– Ладно, – Болохов неприятно щёлкнул пальцами. Дёрнул щекой. Посмотрел на небо, словно ища у него ответа, отчего нам такое невезение. – Свинья не съест…

– Что? – порой обрывки его росских поговорок ставили меня в тупик.

– Прорвёмся. Тебе знаком этот сектор?

– Возле входов они часто похожи друг на друга, но с уверенностью могу сказать, что здесь я впервые. Это какой-то отдалённый район. Про него ни в книгах, ни в разговорах при мне не упоминалось. Возможно, здесь не было людей с тех пор, как над мертвецами положили каменные крышки.

– Выходит, погост сильно больше, чем мы думаем?

– В дальние углы, если и забирались, то не возвращались. И судя по запаху, я могу понять, отчего так случилось, – я прислушался, но здесь как обычно властвовала гнетущая тишина. – Ты встречался раньше с жеребятами?

– Да. В молодости. Я смог его убить, – он говорил без всякой гордости, просто делился фактом.

Серьёзное заявление. Даже для колдуна Белой ветви. Жеребята агрессивны и проворны. Их можно уничтожить, даже без колдовства, но при большой удаче и обычно c большими жертвами.

– В одиночку?

– Выжил только я, – ещё один простой, но честный факт.

Уже понятнее. Пока жеребёнок рвал спутников, Болохов бил его магией.

– Обнадёживает, – сухо произнёс я.

– Да ну?

– С тобой шансов гораздо больше, чем с тем же Ларченковым.

– Хм… Мне нужен совет специалиста по Илу – как мы поступим, Медуница?

– Не будь ты колдуном, я сказал бы, что мы постараемся прокрасться, точно мышки. Но у тебя с собой солнцесветы.

– Беда…

Мы замолчали, глядя на каньон, на проклятущую мальву и на то, что скрыто за ней.

Жеребята странные существа.

Их сотворил Отец Табунов, когда началось его противостояние с Когтеточкой, а после и с остальными Светозарными. В тот мрачный век, используя свою силу, знания, Ил, плоть человека и тварей, которых он нашел где-то в областях недалеко от Гнезда, он выставил на суд Сытого Птаха создание, которое стало основой его армии, первого табуна – жерёбёнка.

Тех, кто мог уничтожать рыцарей, которых впоследствии назвали Храбрыми людьми. Тех, кто убивал колдунов, ещё не ставших суани и вьитини.

Жеребят истребили в страшных войнах, бушевавших по всему Илу, так что от нескольких табунов остались лишь жалкие крохи. Мощная сила, с которой считался даже Когтеточка, исчезла следом за своим создателем – Отцом Табунов, погибшим где-то среди Кристальных фонарей, а может Каштановых дебрей, на руках у Златовласки.

Остались лишь единицы, расползшиеся по Илу, изменившиеся ещё сильнее, одичавшие, переродившиеся, расплодившиеся и забывшие своего творца, в отличие от тех же щебетунов, которые до сих пор помнят моего предка.

Фрок когда-то сказала: на счастье человечества, жеребята сильно измельчали и ослабели. Тут, конечно, я порадуюсь новости, но и того, что осталось, людям хватает за глаза.

Как правило, они держатся на дальних рубежах Ила, довольно редко охотясь близко к Шельфу, но случается всякое – Ил перетряхивает и твари приходят из глубин. Рейн рассказывал мне, что встречал вместе с отцом не эту вот молодую поросль, а одного из древних, уцелевших с тех времён, и это зрелище в первый и последний раз заставило его задуматься о том, чтобы больше никогда не уходить из Айурэ.

Ну, а что касается солнцесветов, о которых мы только что говорили – жеребята чувствуют их. Ибо где солнцесвет, там и колдун. А эти создания были сотворены, в том числе, чтобы находить их и убивать, ослабляя силы тех, кто когда-то выбрал сторону Когтеточки.

То есть мимо мы не проскользнём. И перед нами большая дилемма: оставить солнцесветы здесь и попробовать проскочить, но если он нас заметит, то мы останемся, уж простите за такую аналогию среди воспитанных людей, с голым задом против очень злой и очень голодной, дери её, совы. Если пойдём с цветком, то шанс не привлечь его внимание примерно такой же, как бросив соловья в толпу нищих ожидать, что они возвратят его обратно по доброй воле.

– Мы не можем вернуться, иначе я бы предложил такой вариант. Дорога здесь одна, только вперёд. Угадаем направление и выберем правильную развилку – есть вероятность, что не придется проходить мимо его логова. К тому же нельзя исключать, что оно оставлено и никакого жеребёнка здесь и вовсе нет, кроме его запаха и старых фрагментов плоти, – размышлял я. – Цветки бросать нельзя. Ты, полагаю, первый раз перенёсся настолько глубоко в Ил. А затем резкий прыжок куда-то на кладбище. И ещё будет – с него, если мы выживем. Последствия окажутся страшными, попробуй ты войти в Шельф без защиты. Если бы…

– Если бы, да кабы. Да во рту росли грибы, да ещё и с глазами, как в Старой Резани8… – заворчал он, как медведь. – Долби тебя дятлы. Ладно. Пусть с цветками… Но их с таким же успехом можно растратить во время боя, коли конечно раньше не рассыплется руна или не закончатся мои сектора.

