Я подумал о том, что меня можно назвать довольно тупым парнем, который имеет возможность раз в десять лет общаться с современником Когтеточки, но ни разу не помыслил задать Морхельнкригеру вопрос, отчего его ближайший друг носил столь смешное прозвище?

До сегодняшней минуты мне это было абсолютно не интересно, дери меня совы.

– Так что да. Вы говорите разумные вещи, Альбертина, – продолжил я. – Знания со временем исчезают. Но не все. Только ненужные. От истины, почему так назвали моего предка, не изменится мир. Ибо она не важна. Другие же знания хранят и приумножают. Потому что знания правят человечеством.

Ида улыбнулась, а её мать покачала головой:

– Вы безнадёжный романтик, Раус. Мне это по сердцу. Сразу видно, что вы не испорчены высшим светом Айурэ. Но человечеством никогда не правили знания, ибо они лишь бриз, что исчезает и появляется в головах меньшинства.

– Тогда что же управляет всеми нами, ритесса?

– Даже моя милая упрямая спорщица в курсе. Скажи ему.

Ида ответила не очень-то и охотно. Но уверенно:

– Страх и любовь, Раус. Вот две силы в Айурэ, да и вообще в мире, которые управляют и подчиняют. Я бы добавила – поверь Кобальтовой колдунье, но это слишком грустная шутка.

Я подумал над её словами немного и попросил:

– Очень интересно послушать. Расскажи.

– Всё просто. Большинство людей считают, что править с помощью страха куда эффективнее, чем любовью. Потому что получаешь более яркий эффект и более быстрый. А также легко предсказуемый. Причини боль, напугай, убей, разори… – Ида помрачнела. – Сразу видишь результат. Люди, правящие другими с помощью страха, не верят в любовь. Она кажется им ненадёжной. Непредсказуемым мерилом. Ведь совершенно непонятно, как поведёт себя человек. Пойдёт ли он в этой любви до конца. Насколько сильное чувство любви у него? Насколько оно надолго? А при страхе – у человека нет выбора, он должен делать то, что ему скажут, иначе будет уничтожен. Я много думала об этом. Суть того, чтобы править любовью – в том, что все, на кого ты опираешься в своей власти, должны быть равными тебе. И такими же сильными. И свободными в выборе. А у тебя должно быть достаточно сил, чтобы не сомневаться в их любви. И никогда не делать их ниже себя.

– Понимаю, куда ты ведёшь. При управлении страхом, тот кто главный – выбирает более слабых, а затем ставит их рядом с собой, чтобы всегда быть выше всех. Чтобы, имея силу, казаться лучше, важнее, ценнее остальных.

В её глазах было нечто… древнее. Словно пробудился дракон, который спал веками, уже не надеясь услышать то, что я сейчас сказал.

– Правильно. И в итоге страх пожирает того, кто его породил. И уничтожает того, кто на него опирается. Рано или поздно это случается, Раус. Всё разваливается. Как случилось у Когтеточки.

– Мы этого не знаем, – погрозила пальцем Альбертина. – Домыслы, девочка моя.

Ида вздохнула и поникла головой:

– Любовь должна побеждать и боль, и силу, матушка. Просто это очень долгий и очень редкий процесс.

– Хороший девиз. Можешь взять его, если вдруг когда-нибудь задумаешь основать новый Великий Дом, – в голосе хозяйки слышалось отнюдь не ехидство, а ласка. – А у вас, Раус? Есть девиз?

– Каждый день новый, ритесса. Сегодня я предпочту сказать, что следует не перекрывать свет другими людям. Тогда в нашем мире будет куда больше гармонии.

Она улыбнулась:

– Ну, что же, риттер Люнгенкраут. Сообщаю вам, что мой дом открыт для вас. Столь интересно я не беседовала с гостями по меньшей мере с начала года. Ещё чаю?

– Надеюсь, она тебя не утомила. У неё мало осталось развлечений в жизни. Лишь разговоры и книги.

Было за полночь, Ида провожала меня к воротам по тенистой ночной дорожке парка, где меня уже ждал экипаж.

– Отнюдь. Вечер вышел великолепным. Я ожидал худшего.

– Вот как? – Она скосила на меня глаза с насмешкой. – Твой знаменитый предок, наверное, был таким же. Не любил веселиться.

– Ему уж, полагаю, точно было не до веселья, – хмыкнул я.

Смех.

– Я не знала, что мать была знакома с твоим отцом. Иначе бы ещё в Иле поняла, кто ты.

– У всех есть тайны и прошлое. Я тоже не знал. Дай мне совет, пожалуйста. Как эксперт в очаровании.

– Прости? – она даже с шага сбилась.

– Кобальтовая колдунья – это та, у кого я могу попросить совета, – с совершенно серьёзной миной ответил я ей.

Ида поняла, что я не склонен шутить, чуть прищурилась.

– Ну, хорошо. Удиви меня.

– Несколько недель назад я встретил в Иле суани.

– Я помню.

– Гм. Эм… Нет. Другую суани. Не Кровохлёба.

– Что?! Раус! Если это шутка!..

