Я почти не обрастаю вещами (конечно, это не касается книг в библиотеку). У меня их не очень много, и я не держусь за прошлое. Всё лишнее отправляется радовать старьёвщиков или же антикваров. Элфи, в отличие от меня, та ещё барахольщица и бережно хранит каждую ленточку или всякую коробочку из под эклеров, руководствуясь тезисом: «Так приятно вспомнить…» В итоге мне пришлось освободить ей кладовку и один из самых больших шкафов в прихожей, чтобы она могла со спокойной душой коллекционировать свои никому (кроме неё) не нужные сокровища.

Пока хозяин возился с ключами, отпирающими дверь, я поставил коробки на пол, заглянул в верхнюю. Несколько книг в железных кованых обложках, ржавый нож, фарфоровый стакан с завинченной крышкой, в котором клубился дым; охотничий рог, инкрустированный голубоватой резной костью.

Большой, тяжёлый, красиво сделанный, он привлёк моё внимание и из совершенно детского любопытства очень захотелось послушать, какой у него звук.

– Не балуй! – пригрозил мой знакомый, когда я уже почти поднёс рог к губам. – Ты дунешь, а разгребать неприятности мне. От него половина улицы оглохнет. Хватило прошлого раза.

Я внял предупреждению и положил вещь обратно в коробку:

– Не знал, что ты охотник.

– Что? – Он поднял взгляд от замка. – А, нет. Ты ошибся. Никогда не любил охоту. Позаимствовал этот рог на могиле одного парня, довольно давно. В своё оправдание хочу сказать, что ему он был ещё менее нужен, чем мне.

– Не знал, что ты грабил покойников.

– Ошибки молодости, – он беспечно пожал плечами. – Я не всегда был примерным гражданином Айурэ и владел лучшей таверной на Золотом Роге. Раньше от моих пальцев порой страдали карманы простофиль.

Он показал мне крупную круглую серебристую монету, зажатую между указательным и средним пальцами правой руки. Я узнал моё «наследие», доставшееся от Оделии.

– Ловко, – оценил я. Надо было отменно постараться, чтобы вытащить её из внутреннего кармана. – Могу я получить назад свою собственность?

Монета исчезла из его рук:

– Пожалуйста.

Он не коснулся меня, так что я довольно скептически отнёсся к тому, чтобы проверить карман. И, к своему удивлению, обнаружил утраченное на месте.

– Ты опасный человек.

– Несправедливый поклёп.

– Видел такие монеты раньше?

– Не приходилось. Ей цена – росский пятак.

– Как ты можешь судить, если никогда не видел такой?

– Предчувствие, Раус. Выкинь её. Или поменяй на что-нибудь. За этот кругляк в приличном заведении (я говорю о своём) даже омлета не купишь.

– Сохраню как память.

Он прищурился.

– Она Рейна? Я так решил, потому что ты не больно сентиментален, если это не касается твоего брата.

– Быть может.

Хозяин «Пчёлки и Перышка» пожал плечами:

– Ну, как знаешь. Спасибо, за помощь. Дальше я сам, – он наконец-то справился с замком, распахнул дверь и без всякого пиетета пихнул коробки ногой в чёрный прямоугольник погреба. Они загрохотали по лестнице, проваливаясь в хищный зев мрака.

– Радикально.

– Я стал ленив и беспечен в последнее время. И просто сижу, да жду.

– Чего?

Он озорно глянул на меня:

– Чудес, Раус. Чтобы всё сложилось так, как я хочу.

– «Как хочешь»? Ух. Такого можно ждать веками. Рут вечно подсовывает нам совсем не то, чего мы желаем.

– Вот. Ты меня понимаешь, – важно кивнул мой собеседник. – Впрочем, лучше поболтаем позже, а то твоя дама будет расстроена тем, что ты так долго её игнорируешь.

– Прости? – я не понял.

– Ритесса, которая сегодня на заре отправилась в твою квартиру, – последовал любезный ответ. – Та, прошлая, мне конечно, понравилась больше. Эта на мой вкус слишком высоковата и куталась в плащ. Явно не желала, чтобы видели её лицо. Надеюсь, на моём пороге не появится ревнивых мужей.

Я хмурился и соображал. Можно было бы подумать, что речь идёт об Иде, она высокая, но «на заре» она была рядом со мной и уж точно не пряталась под плащом, в противоположном районе города.

– Она не представилась?

– Нет.

– Ты её не остановил?

Я получил взгляд из серии «за кого ты меня принимаешь»?

– Я не твой привратник, риттер. К тому же, достаточно воспитан, чтобы не спрашивать у дамы, по какой причине она решила нанести визит моему жильцу сверху. Вот в этих вопросах я точно не любопытен.

Всё очень странно.

– Когда она ушла?

– Плохо слушаешь. Я сказал, она будет расстроена, что ты к ней не спешишь. Она никуда не уходила.

Я поторопился наверх, усиленно соображая, что происходит.

Дверь в квартиру была закрыта.

Почти.

