– Двое уцелели. Тот, у кого не было магии, и тот, кто обрёл право быть лордом-командующим после исчезновения отца в Иле. У Дома Чайки есть редкие записи о легендарных временах. Мы храним память, ибо связаны с теми событиями.

– Понимаю. …Потомки Светозарных? Или кого-то из Храбрых людей?

Тихий смешок:

– Все старые семьи – потомки Светозарных. Из тех, что не пошли за родителями в Ил. Или не успели пойти. Просто по прошествии веков об этом не хотят вспоминать и говорить. Впрочем… наша кровь слишком жидкая, чтобы называть Последнюю Из бабкой. Столько поколений сменилось… Но я об архивах. Там написано странное, это смущало меня ещё в детстве. …что с Когтеточкой были согласны не все его дети. Причём не указано, в чём причина разногласий. Но по крайней мере один, а может и двое – бумаги противоречат сами себе – выступили против него на последнем этапе войны со Светозарными. Поддержали именно их. И даже убили своих же братьев, а может сестер, прежде, чем понести наказание от отца.

– Да. Мне известна эта версия. Нет лучшего способа разъярить Фрок, чем ляпнуть ей эту милую семейную историю во время званого обеда. Поверь, я знаю, о чём говорю. Проверил на собственной шкуре.

– Бедный, – посочувствовала она. – Как тебя угораздило?

– Я спорил с братом. Он доказывал, что этот предатель рода подсказал Светозарным, где искать нашего славного предка. Так что даже не поручусь, кому из нас влетело сильнее.

Ида печально цокнула языком:

– Неделя без ужинов?

– Ты слишком хорошего мнения о Фрок, – усмехнулся я и вернулся к теме. – Впрочем, все эти домыслы о моих очень далёких предках такие же недоказуемые, как и то, что Птицееда хранит семья нынешнего лорда-командующего, а Рут и вовсе сестра Сытого Птаха.

– Вот уж с последним точно многие не согласятся, – рассмеялась колдунья. – Она пришла в мир через изначальное пламя вместе с сотканными из теней воронами, и всё вокруг неё было Илом. И, полагаю, раз уж Рут стала нашей создательницей, а также создательницей существ, которых мы называем Птицами – Ил ей не понравился. Четыре ворона, а может и пять, все называют разное число, были её силой. Кроме того, некоторые дети Сытого Птаха встали на сторону незваной гостьи в том столкновении. А некоторые остались верны ему… прежнему богу. Говорят, и те, и другие до сих пор живы, ждут часа, когда поверженный Птах прилетит с луны. Одни, чтобы вновь выступить против него, другие – помочь вернуться.

Я поморщился, представляя унылый и кровожадный мир вечно голодного чудовища. В случае его победы нас ждёт бесконечный Ил. Хуже участи не придумаешь. Не знаю, как к такой перспективе относятся в Гнезде, но я точно не желаю, чтобы вместо Айурэ…. Да нет, вместо всего Золотого Рога простирались земли, полные мозготрясов, жеребят и прочих не милых моему сердцу созданий.

– А вот, кстати, раз мы вспомнили Одноликую – её дом. Ну, всё точно, как в Школе Ветвей. Идём. Скорее. Это интересно!

Мы вышли в круглый внутренний двор, влажный и холодный после дождя. Небо серело, свет возвращался, вместе с тем, как тучи отступали дальше и дальше, всё также бессильно швыряясь беззвучными молниями.

Раньше, полагаю, здесь был стеклянный купол, теперь от него остался лишь каркас из чёрного камня с двенадцатью перекрещивающимися дугами, вздымающимися на высоту взрослых кипарисов. Весь двор зарос люпинами. Их было целое поле. Пятнистое, вымокшее, светло-розовое, синее, фиолетовое. Прекрасное.

– Алтарь Рут? – удивился я. – И, судя по живым цветам, целый и не осквернённый.

– Большая удача найти безопасное место в Иле. Хочешь подойти?

– Да. С тобой всё хорошо?

Она чуть покачнулась и её пальцы сильнее сжались на моём предплечье.

– Просто устала. Давно пора отдохнуть. Ну, же! Идём! Вон дорожка.

По пути я собрал целую охапку люпинов и когда мы дошли до алтаря Одноликой – прямоугольника из красноватого базальта, где на каждой стороне была гравировка, изображающая любимый цветок богини, остановился. Переглянулся с Идой.

– Неожиданно, – в её голосе прозвучала скрытая тревога и вместе с тем любопытство.

У подножия алтаря Рут лежали кем-то сорванные цветы. Я наклонился, изучая их:

– Свежие. Срезали не позже, чем сутки назад.

– Хорошая новость в том, что это не кто-то из суани или даже Светозарных, – задумчиво заключила Ида. – Их тела не пережили бы подобной близости алтаря и люпинов. В этот двор никто из них не проникнет.

– Плохую я скажу сам. Здесь были люди. Даже так: с большим шансом здесь и сейчас есть люди. И они, раз забрались настолько далеко, могут быть опасны.

– Раз они, как мы, несут цветы Рут, то есть шанс, что они не так уж и плохи.