– Увы.

Несколько секунд она переваривала информацию:

– Давай-ка с начала.

– История долгая…

– У меня вся ночь свободна. Вернёмся в дом.

– Нет, – отказался я. – Об этом больше никто не должен знать. Я доверяю только тебе.

– Хорошо. Тогда едем в мою квартиру. Что ты так смотришь? Я колдунья, у нас свои правила жизни, и светские нормы Айурэ выходцам Школы Ветвей не указ. Могу жить, где хочу. Там всё расскажешь.

– Но вопрос я задам сейчас, если позволишь. Он мучает меня уже столько дней.

– Хорошо.

– Суани сказала, что на мне метка Осеннего Костра. На губах.

Брови Иды поднялись очень высоко.

– При чём тут Осенний Костёр, Раус?! Не пугай меня!

Тут следовало рассказать ещё и о несчастном ботанике, и кошмаре, и поцелуе. Я пока сократил это до:

– Так сказала суани. И я подумал, что если это правда, то Костёр – Кобальтовая ветвь. И ты тоже. Возможно, увидишь то, что во мне не разглядели ребята на допросах?

Ида, хмурясь, взяла меня за подбородок. Пальцы были тёплыми, как тогда, в андерите, среди инея, холода и начавшегося хаоса. Повернула мою голову сперва в одну сторону. Затем в другую.

Ещё сильнее прищурила глаза, приблизилась, обожгла дыханием. Чуть отпрянула:

– Нет никакой метки. Я ничего такого не вижу. Но для твоего спокойствия, чтобы ты не волновался, поставлю свою метку, если ты не против. Чтобы Осенний Костёр знала, чей ты на самом деле.

Её поцелуй был прекрасен. Куда лучше, чем в кошмарах, где мы с ней были под взором Сытого Птаха.

И даже лучше, чем у Светозарной.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

ВРЕМЯ, ЗАВТРАК И МОНЕТА

Утренний свет по векам, гомон оживлённой улицы за окном, волнующиеся от слабого ветерка лавандовые занавески.

Горячая кожа бедра под моей рукой. Её волосы, пахнущие магнолией, у меня на лице, дыхание глубокое, ровное.

Солнечный зайчик на потолке медленно перемещался вглубь комнаты под мерное тиканье настенных часов и пляску медного маятника. Течение времени. Неспешное, но совершенно неукротимое.

Её сердце билось в унисон с часами. Затем, когда ветер отодвинул занавеску и полоска света приветливо лизнула её лицо, длинные ресницы затрепетали.

Она проснулась, с минуту лежала неподвижно, пристально рассматривая меня пытливыми глазами:

– Люблю часы.

– Да? – удивился я.

Она положила голову мне на плечо:

– Удивительный, сложный механизм. Только подумай, пять сотен лет назад, в годы расцвета магии, о нём никто и не знал. Точность определения времени теперь не сравнится с прошлым. Часы – прекрасны. Они неумолимо считают секунды, не зная к нам никакой жалости. К нам. И к истории. Точно непреклонный судья, оглашающий приговор. Меня завораживает их тиканье, ибо нет ничего более правдивого, чем время.

– Возможно, ты и права.

– Но?.. Ты ведь хотел сказать «но».

– Время, может, и правдиво, однако оно как рассеянный старик, часто забывает прошлое, стирает его. А вот часы не правдивы. Они нередко лгут. Иногда торопятся. Иногда отстают. И требуют большого внимания к себе. А также проверки часовщиком. Но я тоже люблю слушать их ход и бой. Есть в этом что-то очень величественное…

– Пожалуй, – согласилась Ида. – В мире нет ничего идеального. Ну, разве что кроме тебя.

– Ты явно желаешь заставить меня краснеть.

– Не уверена, что ты умеешь. Когда я увидела тебя в первый раз, то довольно сильно ошиблась.

– В чём? – полюбопытствовал я.

– Ты лучше, чем кажешься на первый взгляд. И даже на второй.

– О. Это моя величайшая способность, – я проснулся настолько, чтобы вспомнить об иронии. – …Ты говорила во сне.

– Надеюсь, только учтивые слова и никаких ругательств. – Я ощутил в её бархатистом голосе веселье.

– Не знаю. Ты разговаривала на квелла, а я его не понимаю.

– Всегда любила этот язык. Хотя изъясняюсь на нём, точно башмачник, по словам моего преподавателя из Школы Ветвей. Им интересно мыслить, он сложный. …Иногда мне снятся слова мёртвого языка.

– Не такой уж он и мёртвый. Мой друг свободно ведёт беседы на нём и читает, – я вспомнил Амбруаза. – И учит Элфи. Довольно большой пласт старых книг написан на квелла.

– Эти знания не лишние для аристократки. Раньше квелла был куда популярнее.

– Это универсальный язык колдунов и колдуний.

– Ещё раньше – язык, на котором говорила Рут, придя сюда. Во времена восстания Когтеточки на нём говорили свободно.

– Конечно. Все Светозарные, их прихвостни, Храбрые люди… и целый Айурэ когда-то общался на этом наречии. А потом то самое время, о котором мы только что вели беседу, вытеснило ставший ненужным язык из истории.