Так на первый взгляд и не заметишь, что замок отперт и есть маленький зазор.

Я потянул на себя, входя, слыша отдалённую игру клавесина. Проверил все комнаты по пути, никого не нашёл. Амбруаз был на половине бутылки красного и предавался светлой меланхолии, его тонкие кисти рук порхали над клавишами. Я не собирался ждать, когда он завершит композицию, щёлкнул пальцами, заставляя старого учёного посмотреть на меня:

– Кто-нибудь приходил?

– Приходил? – он нахмурил кустистые брови. – Нет, риттер. Не припомню такого. А что?

– Дверь не заперта.

– Хм. Странно. Я никуда не отлучался и никого не впускал. Служанки сегодня дом не посещали.

Я махнул, мол, занимайся дальше, заглянул в кабинет, проверил комнаты Элфи, уже начиная подозревать, что старина Гаррет столь странно пошутил. Хотя это не в стиле владельца заведения.

Поднялся на второй этаж, в оранжерею. Древо приветствовало меня шелестом листьев, дверь к личинке была надёжно заперта.

Ни-ко-го.

Остаётся спрашивать сов: «что это было?»

Я вернулся в кабинет в некотором ошеломлении и даже смущении. Выдвинул кресло, сел и только тогда заметил несоответствие на моём рабочем столе.

Возле чернильницы, на чистом прямоугольнике белой бумаги, лежала большая медная монета.

Росский пятак.

Тот самый, который я выбросил по пути в андерит и о котором так легко забыл.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

СЕДЬМОЕ ПИСЬМО

Я мог бы сказать, что Август Нам – большой оригинал, если бы не был ещё большим клюнутым совой чудаком, чем он.

Обычно благородные, особенно если им повезло принадлежать к одному из Великих Домов, вроде Жаворонка, селятся в Айурэ согласно традициям. Локально и обособленно. Поближе к своим.

Сия традиция возникла в прежние столетия, когда конфликты между Домами были не чета нынешним и кровь на улицах лилась рекой. Тогда толпой отбиваться от врагов было проще.

Впрочем, и нападать тоже.

Теперь же, в нашу странную сонную эпоху, времена наступили гораздо более мирные. Горячая кровь выдохлась или же ей помогли стать куда менее… так сказать… густой, выбирайте, что хотите. Поэтому новые поколения Чаек, Жаворонков, Журавлей, да Грачей вылетают из фамильных гнезд, расселяясь в местах, которые им куда больше по нраву, чем кладбищенская тишина Великодомья.

Благородные постепенно расселяются по Айурэ и даже его отдалённым пригородам, все дальше и дальше уходя от дворца Первых слёз.

Август Нам решил поселиться возле отвесного берега Соловьиной Купели и его бежевый трёхэтажный особняк нависал над золотистой водной гладью городской бухты, узким каналом связанной с Эрвенорд. Этот бойкий, всегда живой район, зажатый на перешейке между Пляской Страниц и Птичьим Колодцем, украшенный огнями, даже для меня был слишком шумен.

И… слишком жив.

Его вечная кутёжная суета, продолжающаяся от заката до рассвета, куда более ярка и неуемна, чем в Кожаном Сапоге или Талице. И я, пожалуй, не готов припасть к подобному бодрящему потоку за все сокровища мира. После Ила, где кровь порой кипит из-за свалившихся на тебя событий, ваш покорный слуга желает толику спокойствия и отдыха.

А на северном берегу бухты Соловьиной Купели с этим довольно большая напряжёнка.

Впрочем, сам дом Августа мне нравится, в отличие от той суеты, что творится вокруг него. Здесь высоченный надёжный забор, три связанных между собой висячими переходами круглых садика, тенистых и в некоторых местах больше похожих на фехтовальные площадки (что недалеко от истины).

Над самой Купелью, выдаваясь вперёд футов на пятнадцать, находилась мраморная открытая терраса. Здесь особенно приятно по вечерам, когда вода на краткое время принимает золотистый цвет, под стать смысла Купели.

Века назад, ещё до прихода Птиц как говорят, поклоняющиеся Рут первые поселенцы, пришедшие из-за моря, хоронили на берегах бухты своих умерших. Погребальные костры загорались за час до рассвета, встречая поднимавшееся в тумане и дыму солнце. Некоторые прогорали к закату, в миг, когда священники выходили с пятнадцатирядными лампадами на обряд проводов светила и ежедневную молитву о том, что рубиновый месяц не имеет сил проникнуть в нашу часть мира.

Тогда прогоревший пепел и золу бросали в золотую воду, под песни прощания, и Эвернорд уносила то, что было некогда людьми, к своей дельте, а потом и дальше.

В море.

Но теперь всё изменилось. Уже никто не помнит, как называлась бухта прежде. Теперь по берегам вырос современный город, а Соловьиной Купелью это место стало называться с традиции айурцев бросать в воду монетки. Причин так поступать нашлось множество, и так до сих пор не устоялась какая-то одна.