– Значит, повезло, что твоя ветвь способна восстанавливать уже полностью опустошённый цветок.

Он стрельнул глазами:

– Восстанавливать с помощью чьей жизни? Твоей?

Ил жестокое место. Он не терпит сантиментов. Забывает о дружбе. Любви и привязанностях. Здесь часто люди становятся ничуть не лучше, чем местные обитатели. Впрочем, порой случаются и совершенно обратные вещи. Тогда Ил видит и самопожертвование, и взаимопомощь.

Иногда.

Редко.

Почти… никогда.

Я вспомнил всё, чему учил меня старший брат. Напомнил себе, что Ил жестокое место. И я должен забыть о всяческих сантиментах.

– Очень надеюсь, что ты используешь какого-нибудь менее знакомого тебе бедолагу, чем я. У Шельфа они встречаются.

– Хм… – он прищурился. – Можешь обмануть себя, но не меня, риттер. Ты слишком щепетилен. Впрочем, мы забегаем далеко вперёд. К Шельфу надо ещё дойти с целой головой.

Он сунул руку в сумку, где у него лежали цветки, вытащил уже знакомую мне упаковку и вытряхнул себе на руку нечто довольно густое и окровавленное. По консистенции так похожее на кашу, но на самом деле рвоту своей дочери.

Хладнокровие Капитана я скопировать не смог, сказав с некоторой ноткой отвращения:

– Я-то всё думал, для чего ты её так бережно хранил.

– Сердцем чуял, что пригодится. Иначе бы Ветку не стошнило. Она всё наперёд знала.

– Надеюсь мне не придётся это есть.

Он стал лепить из этой отвратительной массы шарик размером с небольшой апельсин, бросил его под ноги и тот, вопреки моим ожиданиям, не разлетелся на кусочки, как присуще каше, а остался целым. Точно мячик для игры в донг.

– Боюсь спрашивать, но всё же рискну – что это?

– Колобок.

Я быстро пролистал в памяти книжку росских сказок, которую читал пятилетней Элфи:

– Который сбежал от бабки и деда, попав на обед к лисе?

Его блеклые глаза смеялись:

– Твои познания в детских небылицах моей страны удивительны. Но это небылицы. Была бы реальность: дед с бабкой оказались бы из Белой ветви, а лису колобок бы сожрал. И не только лису… Это мой козырь на случай плохих ситуаций, которому я совсем не рад. Готов?

Я отсалютовал ему Вампиром. Он пнул колобка ногой и тот по дуге отправился в полёт, упав далеко впереди, где-то в мальве. Колдун грязными руками сунул руну под язык, и мы пошли…

Первый чужеродный звук среди могил – далёкий смех седьмой дочери.

Эти твари проникают сюда также, как и мы – через врата. Не знаю, чем их привлекает древний некрополь, но они здесь столь же докучливые обитатели, как комары на болоте. Если придёшь, то рано или поздно обязательно наткнёшься.

Смех возник и смолк, словно его не было. Лишь Болохов, цепко оглядывающий сдвинувшиеся к нам красные стены, вздрогнул от неожиданности и теперь с раздражением на себя хмурился.

Мы миновали прямой отрезок после врат, довольно сильно потрудившись, пробираясь мимо стеблей разросшихся растений, на минуту остановившись у развилки, где каньон дробился на три, куда более узких и тенистых. Я прошёл в каждый на десяток шагов, но запах дрожжевого теста и ванили лишь усиливался. Пахло из каждого прохода и определить, где безопасно, не было никакой возможности.

Болохов достал из кармана серебряную сову. Показал мне, вопросительно подняв брови. Я пожал плечами. Предоставить судьбу Рут, когда всё равно не можешь решить и выбрать, вполне себе подходящий вариант.

Он кинул монету, поймал, посмотрел, ткнул на центральный проход. Совы знают. Как он выбирал из трёх вариантов, при двух воможных: когда есть только аверс и реверс монеты, но я не спорил. Центральный, так центральный.

Мы прошли его насквозь, вдыхая вонь жеребёнка, вздрагивая от каждой тени и ожидая, что эта тварь появится в любую минуту, перегородив и без того узкий лаз своей тушей.

Нависающие гробницы царапали наши плечи, и наверху снова хихикнула седьмая дочь, мелькнула в розовом просвете неба и затаилась.

Как оказалось дальше, выбирали мы, действительно, из ничего. Все три хода вновь сливались в один – широченный, разорённый, с высохшими цветами, разбитыми крышками усыпальниц и выброшенными на землю потемневшими от времени останками, лежащими вдоль стен вперемешку со ржавыми фрагментами измочаленных доспехов.