– Скорее он устарел, но… – она произнесла певуче несколько фраз и перевела: – Всё ещё живёт в сердцах тех, кто использует руны.

– Если ты говоришь, как сапожник, интересно, как на нём говорили бы королевы.

– Остаётся только гадать, – Ида перевернулась на спину. – Вчера мы… хм… прервались. И я не успела сказать свои выводы насчёт услышанного. По поводу метки Светозарной: нас никогда не учили такому заклинанию. Я не знаю и не слышала ни о чём подобном. Допускаю, что это возможно. Очень сомневаюсь, чтобы она могла дотянуться до тебя через мысли …как это странно звучит… уже мёртвого, на тот момент, ботаника, через видение личинки. Но, опять же, допускаю такую вероятность, потому что личинки это совершенно неизведанные создания, малопонятные, как и Ил… Полагаю, никто из колдунов в Айурэ ничего не скажет тебе ни о чём подобном. И если такой знак существует, то не снимет его.

Шум крыльев. Какая-то птица, наверное, голубь, села на подоконник, мы услышали цоканье коготков по металлу. На волнующейся занавеске появилась гротескная увеличенная тень.

– И что ты предлагаешь?

Ида посмотрела мне в лицо:

– Жить. И ждать, к чему всё придёт. Особенно если мы бессильны повлиять на ситуацию. Если Осенний Костёр нагрянет за тобой, обещаю, что буду рядом.

Не хочу. Я уже потерял Оделию при встрече со Светозарным. Достаточно смертей.

Более чем достаточно.

Ларченков дул чай с лимоном из высокого гранёного стакана и закусывал кренделем с маком. Точнее, у россов этот крендель назывался бубликом и был довольно популярной выпечкой в той же Талице, но сейчас не об этом.

Вчера никакого Ларченкова здесь не было, а теперь он появился, точно сова из дупла. И выглядел довольно… хм… довольным. Словно это он спускался из покоев ритессы, а не я.

Великан ткнул пальцем на чайник, произнеся вопросительно:

– Хм?..

Я счёл, что он предлагает мне напиток, а не обвариться кипятком ему на радость и заменяет этим «хм» – «доброе утро, риттер».

– Откажусь.

Пожатие плеч. Я перевёл как: «не хочешь, мне больше достанется». На столе лежал топор. Я его приметил у Ларченкова ещё при встрече в Иле. Хороший топор, с длинным чёрным топорищем, широкой рабочей частью и «зубом» вместо обуха. Для меня подобное оружие ближнего боя тяжёлое и совершенно неудобное, а ему, подозреваю, это как травинкой махать.

Я заметил бугорок на рукояти и сказал:

– Свойство? Ты не перестаёшь меня удивлять, родной.

– Он фамильный, – росс макнул бублик в тарелочку с мёдом, куснул, оставив лишь четверть.

– Что он умеет?

– Простите, риттер.

Ну, что же. Попытаться стоило. Как и проверить, насколько он осторожен и умён.

Секрет свойств оружия умные люди стараются беречь. Ведь мало ли против кого им придётся выйти биться. Порой дороги судьбы настолько извилисты, что иногда сталкиваешься с тем, кому когда-то проболтался о своих козырях, и он будет к ним готов.

Служанка Иды в белом накрахмаленном переднике появилась в дверях, чтобы проводить меня и закрыть дверь.

– Его имя тоже секрет?

– «Авось», – он растянул губы в улыбке.

Я усмехнулся. Это росское слово давно вошло в лексикон Айурэ – выражение недостаточно обоснованной надежды на случай. …Интересно, для кого? Владельца? Или того, кому этот топор прилетит в черепушку?

– Могу ли я сказать? – Он улыбался, но глаза у него чуть прищурились, как у хищника, который ищет слабину. Чуть заметное движение толстого пальца по столу, словно росс прогонял муху, и служанка тихо исчезла.

– Говори, – я позволил. Ларченков не из тех, кто любит почесать языком. Особенно со мной.

– Вы хорошо проявили себя в андерите, риттер. И вам, думаю, всё равно, но я благодарен, что вы помогли ритессе. За мной должок.

В принципе, получить услугу от Ларченкова не так уж и плохо. Он, к примеру, легко может перетащить всю мебель из моего кабинета в библиотеку и даже не запыхаться. Или прикончить какого-нибудь мерзкого злодея топором. Злодеи в моей жизни появляются время от времени и, если честно, я упарился уже справляться с ними собственными силами.

– Буду помнить. Что-то ещё?

– Только одно. Я знаком с ритессой с её рождения и качал госпожу на коленях, ещё в ту пору, когда она не умела говорить. Иногда мною овладевают сентиментальные чувства. В такие моменты я думаю о разных правильных вещах, риттер.

У меня яркое воображение, и завести оно может крайне далеко, особенно когда передо мной находится такой мрачный душегуб, способный есть на завтрак свинцовые шарики, перетирая их крепкими зубами в порошок. Так что я поторопил его: