– Долго ходишь вокруг, родной. Вперёд, в атаку.

– Если так случится, что вы разобьёте ритессе сердце, я вырву ваше, – он всё ещё улыбался, держа в руках огрызок проклятущего бублика.

– Полагаю, ты это сделаешь со всем уважением к моей скромной персоне.

– Именно так, риттер. С бесконечным уважением.

Это была прямая угроза. И спускать такое не следовало, но Раус Люнгенкраут порой человек не менее сентиментальный, чем могучий росс. Я ценю, что он заботится об Иде. На свой прямой, неуклюжий манер. Так что лишь улыбнулся, впрочем, довольно здраво оценивая риски прямого противостояния с великаном, и направился к выходу.

– Эй, Люнгенкраут! – негромко окликнул он меня.

– Риттер Люнгенкраут, – веско напомнил я ему. Сентиментальность сентиментальностью, но некоторые границы я всё же переступать не позволю.

Ларченков легко исправил свою ошибку:

– Риттер Люнгенкраут, она гораздо ранимее, чем вы думаете. После андерита госпожа проплакала целый день. Она до сих пор сама не своя. Ил не место для женщин.

– Ил не место ни для кого. Но многие из нас попадают в его ловушку и меняются. Не думай, что я чёрств, но человек до Ила и после Ила – это два разных… существа. В нюансах. Деталях, мелочах. Это нормально. Ты там бывал не раз и должен понимать.

– Я лишь к тому, что она ненамного старше вашей прелестной девчонки, – нисколько не сомневался, что Элфи он запомнил. – Будьте с ней повежливее.

– Всегда.

Мы расстались вполне довольные тем, куда пришёл наш разговор.

Никто не умер. Великое достижение в нынешние времена.

Человек – существо довольно ненадёжное в собственных мечтах и желаниях. По себе сужу. Что касается погоды, то уж точно.

В Иле, особенно когда приходят холода, куда более жёсткие, чем в Айурэ, мёрзнешь, точно проклятущая синичка и просишь у Рут – хоть бы было потеплее. К Сытому Птаху пробирающую до костей погодку, дайте мне тепла!

А затем, это самое тепло (на самом деле жара) настигает тебя в Айурэ, со всем, так сказать летним размахом, солнечной кувалдой падая сверху. Почти с самого утра и… до сумерек. Раскаляя камень, осушая воду в каналах, извлекая вонь со всех окрестных помоек и канализации, сжигая растения и заставляя всё разумное живое прятаться в тени, искать прохладу и не высовываться до того момента, пока солнце не опустится к горизонту.

Поэтому крысы, вороны, собаки, кошки, летучие лисицы, черепахи, цапли, дельфины и прочее-прочее-прочее, попрятались от Сытого Птаха подальше, и по летним улицам слонялись исключительно создания малоразумные.

То есть люди.

И ваш покорный слуга в их числе. Уже успевший снять вымокший шейный платок и с тоской думающий о зимней прохладе, которую я так не ценил, когда она витала вокруг.

Стоило попросить Одноликую о дожде. По счастью, она должна откликнуться, ибо летние ливни в Айурэ не редкость. Здесь главное соизмерять просьбы, иначе польёт так, что каждый мелкий ручеёк со склонов Курганов Рут возомнит себя горной рекой, весь этот поток хлынет в Эрвенорд и река обезумеет ничуть не меньше, чем от магии Медоуса.

О всех этих пустых глупостях я думал после визита на площадь Когтеточки, двигаясь к дому по знакомой аллее, перепрыгивая из тени в тень, стараясь поменьше находиться на прямом солнечном свете.

Не то что бы я был уж таким неженкой, но сегодня жара, действительно, перешла все возможные нормы приличия и пыталась распилить лучами мой череп.