Каньон уходил вниз, не глубоко, но достаточно, чтобы было видно того, кто здесь буянил. Нечто огромное и чёрное, покрытое серой полупрозрачной плёнкой, так похожей на грибную слизь, лежало на земле. Ни рук, ни ног, ни головы. Бесформенная клякса, поверхность которой мерно вздымалась и опадала.

Я посмотрел на Болохова, на то, как заострился его нос, как выступили скулы и ввалились глаза, под которыми появились тёмные круги. Полагаю, мой внешний вид сейчас был ничуть не лучше. Так бывает, когда ты понимаешь, что перед тобой куда большая дрянь, чем ты рассчитывал.

У нас у обоих есть опыт Ила. И мы оба знаем некоторые прописные истины тех, кто сюда ходит. Все молодые (читай – появившиеся после гибели Отца Табунов) жеребята цвета лососины. Где-то между нежно розовым и бледно-красным. Этот же был угольным, чернее летней ночи. Бесконечная, глубокая тьма, которая властвует на обратной стороне луны, в доме Сытого Птаха.

Невесть как забравшееся сюда, непонятно по какому капризу Рут выжившее чудовище, видевшее мир в те времена, когда Светозарных только пожрал Ил, когда они сцепились из-за жажды обладания Птицеедом. Древний бич всех Храбрых людей, отправивший множество из них в гробницы, мимо которых мы только что прошли.

Я приложил палец к губам, махнул к правой стене, мол, попробуем прокрасться мимо.

Шипение сверху. Седьмая дочь, на четвёртой от земли гробнице, прижавшись к ней, таращила на нас фосфоресцирующие глаза. Забавляясь, она шёпотом пропела:

Что таишься, риттер смелый?

Что, колдун, ты загрустил?

Вам не выйти за пределы

Той аллеи средь могил.

Гаденько и тихонечко хихикая, она прыгнула прочь, на следующую гробницу, а потом ещё. Болохов дёрнулся, чтобы её прикончить, но вспомнил, что кровь сейчас – это не то, что следует проливать рядом с жеребёнком. Оставалось лишь наблюдать, как она, довольная собой, кривляется, корчит рожи, а после уходит, скрываясь в тени каньона.

Росс ткнул меня кулаком в плечо, мол, давай дальше, но я всё ещё пристально вглядывался туда, где она исчезла. Я буду не я, если не знаю эту мерзкую породу. Слишком легко и быстро она убралась. Подозрительно быстро.

Было прохладно, но мы оба страдали от несуществующей жары и потели, когда крались вдоль стены. Огромная чёрная клякса, покрытая слизистой плёнкой, внезапно изменила своё глубокое мерное дыхание на более частое. По покатому боку пробежала мелкая дрожь, словно ветер оставил рябь на воде.

Он глубоко спал, возможно несколько лет переваривая то, что поймал ранее, но близкое присутствие солнцесветов уже постепенно вело его в нашу драную совами реальность. Вопрос лишь в том, сможем ли мы убраться до того, как он решит, что ему требуется завтрак.

Когда между ним и нами было шагов пятьдесят, в этой тяжело дышащей чёрной туше произошли некоторые изменения, и откуда-то из глубины выплыло нечто большое, величиной с фамильное зеркало в особняке Фрок, серо-белое, мутное пятно. И центром этого пятна проступил бледный розовый месяц – колоссальный и странный серповидный зрачок.

Я забыл дышать, но он появился, глядя на меня, а затем вновь скрылся в глубине мутного марева глаза. А затем и тот ушел «внутрь», сменившись чёрной лоснящейся шкурой, покрытой серой слизистой плёнкой.

Из уголка рта Болохова стекала слюна, руна под языком мешала, лицо блестело от пота. Он переставлял ноги механически, не отрывая взгляда от жеребёнка, стиснув кулаки до побелевших пальцев. Мы были как два недалёких цыплёнка, только что вылупившихся из яиц и теперь марширующих мимо голодного крокодила.

Каждый из нас с вами может догадаться о том, как закончат свой жизненный путь эти наивные ребята.

Вонь дрожжевого теста и цветов ванили стала невыносимой.

Но Рут миловала. Мы ушли на двести шагов и даже старая берцовая кость, громко хрустнувшая у меня под ногой, точно проклятущая сухая ветка, не привела к эффекту, которого мы страшились.

Я показал Болохову большой палец, как это часто делали россы.

И в этот момент с дальней гробницы, от прохода, из которого мы вышли, брошенной ловкой рукой, прилетел камень. Он не достал до кляксы всего-то пары футов, упал, раскололся от удара на несколько плоских осколков.

Я увидел скалящуюся седьмую дочь, замахивающуюся для очередного броска и лопающуюся алым облаком бисеринок крови, когда Болохов ударил по гадине.

По мне без разницы, отчего бы проснулся жеребёнок. От упавшего на него булыжника или же от того, что кто-то коснулся дара рядом с ним. Результат одинаковый.

Мы так и так прыгнули к нему в пасть.

Из глубины тьмы выплыл серый глаз, ярко-ярко розовым пламенем вспыхнул серповидный зрачок. Он уставился на нас с равнодушием великана, увидевшего в своём доме случайных муравьев.