идеями, оставшимися после нашего отца. Во-вторых, я не желал быть ещё более слабым в его глазах.

Время шло. Я мёрз, старался как можно меньше тратить еды, которой осталось и без того немного, иногда съедая за сутки лишь крошку, оставляя брату. Пил холодную воду, собиравшуюся на камнях, и ждал, ждал, ждал, сжимая под плащом рукоятку тяжёлого пистолета.

Часто засыпал. С каждым днём всё чаще. Проваливался во мрак и выкарабкивался из него, видя всё те же тучи. Иногда выбирался из логова, когда становилось слишком невыносимо и страх перед мифическими Птицами отступал.

Признаюсь, что за дни, проведённые в одиночестве, я никого не слышал и не видел. На границе Гнезда их не было, что и не удивительно, земля здесь слишком пуста и бесплодна, чтобы жизнь желала на ней закрепиться.