Их переступил лишь один из псов – и старая сука с одним глазом, подошедшая ко мне самой последней, прижала уши, вздыбила сизую шерсть на загривке, опустила голову и зарычала жутко и низко, скаля зубы. В этом рыке уже не было никакой речи, лишь угроза, заставившая нарушившего какие-то правила стаи прижаться к земле и уползти в сторону.

– Ну, пошли, – сказал я Болохову, шагнув вперёд. Его не надо было упрашивать. Щебетуны не препятствовали, стая осталась позади. С нами направился лишь эскорт из старшей самки и второй, которая вся была в шрамах.

Держались они по бокам от нас, в сотне шагов, выступая эдаким почётным конвоем, иногда перечирикиваясь между собой.

– Почему? – спросил Болохов.

Очень хороший вопрос, друзья мои. Я мог бы ему рассказать семейное предание, про которое давно все забыли. Об обычной, давно исчезнувшей породе бойцовских псов, которые были с Храбрыми людьми во время покорения Ила. О колдунах, улучшавших их выживаемость и мощь с помощью этого пространства и тех тварей, что здесь обитали. Точнее, об одном таком колдуне, моём предке, который вывел несколько подобных собак. Или некогда на них отдалённо похожих.

Когтеточка давал им жизнь с помощью колдовства и своей крови, а они запомнили её запах. Даже спустя десятки поколений, даже когда он исчез где-то в Иле, после сражения со Светозарными. Это записано где-то в глубинных инстинктах всех рождённых щебетунов – преклонение перед их создателем, творцом и богом.

Не знаю, сколько во мне осталось той, истинной крови Когтеточки, она должна быть сильно разбавлена предками за века, но её всё ещё достаточно, чтобы я чувствовал Ил, а щебетуны чувствовали меня и признавали моё право, по крайней мере, не быть ими съеденным. Поэтому любая стая, которую я встречаю, всегда меня пропускает. А иногда сопровождает и охраняет.

И всё это я мог бы сказать Болохову, но по понятным причинам говорить не стал. Чем меньше людей знает о моём предке (а в последнее время их как-то прибавилось), тем лучше. Поэтому я совершенно бессовестно солгал:

– Они разумны, помнят запахи, а также могут делиться информацией друг с другом. Когда-то мы с братом спасли одного из щенков этого племени. Не в этой стае, но щебетунам не чужда благодарность.

Он, кажется, остался удовлетворён ответом:

– Маленькая доброта приводит к хорошим последствиям? Редкая удача в нашем мире.

Холмы сближались, террасы нависали над нами всё ниже, закрывая месяц и погружая местность в холодные тени. Пока совсем не перекрыли дорогу, оставляя нам лишь один путь – вверх. По узкой тропе, с сыплющимися из-под ног мелкими камушками, от террасы к террасе, с щебетунами, дышащими в спину.

– Лучшего пути нет? – Болохов оглянулся назад, на долину, рощи чёрных акаций, бурую ленту грязной реки и какие-то сияющие пузыри малахитового цвета, рождающиеся за горизонтом. Собирающиеся в нечто, подобное облакам, и летящие против ветра.

Ил говорил, что это лучший путь. Прямо. На верхние террасы.

– Если и есть, то я о нём ничего не знаю. Осталось совсем немного. Я в этом уверен.

– Долби меня дятлы.

Минут через десять щебетуны остановились, словно уткнулись в невидимую границу. Кажется, их территория и охотничьи угодья заканчивались здесь. А, быть может, там, дальше, земли существ, с которыми они просто не желают связываться. Такой вариант тоже нельзя исключать.

Старшая самка на прощание опять положила голову мне на плечо, чирикнула нечто ободряющее и отправилась на спуск вместе со спутницей.

– Я до последнего думал, что они передумают и сожрут нас, – Болохов снял шляпу, вытер рукавом вспотевший от подъёма лоб. – Эту встречу я точно запомню. Долби. Меня. Дятлы.

Последние три слова были сказаны потрясённо-поражённым тоном.

Мы забрались на плоскую вершину ступенчатого холма, чтобы увидеть открывающуюся перед нами местность. Поля кроваво-алой травы, тёмно-бордовые рощи, петляющая между ними бирюзовая дорога из застывшего минерала, природу которого отсюда я не мог понять, но он блестел в свете месяца холодным мёртвым светом.

Довольно далеко, наверное, в часе пешим ходом от нас, среди седой проплешины, пожравшей и алую траву и бордовые деревья, вздымаясь высоко вверх, застыл серебристо-синий конус улья.

Очень большой. Гораздо больший, чем тот, к которому мы ходили с Элфи. Древний, необычный, похожий на собранный из скелетов разномастных морских чудовищ, с чёрными лакунами сот, извивами, вмятинами, выступами, рёбрами жёсткости.

Его окаменевшие ноги глубоко ушли в землю, распространяя вокруг себя остатки сохранившегося холода.

– Неожиданно, – признал я. – Куда он полз? Не к Шельфу же? Слишком далеко.