Кто-то это делал ради удачи, кто-то в память об ушедших. Некоторые так просили Одноликую о помощи и заступничестве, хотя знающие люди из Собора Рут на подобное действо лишь качали головами да называли древними предрассудками.

Но большинство рассудили, что хуже точно не будет. Поэтому айурцы часто приходят со своими желаниями, молитвами и памятью к обрывистым скалистым берегам и нет-нет да бросают в глубокий омут монетку. Кто воробья, кто сову, а кто и полновесного золотого соловья.

Монеты ложились на дно годами, и достать их оттуда могли лишь на редкость удачливые горожане. По двум причинам. Во-первых, глубина здесь была этажей в пять, а вода мутной. Во-вторых, если тебя поймают за подобным занятием, то с удовольствием поколотят за кощунство, да выбросят обратно в воду. И шанс, что ты дождёшься прихода грачей (и что они захотят заметить тебя), а не пойдёшь на дно вслед за добытой монетой, крайне невелик.

Никто не любит тех, кто отбирает деньги у Рут.

Если только это не городские власти.

Раз в двадцать лет город опускает у выхода из бухты заслоны старой плотины, ставит помпы и выкачивает в реку всю воду, обнажая илистое, полное рыбы и монет дно. Рыбу отправляют на рынки, монеты же город делит между Собором и казначейством, получая довольно хорошие суммы.

Впрочем, я отвлёкся.

Вид с веранды у Августа прекрасный. И на воду, и на прогулочные лодки, и на разноцветный район.

Сегодня Капитан встретил меня в Третьем круге – саду, обрамлённом шелестящими на ветру пальмами, на площадке, засыпанной мелкой каменной крошкой, шуршащей, стоило подошвам мягких туфель коснуться её. Обнажённый по пояс, вращая короткий ребристый чёрный нуматийский боевой посох из граба, он обменивался быстрыми ударами с Бёрхеном.

Личный слуга Августа, ещё один детина (пускай и не такой мощный, как Ларченков), мускулистый, с лицом похожим на кирпич, и усами, которым позавидовал бы какой-нибудь таракан, столь длинными и пышными они были, дрался с холодной головой, избегая касаний вражеской палки по пальцам, предплечьям, бокам и лбу.

Для Капитана это был вполне себе равный противник, ибо фехтованию они учились оба, одновременно, и чуть ли не с самого детства, что в традициях у Жаворонков, готовивших слуг для своих детей с рождения.

Бёрхен тёртый калач, отслуживший в «Рослых парнях», а после отлично покуролесивший по Илу вместе с «Соломенными плащами», пока этот Ил его не достал. Теперь, стоит ему лишь ощутить запах пространства за Шельфом, как происходит припадок, и здоровяк разом теряет всю суровую брутальность, становясь не опаснее кочана капусты. Поэтому, как вы понимаете, с вояжами в мир розового месяца ему пришлось покончить и теперь лишь провожать господина в походы.

«Встречать» я не говорю, ибо не знаю, встречает ли Бёрхен, ставший дворецким, хозяина – одежда которого прованивает Илом так, что о его возвращении должны выть все окрестные собаки с соседних улиц.

Служанка, что привела меня сюда – с седеющими волосами и ровной спиной – указала на беседку, предлагая подождать, а затем удалилась, рукой прогнав вышедшего из кустов олеандра бордово-оранжевого фазана.

Посохи стучали друг об друга, крутя круги и восьмёрки, переходя в быстрые тычки и обманные восходящие удары. Двое двигались, потея, блестя на солнце, шурша по гравию, и Август, ловкий совиный сын, ибо уж я-то знаю, на что он способен, никак не мог подобрать ключик к обороне Бёрхена.

Посох мелькнул у Капитана над головой, и он отклонился назад, когда ловкий выпад, остановленный в последний миг, проник сквозь его оборону, застыв в дюйме от подбородка.

Я пять раз хлопнул в ладоши. Со всем уважением, между прочим. Подловить Августа – это не цыплят украсть.

– Бёрхен, ты, как и прежде – хорош.

– Благодарю, риттер, – усач поклонился, не скрывая довольную рожу.

– Конечно, он хорош, – проворчал мой добрый знакомый, бросая посох слуге (тот ловко поймал его левой рукой). – Иначе каких сов я плачу ему соловьями? Рад тебя видеть, Медуница.

– Живым и свободным?

– Живым и свободным, – серьёзно подтвердил командир отряда.

– Спасибо, что замолвил за меня словечко перед Авельслебеном.

– Пустое.

Он развязал тесёмки коротких штанов, сбросил их, оставшись обнажённым. Расторопный Бёрхен вылил на господина целое ведро воды, смывая пот после тренировки. Подал раскрытое огромное полотенце, а после махровый халат фисташкового цвета.

– Как поживает ритесса Рефрейр? – спросил Капитан, когда отфыркался и вытер волосы.

– С чего бы мне это знать? – невинным тоном поинтересовался я.

Он глянул на меня одним глазом, выражая этим взглядом всю степень своего несуществующего возмущения: