Как и в других частях Печи, растущие здесь из стен каштановые свечи начинали зажигаться, освещая зал по мере нашего продвижения вперед, и постепенно гасли, когда мы отходили от них.

Больше всего это место походило на мою университетскую библиотеку – шкафы из вечного дерева рунг, красно-коричневого и не сгибавшегося под временем прошедших веков, стремились ввысь, во мрак, куда не долетал свет каштановых ламп. Бронзовые ручки, матовые стёкла, массивные формы. В них скрывались тайны, таились опасности, опасливо ждала своего часа ложь, за которой прятали крупицу правды, всеми забытую и оставленную на произвол судьбы прежними хозяевами.

В центре залов стояли длинные столы, покрытые толстым слоем пыли, заваленные свитками. Возле – перевёрнутые, а может упавшие стулья. Разбитая чашка, чёрное пятно засохшего напитка. Эхо наших шагов звучало здесь неуверенно, словно оно упустило из памяти, каково это – отзываться на присутствие давно не приходивших сюда людей.

Ида, остановившись у шкафа, провела по стеклу пальцем:

– Только представь, сколько всего там скрыто. Здесь можно просидеть целый год и всё равно не успеть прочитать каждый корешок.

– Пожалуй, я немного счастлив, что у нас нет этого года. Не хотел бы я здесь застрять. Ты не знаешь, кто там стоит?

Я спрашивал о колоннах, рядами уходящих вперёд. Их вершины венчали гротескные человеческие статуи, свет к ним едва долетал, так что видны были лишь уродливые силуэты. Точнее угадывались.

– Какие-то герои, полагаю. Обычно на подобные пьедесталы возводят именно героев. Я могла бы попытаться осветить одного из них, но жалко солнцесвет. Всё равно эти люди нам не знакомы, так что не стоят траты сил.

Еще футов через триста мы оказались у перекрёстка. Зал прямо – всё те же шкафы, к которым прибавлялись стопки книг, высившиеся на полу, точно башни. Некоторые, не удержавшись, упали, и теперь множество фолиантов были разбросаны по чёрно-белым плитам.

Я подумал об Амбруазе:

– Мой знакомый многое бы дал, чтобы попасть сюда. Листал бы страницы, да кашлял, вдыхая пыль.

– Прости, но я осталась бы с ним, будь у меня хоть малейшая возможность. Даже если бы ты не хотел «здесь застрять». Слишком много ценного.

– Удар прямо в сердце, что ты выбираешь знания, а не такую очаровательную личность, как я. Куда нам теперь?

Она посмотрела в одну сторону, затем в другую, чуть прикусив губу, а после сказала:

– Тот ход, что справа. Иначе книги и вправду меня соблазнят, и я пропаду в библиотеке.

Коридор выглядел таинственным и тёмным, но стоило Иде повернуть, как каштановые лампы начали оживать: вытягивались на ветвистых стеблях, разгорались. Здесь их оказалось гораздо больше, свет вспыхнул, и я понял, что мы в круглом зале со множеством странных и непонятных объектов.

– Лаборатория Мастера Ламп, – прошептала Ида, прижимаясь ко мне, растеряв всю свою уверенность. – Неужели я здесь?

Ответом ей был отдалённый стук одинокой кирки, безрезультатно пытавшейся пробиться сквозь толщу камня, который смог выдержать даже гибель предтеч Небес.

– Что здесь написано? – я смотрел на стену, в которой мягко мерцали буквы, отлитые из чистого золота.

– Ин ронимэ ау таллетэ ас даминэм ури карельлее. Ит дамин вас легге, – произнесла колдунья на квелла. – «Сквозь свет мы несем истину свободы всем людям. Ибо свобода – это знания». Девиз кого-то из Светозарных?

– Девиз глупцов, – я подошёл к большой колбе, в которой застыло существо, похожее на морского рачка, только размером с кошку. Отвратительное, мясисто-розовое создание, у которого была голова изуродованного ребёнка. – Ты только посмотри на него. И туда. И туда. И дальше… Всё это пространство – символ их глупости, которую Айурэ расхлёбывает до сих пор.

Было ощущение, что мы в застывшем кошмаре, где среди чудесного аромата цветов спрятали музей чудовищ. Они покоились на столах, залитые воском; в банках, колбах, аквариумах; на стойках и подставках. Все мыслимые формы и все немыслимые виды.

Большая птица на длинных стальных ногах с бронированным клювом и алой шерстью вместо перьев. Мерцающий до сих пор сгусток прозрачной плоти, перетекавший в аквариуме из угла в угол и превратившийся в лицо Иды, стоило ей наклониться к стеклу. Кости, растущие прямо поверх светло-зелёной плоти существа, похожего на дельфина, но с ногами собаки. Щебетун – собственной персоной, правда менее крупный и с человеческими глазами, вместо волчьих. Препарированный мозготряс с рассечённой головой, в которой, оплетённое в странный узор из сосудов, кто-то поместил человеческое сердце. Раковина наутилуса и из неё тянутся к нам две тонкие детские ручонки так и не выбравшегося, застывшего в парафине существа. Фиолетовые щупальца, бронзовые когти, рыбьи глаза, распахнутое многообразие ртов, зубы, клыки, сгустки и даже живущая до сих пор требуха в клетке из медной проволоки, по которой то и дело пробегали искры.