– Я бы поостерёгся выбегать к ним первым. Во всяком случае, пока мы не поймём, кто здесь.

– Печь большая. Мы можем и не встретиться.

Я подумал, что этот вариант, возможно, лучший. Не люблю заводить новые знакомства в Иле. Впрочем, с Идой я познакомился тоже в нём, и не сказать, что бы теперь жаловался. Скорее наоборот.

– Точно могу утверждать, среди них колдун. Только человек с солнцесветом и руной может открыть входную дверь.

– Должно впечатлять, – заметил я. – Что они забрались так далеко, и у колдуна остались ресурсы. Они, в отличие от нас, проделали весь путь пешком.

– Или нет, – Ида осматривала поле люпинов, словно искала спрятавшихся. – Вдруг они тоже нашли портал. Или им его сделали… Ты прав, Раус. Лучше поостеречься.

Я хорошенько подумал, стоит ли оставлять свой букет рядом с букетом неизвестных. Если они вернутся, то удивятся не меньше, чем мы. Но затем рассудил, что Рут, если она сейчас вдруг обратила на меня внимание, довольно сильно расстроится не получив то, что я полагал оставить для неё.

– Мы на ногах уже много часов. Надо отдохнуть и набраться сил, – я чувствовал, как шумит в голове от усталости и недосыпа нескольких дней.

– Тогда лучше нам не уходить от поля. Останемся среди цветов. Вон там, у одной из опор каркаса, – предложила Ида. – Не волнуйся. Я потрачу толику цветка, чтобы нас не застали врасплох. Никто не заметит…

Губы жгло от поцелуя.

Я всё ещё ощущал его, словно огненный перец коснулся их. Тепло, жар, потом яростный ожог – мне пришлось пройти через все стадии боли, и та проникла в меня, сжигая нёбо, язык, гортань, пищевод и наконец желудок.

Острая и в то же время медово-сладкая. От неё хотелось избавиться и… чтобы она продолжалась и продолжалась. Бесконечно-долго.

Но она исчезла и на губах осталось лишь ощущение приятного касания чужих губ.

Холодная вода серебряного озера, в котором отражался непередаваемо-огромный кровавый месяц, холодила щиколотки. Я задрал голову вверх, но не увидел никаких признаков Сытого Птаха. Сегодня он был не в настроении.

Ида сидела передо мной, в воде, обхватив руками колени, глядя куда-то за горизонт, где серебро зеркала касалось больного розового неба, сливаясь в единую нитку бесконечности, скрывая за собой высокие пики Гнезда.

Я видел её собранные в высокий хвост, мокрые на концах, липнущие к спине волосы, красивую беззащитную шею, плечи, острые лопатки… цветочную тунику из магнолии. Мой кошмар снова вернулся.

– Чего ты хочешь? – спросил я.

– Сложный вопрос, – ответила мне Ида, не обернувшись. – Даже мудрый человек не всегда может ответить на него сразу. Или… искренне. Ты сумеешь? Чего хочешь ты, Раус Люнгенкраут? …потомок Когтеточки.

Я подумал. Чего я хочу? Чтобы вернулась Элфи? Чтобы я нашёл Рейна? Когтеточку? Птицееда? Чтобы не видеть снов? Или только этого? Вернуться из Печи домой? Познать все загадки Ила? Чтобы воспоминание об Осеннем Костре навсегда исчезло из моей памяти?

– Вот, видишь. Это довольно непросто – желать, – в её голосе не было насмешки, только сочувствие. – Я желаю слишком многого. Даже больше, чем ты. Но, полагаю, на финале это не принесёт мне никакого счастья. Так всегда бывает с желаниями – они, в большинстве своём, не оправдывают наших надежд. Стоило бы себя пожалеть, но я не достойна жалости даже к самой себе.

– Ты существуешь или это мой кошмар?

Она повернулась ко мне, и я увидел, что в её светлых глазах, по нижнему краю радужек, живёт месяц Ила.

– Мне грустно. Одиноко. Тоскливо. Я заблудилась и потерялась. Почти, как ты. Но гораздо страшнее. Время и прошлое пьют мою память, шепчут о старости, которой нет. Ты знал, что люди, оставшиеся тут надолго – получают почти вечную молодость?

– Цена этой молодости слишком высока.

Ида отвела взгляд:

– Хм… мудрость у потомка Когтеточки. Это… красиво. Не зря ты привлёк моё внимание. Я всегда страшилась старости. …Трагедия не в том, что приходит старость, а что, когда это случается, никуда не уходит молодость. Она заперта внутри тебя и кричит, кричит, кричит… – её голос упал до шёпота, мне показалось, что она плачет, но сейчас, когда моя собеседница снова отвернулась, я не видел её лица. – Я ошиблась, торгуясь с Илом. Жаль, что ты мудрее меня. Не важно.

– Что не важно?

– Это ответ на твой вопрос: существую ли я на самом деле или это всего лишь кошмар. Не важно. Сам прими решение, удобное для тебя.

– Почему ты выглядишь как Ида?

