Ритесса Рефрейр, госпожа дома, сидела на большой кровати, опираясь на несколько подушек, ноги и правая рука укрыты одеялом. Платье, украшение, причёска, макияж – безупречны. Она была такой, какой должна стать Ида через двадцать-двадцать пять лет.

Красива, скажу я вам. И интересна. В ней чувствовалась та же старая кровь, что и в моей бабке и проявлялась она гораздо ярче, чем пока проступила в Кобальтовой колдунье.

В светло-карих глазах, отражавших теплоту оранжевых ламп, сияло и участие хозяйки и… любопытство.

– Матушка, позволь представить тебе моего доброго друга риттера Рауса Люнгенкраута, – Ида была очень церемонна.

Женщина протянула мне левую руку для поцелуя.

– Ритесса Рефрейр, я рад знакомству и польщён вашим приглашением. Надеюсь, в скором времени вы будете в добром здравии.

– Просто Альбертина, пожалуйста. Для друзей моей дочери и моего дома ни к чему церемонии, Раус. Вы ведь позволите так называть вас? – голос у неё был мелодичным и спокойным. Звучало в нём и достоинство умной женщины и совершенная юность девчонки.

– Конечно, Альбертина. Мне будет приятно.

– Замечательно. Присаживайтесь. Позвольте предложить чаю.

Компаньонка госпожи подвинула ко мне глубокое кресло, стоявшее в углу, налила в алую фарфоровую чашку тёмный напиток, пахнущий бергамотом. Ида, отказавшись, присела напротив.

– Я, как и мой муж, хочу поблагодарить вас за участие и неоценимую помощь, которую вы подарили моей семье, оказав поддержку моей дочери. Подумать только – вам пришлось противостоять настоящему суани, а после мозготрясу.

– Вы преувеличиваете мои заслуги, Альбертина. Я польщён. Но спешу сказать, что ритесса Рефрейр, сама отлично справлялась, и без её способностей я бы не выжил.

– Что же, – она не смогла спрятать улыбку. – Значит вы ещё более ценное знакомство, чем я считала, раз столь щедро делитесь славой. Нет, нет. Не убеждайте меня. Я вполне осознаю и оцениваю таланты моей дочери. Не только как мать, растившая это дитя, но и как колдунья, способная оценить силу и дар другой колдуньи.

– Я не говорила ему о твоём даре, – произнесла Ида. – Как-то не было случая.

– Сразу поняла это, дорогая, оценив его пожелание мне доброго здравия. Неведенье простительно, Раус. – Альбертина увидела, что я приподнял брови, не понимая, о чём речь, и избавила от одеяла правую руку.

Только воспитание, вбиваемое с детства в людей, подобных мне, а ещё долгие путешествия по Илу, заставили моё лицо остаться бесстрастным, когда я изучал её предплечье, запястье и пальцы.

Они были из аметиста, фиолетового кварца, прозрачные и невероятно красивые, когда грани ловили свет. А ещё… живые.

Разумеется, живые.

Пальцы, теперь не очень-то человеческие, созданные из тяжей кристаллов, прекрасно шевелились, обладая завораживающей грацией.

– Не могу понять вашу реакцию, Раус, – теперь её рука лежала рядом со здоровой, уже не скрываясь. – Какие чувства у вас сейчас?

– Сострадание, ритесса.

– Оно меня утомило много лет назад. И что-то еще?..

Я помедлил:

– Удивление. Колдуны Аметистовой ветви редко доживают до тридцати. Простите. Это довольно бестактно.

– Рут благоволит ко мне. Тридцать давно миновали, а я ещё жива. И, надеюсь, так продолжится и впредь.

– Я тоже, Альбертина.

– Но, скажу честно, жаль, что мы, отправляясь в Школу Ветвей и пробуждая свой дар, касанием к руне и солнцесвету, не знаем, какую ветвь нам уготовано получить, исключая россов, разумеется. Иначе, я бы десять раз подумала, прежде, чем ставить своей целью дорогу колдовства. Я разговаривала об этом с Идой, когда в ней тоже нашли способности и она собиралась начать учёбу. Риск получить такую же ветвь, как у меня, был довольно велик.