А ещё люди. Конечно же – люди!

Целые и… разобранные. Похожие на людей и совершенно на них уже не похожие. Изменённые Илом, слитые с существами Ила, сшитые друг с другом в одну оплавленную многорукую особь, с ртами, глазами… так похожие на двуногих жеребят. Один чем-то напоминал чёрного жёлудя, без его знаменитой брони, другой муравьиного солдата без шерсти. В них угадывалось больше звериного, чем человеческого.

Истончённые девушки с загибающимися назад коленями, женщина с телом из аметиста, жертва собственной магии, девочка с туловищем паука.

Все они смотрели на нас сквозь толстое стекло лабораторных колб-саркофагов. Забытые, изуродованные, вызывающие отвращение и… жалость.

– Светозарные создавали существ, – сказал я горько. – Оружие. Из всего, что попадалось им под руку. Благодаря Илу и колдовству это принимало ужасные формы. Многие погибли. Полагаю, сотни или тысячи стали неудавшимся опытом, но слишком много тех, кто выжил и после заселил пространства под месяцем, слившись с тварями, жившими здесь изначально.

– Не совсем так, – Ида осторожно коснулась жёлтого драгоценного камня, растущего из развороченного черепа не то человека, не то ящера. Очень красивый, похожий на топаз. – Печь была повреждена и её покинули до войны Светозарных и даже до победы над Птицами. Своё оружие Светозарные созидали гораздо позже. О, да. Они выпустили в мир множество страшных химер, тех, кого в Айурэ привыкли называть детьми Светозарных. Но здесь, Раус, не работа Светозарных.

– Тогда кого?

Ида с печалью посмотрела на меня:

– Тех, кто ещё не стал Светозарными. Тех, кого называли командирами Храбрых людей. Думаю, каждый из них вносил свой вклад в победу над Птицами, в том числе и этим вот… – её жест был преисполнен бесконечного отвращения. – Ил для них был неизведанной величиной, полной загадок, и инструментом, который, как они считали, будет подчиняться их приказам. И… конечно же никогда не затронет их самих. Не перекроит под себя, не порубит на части, не перемелет жерновами, а затем не сошьёт ниткой света месяца в нечто новое. Почему ты хмуришься?

– Потому что Светозарные всегда выставляются в Айурэ, как зло. И они зло, когда стали теми, кем стали. Но ты права, в эпоху противостояния с Птицами, они ещё не ушли в глубину, не сошли с ума от желания забрать Птицееда. Перед нами их выбор, их шаг в пропасть. Ради победы и свободы, которую они хотели обрести, даже такой вот ценой, – я остановился, глядя в светло-зелёные глаза мужчины без нижней челюсти и трахеи, с руками-клинками и воротником ящерицы. Множество роговых наростов рвали его кожу, вылезая на поверхность. – Но Когтеточка в наших легендах – всегда герой. Всегда, Ида. А здесь… Он главный, старший, лидер. Тот, кто повёл за собой остальных, научил колдовству. Без его одобрения никто бы не стал делать такое. Нельзя же просто отвернуться и не заметить подобное.

Она смотрела на меня с интересом, едва ли дыша, словно не ожидала услышать такое.

– Ты видишь, – в голосе Иды я почувствовал радость и… благодарность. Почти облегчение, словно она думала, что я решу прогнать её за какой-то ужасный, чудовищный проступок, которого она не совершала. – Один из немногих в Айурэ – видишь. Значит, я не ошиблась, ты можешь понимать суть вещей. Я при тебе спорила с матерью. Она романтизирует Когтеточку, я же считаю его человеком, допустившим множество чудовищных ошибок. Вот, одна из них перед нами, но, к сожалению, не единственная. И я рада, что хотя бы ты не станешь смеяться надо мной за то, что я так говорю о хозяине Птицееда.

– Не стоит человека превращать в бога. В любом из нас слишком много тьмы, чтобы забывать о ней в других. Даже в столь удачливых, храбрых, великих и совершенно сумасшедших, как Когтеточка. Предпочитаю видеть в своём предке не только то, о чём принято говорить в приличном обществе. Но, полагаю, все из нас могут очень сильно ошибаться насчёт него. Настоящую истину мы вряд ли когда-нибудь узнаем.

Ида опустила плечи:

– В оправдание тех, кто делал это, хочу сказать, что многое здесь работа Ила. Ил – основной художник в картине создания существ и уродования людей. Светозарные были всего лишь кистями, которыми он управлял. До поры до времени, конечно же. Затем они сами стали расписывать холсты. Осенний Костёр со своими моллюсками, Отец Табунов с жеребятами, Дева Леса с чёрными желудями и все остальные – тоже. Кто-то создал седьмых дочерей, кто-то придумал муравьиного льва. Хорошо, что подобные эксперименты теперь запрещены. Я очень надеюсь, что запрещены.