– Потому что ты хочешь её видеть. И потому, что она не пугает тебя. И потому что мне нравится быть ею. Почувствовать себя хоть немного живой. Хоть на секунду. Хоть здесь, где лишь ветер и одиночество старой памяти.

Действительно. Не пугает.

Я поколебался. Сел рядом, прямо в холодную воду. Увидел, что она только покосилась на меня, даже не повернув головы. Месяц висел в небе и тень, что пряталась за ним, затаилась.

– Мне жаль, – шепнула она.

Я ждал продолжения. Шло время. Месяц всё больше и больше рос в размерах, пока не заполнил всё пространство, заливая глаза алым. В этом кровавом, больном свете, уже нельзя было ничего различить. Лишь движение рядом.

Губ коснулся лёгкий поцелуй. Шёпот:

– Просто помни, когда придёт время – мне жаль. Я не хотела того, что случилось и будет. Только не с тобой. И не для тебя. Мне жаль…

Проснулся я через несколько секунд после Иды, обнимавшей меня. Почувствовал, что она вздрогнула, пробуждаясь, а после отстранилась.

Нашей периной были люпины, и они же росли вокруг, закрывая обзор, давая возможность видеть лишь розовое небо.

– Что произошло? – Сон всё ещё пытался сжать голову свинцовыми ладонями, запустить пальцы в волосы, утянуть назад. Губы немели, и я слышал несуществующий шёпот в ушах. Дери совы мои кошмары.

– Кто-то касался колдовства.

Три ветви: Белая, Кобальтовая и Серая способны чувствовать на большом расстоянии, если другой колдун пользуется руной и солнцесветом. Россы – здесь вне конкуренции. Тот же Болохов ощущает чужую магию за лиги и без ошибок может сказать, какая ветвь используется. Именно так мы и наткнулись на Оделию.

– Как далеко?

– Не близко. Мы там уже прошли. У самого входа.

– Кто-то открыл дверь?

– Да, – она хмурилась.

– Знаешь, какая Ветвь?

– Пурпур.

Я покрутил эту информацию и так, и так:

– В любом случае, даже если он идёт сюда, то ему, как и нам, потребуется несколько часов. Хотя очень сомневаюсь, что он здесь ради алтаря Рут.

– Он или они – не важно. Соседнее крыло рядом. Мы пройдём через него, заглянем в лабораторию. Долго мы спали?

Я посмотрел на месяц:

– Больше десяти часов. Редкость для меня в Иле.

– Ты стонал во сне, – она коснулась моей щеки, пытливо заглядывая в глаза.

– Всего лишь неприятный сон, – я выкинул из головы то, что было возле несуществующего озера. – Давай двигаться дальше. Из Печи есть другие выходы?

– Пока она копирует Школу Ветвей. Точнее, наоборот. Так что выходов, по меньшей мере, пять.

– Тогда после лаборатории проведёшь нас к ближайшему. Чтобы не столкнуться нос к носу с новыми посетителями.

– Да. Разумно, – колдунья расправила порядком примятый и испачканный подол городского, совершенно не подходящего для Ила платья. Я увидел, что руну она сжимает в кулаке.

– Цветок, который дал тебе Болохов. Сколько в нём осталось силы?

Она вздохнула:

– Я стараюсь беречь каждую каплю. По моим расчётам, смогу забрать из него на пять, может быть на шесть заклинаний. Лучше бы его не тратить без особой нужды.

Я думал точно также.

Второй корпус Печи в корне отличался от прежнего: куда более широкие коридоры, везде каштановые лампы, которые оживали, стоило нам приблизиться – словно свечи в них меняли совсем недавно, а не пятьсот лет назад. Они росли из стен, сплетались лозами друг с другом, образовывали тяжи на потолке. В пролетах, вертикальных шахтах, украшенных растительными лестницами, парили вверх и вниз объёмные стеклянные шары, где заточили молнии. Те лизали преграду, растекаясь по ней, сверкая ярко-голубым и тёмно-фиолетовым.

Ида даже бровью не повела, пройдя под ними, и её волосы, треща, встали дыбом. А после и мои. Зрелище было… ну, признаюсь, забавным. Мы посмотрели друг на друга, стараясь оставаться серьёзными.

– А ты говорил в Солнечном павильоне, что нам не стоит быть вместе из-за неприятностей, которые мы притягиваем, – сказала она. – Послушай я тебя, и пропустила бы… это!

Я попытался пригладить волосы, но они лишь потрескивали под ладонью, покалывая кожу искрами, не желая слушаться. Она не выдержала, засмеялась, откинув голову назад, и её смех, искренний и медовый, полный завораживающей силы, жизни, искрящейся радости, смех, который мне так приятно слышать, кажется был лучшим, что случалось в многострадальной Печи за последние века.

Я не удержал серьёзную мину, рассмеялся следом, качая головой:

– Спасибо Одноликой, что в столь глупом виде меня видишь только ты.

Ида толкнула меня плечом в плечо и заговорщицки шепнула:

– Ты забыл о глупом почти обнажённом виде в Шестнадцатом андерите. Вряд ли у тебя получится удивить меня сильнее.

– Да, уж… – пробормотал я. – Полагаю, даже Кровохлёб был впечатлён.