– Сам в толк не возьму, – Болохов хмурил светлые брови, сунув руки в карманы. – Его остановили?

– Повреждений не вижу. Во всяком случае, отсюда. Он древний. Наверное, времён войн Светозарных друг с другом. Мало ли что тогда произошло и для каких целей его использовали. Одно могу сказать: с большой вероятностью мы первые люди, которые его видят. Этот уголок Ила совершенно не изведан.

За всё время я не видел здесь никаких признаков присутствия человека: остатков костров, следов или даже костей тех, кто прибыл сюда раньше нас.

– Сомневаюсь, – возразил он. – Сюда вел один из порталов, значит, здесь бывали. Возможно, из-за этого самого улья. Возможно, из-за булыжников.

Ох, уж эти булыжники, друзья мои. Очень уж они не дают покоя людям. Колдунам в особенности. Руны слишком ценны, чтобы не стремиться ими завладеть. Даже ценой собственной жизни.

– Возможно, – эхом повторил я. – Но улей отвлёк твоё внимание. Есть кое-что куда более интересное, чем этот колосс.

Я указал пальцем. Там, сливаясь с высокой красной травой, стояли деревянные алые врата, сложенные из трех круглых древесных стволов в форме росской буквы «П».

Он прищурился, пытаясь найти объект, затем увидел, и на его обычно холодном лице расползлась улыбка, затронувшая даже глаза (что ещё большая редкость).

– Я-то думал, что с моим счастьем только в бор по грибы. А поди же ты…

– Что? – переспросил я.

– Не важно, – отмахнулся он. – Глупости это. Если они всё ещё активны, наш путь домой сократится через кладбище Храбрых людей. Например, выберемся у озера, это совсем близко к Шельфу.

Я с некоторым сомнением сжал кулак, так, что один из суставов на пальце сухо щёлкнул:

– Возможно, – в который раз, точно попугай пробормотал я. – Давай сперва узнаем, активны ли они. Слишком уж хорошо всё складывается.

– Что тебя смущает? Насчёт кладбища? – он начал спуск по тонкой тропке, лесенкой прыгающей с каскада на каскад.

– Тем, что оно довольно известно. Есть карты большинства его частей. Каньоны по краям, западная часть (пусть этот ориентир и условен) – расширяющаяся спираль. Я был, скажем так, в большинстве его частей. Почти везде. И проходил через все его врата, чтобы посмотреть, куда они ведут. Этих среди них не было.

– Ты сказал, что был в «большинстве» мест кладбища. Но не везде.

– Да. Вполне достойный аргумент. В самые дальние секторы я не заходил. Но заходили другие, и пути тех выходов также отмечены на картах. Нет ни одного описания: «вы окажетесь рядом с древним ульем». Другая причина – врата не работают. Третья – они ведут не на кладбище Храбрых людей.

Он сбавил шаг:

– То есть, теоретически можно провалиться глубже.

– И даже практически. Поди пойми, кто их строил и зачем. Короче, мы никогда не узнаем, пока не попробуем. Я за то, чтобы рискнуть.

– Это лучше, чем плестись через весь Ил, – согласился он.

Пока мы спускались вниз, Болохов что-то бормотал себе под нос, то и дело поглядывая на конус улья.

– Я знаю, о чём ты думаешь, – слова я подбирал с осторожностью.

– Да ну? – ответил он резко, досадуя на то, что я заметил.

– Слишком большой соблазн. Всё складывается идеально – улей, к которому до сих пор не приближался ни один охотник за рунами, и человек, способный переносить булыжники. Двойная удача у тебя в руках.

Его щека дёрнулась, взгляд был тяжёлым:

– Гора материала, который превратится в руны. При удаче, потратив неделю, можно набить сумку. Тогда даже мои правнуки будут обеспечены деньгами. А я забуду о том, чтобы ходить в Ил и использовать своё колдовство.

– Я думал, тебе это нравится.

– Ага. Примерно, как тетереву, которого зажаривают на углях. В Белой ветви нет ничего хорошего, даже для её носителя. Я совсем не буду страдать, если она исчезнет из моей жизни. Просто сейчас колдовство – это единственное, что я имею и умею. Именно поэтому меня нанимает Капитан. А это, – Болохов ткнул в сторону улья. – Лучший повод, причина и возможность, чтобы соскочить раз и навсегда. Жить жизнью простого человека.

– Не ври себе. Ты умрёшь со скуки, если потеряешь то, что является частью тебя.

Его взгляд вновь обратился на улей:

– Может, доберёмся до него?

– Нет. Я не понесу булыжники. И тем самым спасу тебе жизнь. Мне не нравится это место. Стоит уйти как можно скорее, а не волочиться до улья через всё поле. К тому же ты забываешь: людей здесь, может, и не было, но прихвостней Светозарных достаточно. За сотни лет они должны были его опустошить до самой макушки. Руны им нужны не меньше, чем нам. Даже отсюда я вижу, что друзы кристаллов лопнули, а значит то, что разлетелось по округе, давно подобрали.