Мы шли и шли мимо людей и нелюдей. Уродов, монстров, чудовищ и частей тел чудовищ. Мёртвых, полуживых, дремлющих, желающих проснуться. По старым следам колдовства, искажений, боли, застывшей насмешки над людьми. По мясной лавке. Прозекторской. Анатомическому музею. Вивисекторской.

Кладбищу.

– Столько людей, – сказал я. – Дери меня совы, столько людей…

– Ты читал Айрис Айдерманн? «В шаге от заката»?

– Да.

– Тогда должен помнить, что многие из тех, кого мы видим, добровольцы. Они сами согласились помочь колдунам, отдать себя ради цели, которую считали более важной, чем жизнь.

– Я помню. Потому-то их и назвали потом храбрыми. Для этого, – я кивнул на ближайшую колбу. – Требуется колоссальная смелость.

– А ещё желание победы. Люди готовы были пойти на то, чтобы задержать Птиц своими изменёнными телами, пока сооружаются Небеса и растут солнцесветы.

– Воистину, мы никогда не знаем, к чему приведут наши жертвы.

Ида, слыша мои слова, согласно и немного печально кивнула:

– Я считаю точно также. Но в какой-то мере им повезло – умереть и не увидеть, к чему всё пришло. Возможно, они даже умерли счастливыми.

– Осознавая свою полезность общему делу и вклад в победу? Возможно… Смотри. Килли.

Она ждала нас впереди, за последними колбами с мутной жидкостью, в кругу, на пьедестале стальной платформы, потускневшей, покрытой ржавчиной. Прикованная к высокому столбу из неизвестного мне материала (но столь прочного, что он выдержал физическую мощь этого создания). Я вздрогнул – слишком уж её доспех был похож на доспех Первой Няньки. Но, конечно же, это была не она. Репродуктор вырван, металл на груди проломлен, в дыре спал мрак.

– А вот здесь я не скажу, что всё случилось добровольно. Больше похоже на пытку. – Ида задумчиво обошла её по кругу.

– Или казнь, – поддержал я, изучая цепи, удивительно тонкие, чтобы пленить столь сильное существо. – Как это вообще возможно, пленить кого-то из их братии, а потом удержать? Не уговорили же они её «посидеть немного прикованной»!

– Возможно, раньше колдуны были способны справляться с ними?

Её вопрос оживил мои воспоминания:

– В точку. Фрок мне рассказывала, что Осенний Костёр умела порабощать килли.

Ида поёжилась:

– Жуткая, чудовищная, проклятая сила Кобальта. Не желала бы я уметь подобное. Но чего они хотели от неё?

– Та же Айрис Айдерманн, – я не стал подходить к пустому доспеху. – В её «Детях Шельфа» или в «Колоссах и букашках», уже не помню, надо спросить у Элфи, строится множество теорий о том, как выглядят килли. Кто они? Зачем помогали людям и встали на сторону Рут против своего создателя – Сытого Птаха? Возможно, Светозарных, хотя их нельзя так называть тогда, интересовал облик килли? Их сила? Знания? Быть может, перед нами первая убитая людьми килли? Убитая ради того, чтобы заглянуть под её доспех?

Уголки губ Иды скорбно опустились:

– Бездарная потеря времени, сил, жизни. Они ничего не узнали, получив лишь пустоту внутри стальной оболочки. Будь здесь цветы, я бы принесла их к этому памятнику. Прося прощения за то, что сделали мои коллеги – колдуны. Это было ошибкой.

Она резко отвернулась, вглядываясь во мрак между двух колонн, где высился шкаф.

– Запах…

Я не сразу понял, о чём она. Подошёл на несколько шагов, и лишь тогда почувствовал очень слабый аромат смерти.

– Хм… – сказал я, вытаскивая из ножен Вампира. – Сюда кто-то пришёл недавно и здесь же и остался. Никто не гниёт пять веков.

– Очень на это надеюсь. Лорд Кладбищ, говорят, гнил всегда…

Откуда-то из-за угла лился тусклый бордовый свет, с каждым шагом становившийся ярче.

На стене сверкнули буквы золотом, и Ида, указав куда-то направо, прочитала на квелла:

– Там указатель: к мастерской. А за ней – что-то вроде склада, кажется. Не могу разобрать, сложное слово. И кабинет, – тронув за плечо, она обратила моё внимание. – Смотри.

Мы стали двигаться вдоль стены, к усиливающемуся запаху смерти.

За верстаком, крышка которого была завалена каким-то непонятным древним хламом, лежало тело незнакомца, лицом он покоился в длинном цветочном горшке, где росли крупные светло-жёлтые цветы с толстыми мясистыми лепестками, источавшими бордовый свет.

Я не сразу понял. И Ида, кажется, тоже. Мы тупо смотрели, как ближайшие к мертвецу цветки наклонили венчики к его голове и, неспешно пульсируя лепестками, объедали плоть, присасываясь к ней, словно пиявки.

– Это же… – потрясённо охнула колдунья, делая шаг назад.