Ещё я думал о Альбертине Рефрейр. Мне было жаль мать Иды – становиться живым кристаллом, не самая приятная участь. Аметистовая ветвь не редкость в Айурэ. У многих людей, склонных к колдовству, находят её, но не все из них готовы ради магии отдать собственную жизнь, поэтому аметистовых ещё называют – спящими колдунами. Они часто, очень часто, сразу после Школы Ветвей, до конца жизни заставляют себя забыть о способностях и никогда не вкладывают руну в рот, чтобы аметист не коснулся их тела. Альбертина поступила не как большинство, и это вызывало моё уважение. А еще… печаль.

Слежку за собой я заметил, когда до дома оставалось минут пятнадцать неспешной ходьбы. Сперва хотел попенять на Фогельфедер, но шедшие за мной не отличались особым опытом. Скорее валяли дурака, исполняя свою работу из рук вон плохо.

Так что я нырнул в переулок, благо Совиная Башня – мой район, и покрутился немного, найдя один из чудесных пустующих двориков, с розовыми стенами, развешанным на верёвках сырым бельём и домашним фонтанчиком, плюющимся бликами во все стороны с тем уютом, что возможен только в самый полдень.

Они вылетели ко мне через долгих четыре минуты, сильно запыхавшиеся и раздражённые на себя тем, что потеряли вашего покорного слугу.

Я посмотрел на раскрасневшиеся знакомые рожи с некоторой долей досады и, поколебавшись, сомнения всё-таки оставались, вернул Вампира в ножны.

– Жарко, – сказал я им. – А вы носитесь по моему району, точно испуганные коршуном цыплята.

– Дери тебя совы, Медуница, – с ворчанием сплюнул Манишка. – С хрена ли ты петляешь, точно пчелой ужаленный?!

Коротышка Жан, его вечный приятель, сопя протопал к фонтанчику, окунул туда голову в цветастом бордово-голубом платке и, отфыркиваясь, стал тереть помятую рожу большими мозолистыми ладонями.

– Тебе мама явно забывала мыть по утрам рот с мылом, – любезно ответил я знакомому по «Соломенным плащам».

Манишка усмехнулся щербатым ртом:

– Меня бабуля воспитывала.

– И хлестала мокрой тряпкой по роже за каждое грязное слово, – подтвердил Жан, вытирая лицо рукавом. – Всю улицу нашу хлестала. Но это не очень-то помогло нам стать паиньками.

Эта парочка из одного района – Пальмовой Рыбы. В отряде Капитана они у нас и разведка, и курьеры. Наши глаза, уши, да ноги.

– Всё ещё жду от вас объяснений, ребята.

– Ты как-то не очень рад нас видеть, – Манишка стал что-то подозревать.

– Потому что пока не решил, насколько вы неприятный сюрприз и каких сов за мной шли.

– А. Это просто, – Жан снял с головы цветастый платок, рассыпав светлые волосы по плечам. – Это очень просто, Медуница. Мы за тобой, типа, следим.

Вот кто никогда не юлит и рубит правду, не оглядываясь на последствия.

– Мог бы как-нить поизящнее, что ли, дери тебя совы. Сказал бы, что шли за ним в надежде, что он угостит нас пивком, – Манишка любитель опустошить пару кружек за чужой счёт. Полагаю, до сих пор страдает, что ныне покойный Колченогий так и не проставился, хоть и обещал.

– Ты Медуницу как будто в первый раз видишь. Так он и поверит глупостям. Раз попались, так уж проще сразу всё выложить. Обед на носу, не досуг мне юлить, братец.

Манишка пожал плечами:

– Ну, хорошо. Мы за тобой следили, один хрен он уже проболтался. Но пивка, драть его совы, я бы всё равно выпил. По такой жаре в горле словно Сытый Птах нагадил.

Этот в своём репертуаре. Бабке стоило приложить больше усердия в воспитании внука и взять вместо тряпки хорошую розгу.

– Ладно, умники. Угощаю вас обедом. Пока не лопнете. И лучший эль в этих кварталах тоже вас ждёт.