– Или нет, – он вздохнул, словно прогонял наваждение. – В любом случае ты прав – не время и не место. Стоит пригасить свою жадность и прогнать мечты, да надежды.

Достойно уважения. Не все могут это сделать – погасить свою жадность. И часто платят за ошибки.

Спустившись, и оказавшись у высокой, выше талии, травы, мы, не сговариваясь, взялись каждый за своё оружие: я вытащил Вампира, мой спутник – сунул руну под язык. Опыт Ила говорил – в таких местах прячутся хищники, порой самые неприятные. Так что через волнующееся красное поле мы шли с такой же осторожностью, как через незнакомое болото. Над травой порхали создания, похожие на бабочек, вот только их бледно-голубые крылья были сотканы из чьей-то кожи.

Рут миловала. До врат мы дошли без приключений.

Они оказались ещё древнее, чем те, у розового озера, рядом с Шельфом. Дерево растрескалось, отходило длинными щепками. На правом столбе следы чьих-то зубов, прогрызенные ходы жучков, странные язвы… Они доживали последние десятилетия и в скором времени должны были рухнуть.

Я переглянулся с Болоховым, а затем мы, одновременно сделали шаг в проём…

– Интересно девки пляшут, – колдун с серым лицом сидел на корточках, положив руки на колени, так, что его запястья свисали, а пальцы с грязными ногтями подрагивали.

Пожалуй, мне начинало нравиться это росское выражение. В нём оказалось множество подтекстов, в зависимости от ситуации. Можно было выразить лёгкое удивление или же недоумение. Несогласие. Или, как сейчас – полную катастрофу.

Мои ожидания оправдались – врата оказались активны. И судя по давлению на уши при перемещении, мы очутились гораздо ближе к Шельфу, чем раньше. Ещё одна большая удача. Ну, а третье – это, действительно, было кладбище Храбрых людей, а не какое-нибудь жерло остывшего вулкана, по края наполненного кислотой.

Можно сказать, что везло нам, точно совам, наткнувшимся на поляну мышей.

Но… лучше не говорить. И даже не надеяться.

Ибо за всеми этими удачными случайностями, скрываясь, словно за занавеской, таилась серьёзная проблема.

Врата не пережили нашего перехода, оказавшись гораздо более хрупкими, чем я предполагал. Разрушились, разлетевшись щепками, у нас за спинами, отрезая дорогу назад.

Как и все другие части величественного некрополя, этот сектор начинался с глубокого каньона давно исчезнувшей реки, проточившей в красном песчанике целый лабиринт, заросший белой, вечно цветущей мальвой. Здесь она росла так плотно, что вставала перед нами стеной, полностью скрывая за собой нижние ярусы гробниц.

Но ни разрушенные врата, ни мальва, через которую придётся прорубаться Вампиром, ни, тем более, гробницы давно погибших героев не являлись той «серьёзной проблемой», о которой я только что упомянул.

Проблемой был запах.

Лёгкий, едва уловимый запах дрожжевого теста смешанного с ароматом цветущей ванили. Один из самых худших, которые можно встретить в Иле.

Где-то здесь, слишком близко к нам, устроил нору жеребёнок.

Я саблей рубил себе дорогу, роняя высокие стебли с распустившимися тяжёлыми бутонами, словно солдат, попавших под выстрел картечи. Прямоугольные усыпальницы, стоявшие у стены, поднимались вверх, нависая друг над другом в пять этажей. Колдун ничего не спрашивал, смотрел, как я подтягиваюсь на второй ярус, перекидываю ногу. С него подпрыгиваю и забираюсь на третий.

Можно было бы и выше, но уже и так видно заросший белым каньон, уходящий ломаной линией вперёд.

…Спустившись, я продолжал ощущать под руками странно тёплый камень гробниц.

Я думал об Иде.

Где она? Что с ней?

И молил её про себя – выживи. Дождись. Я постараюсь найти тебя. Вот только выберусь из этой передряги.

Понимал, что надежда слабая. Время играет и против неё и против меня. Но…

Дери меня совы. Вечно это «но». В Иле первый закон, говорящий: ты можешь сколь угодно строить планы… но… будет так, как решит удача, Рут, Сытый Птах в конце концов.

Ты можешь лишь принять свою судьбу и постараться выжить.

Какое-то время.

– Как минимум две тысячи футов до того места, где каньон разделяется на три коридора, – сказал я россу то, что увидел сверху. – Через заросли.

– Он может быть, где угодно, – последовал мрачный ответ. – Запах слабый. И старый. Возможно, несёт от заброшенного логова.

Я потёр подбородок:

– Не надеялся бы. Слабый, потому что он не рядом с нами.

– Чего ему тут делать? Жрать цветы да камни? Или этих? – он пренебрежительно мотнул головой в сторону гробниц.

– Седьмые дочери не гнушаются, – я не был специалистом в желаниях жеребят. – И говори потише.