– Вот это разговор! Вот это брат Медуница! – расплылся в улыбке Манишка, потирая руки. – А то прямо как не родные.

– Теперь выкладывайте, каких сов вы за мной таскаетесь?

– Так это Капитан нам приказал, – Жан отжал платок. – Он платит, мы делаем. Всё просто.

Угу. Август, значит. Ну, этого стоило ожидать.

– И давно ваша парочка этим промышляет?

Они быстро переглянулись.

– Чего это парочка, дери тебя совы? – обиделся Манишка. – Мы, вообще-то, не одни. Ян, Януш, Громила, Колбаса, Косточка и Колосок. Просто сейчас наш черёд. Ведём тебя считай от дома смазливой колдуньи, а до этого Громила с Колбасой ночь дежурили, в кустах комарьё кормили.

– Чего ты треплешь?! – возмутился Жан тому, что его товарищ назвал другие имена. – Тебя он не о том спросил. Почитай ходим за тобой сменами с момента, как тебя выпустили из тюряги. Как Голова шепнул, так и вот.

Ага. И без Тима не обошлось.

– Ну, а теперь, как настоящие друзья, вы, вне всякого сомнения, просто обязаны поведать, каких сов происходит.

Иронию про «друзей» они не уловили. Что поделать, мне порой приходится влачить жалкое существование среди чёрствых людей.

– Наш славный Капитан счёл, что тебе требуется поддержка товарищей. Если кто-то придёт по твою душу, – Жан щурился на солнце, его глаза, цвета бутылочного стекла, казались почти прозрачными. – Так что мы ваша охрана, любезный риттер.

Час от часу не легче. Следует поговорить с Августом и как можно скорее. Иначе мне начнёт наступать на пятки весь отряд «Соломенных плащей», сопя от усердия и мешая жить. И так Фогельфедер, уверен в этом, бродит неподалеку.

Я отвёл их в «Пчёлку и Пёрышко», перепоручив Тиа и предупредив, что мои знакомые едят в три горла. А пьют и того больше.

Аденка лишь равнодушно пожала плечами:

– Могу скормить им хоть весь мой погреб, раз вы готовы быть щедрым, риттер. Вы будете обедать?

Я не стал отказываться, попросив что-нибудь лёгкое. Мне перепали сливы, вывалянные в смеси сахара и острого перца, обожжённые пламенем, выложенные на тяжи белого молодого сыра. И стакан холодного розового вина.

Манишка через час жалобно стонал, отодвигая пустые тарелки. Жан пучил глаза, но впихивал в себя абрикосовое варенье, заливая тёмным элем, который был так по нраву моему древу.

– Дери меня совы, – Манишка кажется собирался переродиться в какое-то новое создание, которое должно было появиться в зале сразу после того, как его разорвёт от съеденного. – Почему мы не знали об этом месте?!

Жан в ответ протяжно и оглушительно рыгнул, поймал свирепый взгляд Тиа, стушевался (до этого он попытался так сказать «полюбезничать» с ней, протянул руки чуть дальше, чем следовало, и получил лопаткой для жаркого по пальцам, после чего стал тихим и смирным) и пробормотал:

– Лучше спроси, отчего Медуница до сих пор не похож на шарик на таких харчах?

– Я умерен в еде.

– Жизнь слишком коротка, чтобы так себя мучать, – не согласился Жан. – Я щас, кажется, усну.

– Дери меня совы, – согласился с товарищем Манишка.

– Только не здесь. Вам меня ещё охранять.

– Издеваешься? – вновь простонал Манишка. – Я не в силах даже думать.

– Тогда проваливайте по домам.

– Этого-то ты и добивался, а?

– Тебе грех жаловаться. Но прежде, чем вы уйдёте, скажите-ка, когда видели Никифорова?

– Да почитай с рейда и не видывали, – подумав, ответил Жан. – Он не особо рад, что потерял глаз. Плакса вместе с Бальдом его тогда отвезли в больницу в Талицу.

– Где живёт, не знаете?

– Не. Капитан, полагаю, в курсе. Ну, бывай, Медуница. Спасибо за обед.

И они осторожненько, чтобы ничего не растрясти, отправились.

Тиа пришла убирать тарелки самостоятельно, вместо служанки, что означало одно – её терзает любопытство.

– Куда пропал Ретар? – поинтересовался я, пока она складывала тарелки на поднос.

– Уехал на несколько дней, риттер. Хозяин дал ему поручение.

Сказано было ровно, так что не поймёшь, насколько велико её недовольство, что муж отсутствует.

– Позволено ли мне будет спросить, риттер, где Элфи? – взгляд у неё стал прямой. – Признаюсь, я волнуюсь, всё ли хорошо. Вы тоже пропадали.

Я подумал, как сказать. Ничего хорошего в голову не пришло:

– Гостит у своей прабабки.

– Очень хорошо, риттер, – тон остался ровным. Но температура в зале ощутимо понизилась. Мне не поверили.

– С ней всё будет в порядке.

– Раз вы так говорите… – и после паузы, которая была чуть длиннее, чем требовалось. – Риттер.

– У Элфи мало друзей. Я рад, что ты волнуешься за неё.

Она уже собиралась унести поднос, но опустила его, поколебалась мгновение, отодвинула назад стул, на котором совсем недавно развалился Манишка, села напротив, давая мне восхититься её внешностью.

– Да. Наверное. Друг. Чуть-чуть, риттер. Она мне нравится. Я видела, как девочка росла. Умна и добра. Доброта сейчас редкость, риттер. Хм… всегда была редкостью. Её очень легко потерять в нашем мире. Слишком уж тяжёлая ноша, а вы, мужчины, простите риттер, но иногда мозгов у вас меньше, чем у этих объедков. Делаете всё, чтобы Элфи потеряла доброту раньше времени.

Я подумал:

– Уверен, что моя племянница способна сохранить это свойство души, не растратить его и не потерять.

– Но вы толкнули её в Ил, риттер. Ведь она там. Слишком рано для юности. Как бы мы все не пожалели об этом. Ил ранит каждого.

Я ещё немного подумал.

– Спасибо.

Чёрные брови взлетели:

– За что?

– За то, что говоришь о ней мне. Показываешь другую точку зрения.

– Тогда пожалуйста, – Тиа встала.

– Всё было очень вкусно, – напоследок сказал я ей.

– Я передам кухарке, риттер.

– Сегодня готовила ты. Я узнаю твою руку.

Кажется, ей было приятно.

– Меня учила мать. Забавно… – глаза Тиа затуманились. – Я уже почти не помню, как она выглядела, но помню её еду. До того как я пришла сюда, не готовила какое-то количество лет. А тут… процесс создания завтрака позволяет мне не убить человечество, когда этого так хочется, риттер. Я становлюсь почти смиренной. Почти…

И ушла. Странная она всё-таки.

Я допил вино, подумал о том, как скучаю по Элфи и как пуст мой дом без неё, и направился наверх, собираясь переодеться, а после нагрянуть к Капитану. Следовало решить с ним несколько вопросов.

Владельца «Пчёлки и Пёрышка» я встретил на втором этаже, поднимаясь по лестнице к своей квартире.

Он спускал вниз коробки, которые опасной стопкой вздымались в его руках к потолку, угрожающе кренясь то в одну, то в другую сторону.

– На тебя страшно смотреть, – посочувствовал я ему. – Ты в шаге от катастрофы.

– Так предотврати её.

Я снял с «пирамиды» три верхних куба, они оказались достаточно тяжёлыми:

– Ого! Что там?

– Знаешь, есть такие вещи, которые в принципе не нужны, но выбросить жалко. Или дороги как память, или вдруг понадобятся лет через сто? Вот, освобождаю комнаты, переношу в подвал до лучших времён. Если они настанут.