Ида смотрела прямо:

– Это не остановило тебя. Не остановило и меня. И твои страхи не оправдались.

– Разум приходит с возрастом. Только тогда начинаешь жалеть об упущенных возможностях. А когда я была, как ты, меня тоже никто бы не отговорил. Вполне помню себя и понимаю тебя. Но была обязана попытаться предупредить любимую дочь об опасности.

Я кашлянул в кулак, прерывая этот, как видно бесконечный и старый спор о рисках призвания:

– Простите, я, как и любой обыватель, не связанный с колдовством, знаю лишь примерные особенности аметиста. То, что вы можете забирать жизнь у живых существ, их силу, оставляя её себе или передавая другим. И то, что чем чаще колдун использует свой дар, тем сильнее и быстрее «откат» в виде кристаллизации тканей. Обычно, когда приходит смерть у колдунов и колдуний поражены пальцы или ладонь…

Мой вопрос повис в воздухе. Точнее я просто не решился его задать. По всем расчётам, мать Иды уже давно должна быть мертва. Потому что повреждений у неё намного больше, чем просто пальцы и ладонь. А она всё ещё жива.

– В вас говорит любопытство исследователя Ила, Раус? – она ничуть не смутилась. – В колдовстве есть правила, но исключений в них не меньше. Мы до сих пор не знаем всех секретов волшебства. И я тому примером. Потому что половина моего тела – аметист. И поражён даже позвоночник, не говоря о ногах. Я не чувствую ничего ниже груди, не могу двигаться, навечно прикована к кровати, или креслу, когда меня переносят на нём в другую комнату.

– Сочувствую, ритесса.

Она мягко улыбнулась:

– Вижу по вашим глазам, что вы сделали правильный вывод. Да. Всё так. В молодости я без всякого намёка на самосохранение использовала дар, без сожаления растворяя руны и опустошая солнцесветы. Но смогла разгадать секрет, и найти тот баланс, что позволяет мне использовать особенности Аметистовой ветви, принося себе не только вред, но и пользу.

– Матушка говорит о том, что она научилась выживать, – пояснила Ида.

– Скорее обманывать смерть, – усмехнулась Альбертина. – Но проще показать.

Она потянулась к табакерке на прикроватной тумбочке, открыла крышку, достала оттуда порядком оплавленную руну, сунула под язык. Её глаза на мгновение полыхнули фиолетовым, пожрав зрачки и радужку.

Я почувствовал на коже лёгкое дыхание, словно кто-то подкрался сзади и дунул мне в шею. Мотыльки, кружащиеся вокруг каштановых ламп, со стуком просыпались на пол аметистовыми фигурками. Драгоценными, но безжизненными.

– Впечатляет, – признался я. – А что делать зимой, когда из сада не летят эти ребята?

Альбертина отдала руну компаньонке. Аденка протёрла её салфеткой, убрала обратно в табакерку, сказала за госпожу:

– Есть сверчки. Сверчки из аметиста тоже выглядят красиво, риттер.

– А сколько сил даст человек, ритесса? – вопрос был закономерен, хотя и несколько бестактен. Но раз уж у нас столь откровенный разговор, я позволил его себе.

– Много, – она и глазом не моргнула. – Но заберёт столько, что не стоит и пробовать. С людьми я не связывалась со времён походов в Ил.

Ида поделилась со мной:

– Сразу после Школы Ветвей она стала работать не только для дома, но и для государства. Вместе с родителями Авельслебена ходила через Шельф. Я выросла на её историях об Иле.

– Многих привлекает Ил, – согласился я.

Альбертина шевельнула заискрившимися пальцами:

– Признаюсь вам, что Ил меня никогда не привлекал. Но порой юность идёт рука об руку с глупостью, а я была достаточно глупа, чтобы теперь это признать. В какой-то миг меня настигло очарование Птицами. Хм… Вы не удивлены? И не возмущены? Тем лучше. Я в какой-то момент своей жизни просто жаждала встретить одно из этих существ. Увидеть, понять, познать… научиться. Уж сама не знаю чему, – звучало горько. – Поэтому я стремилась в Ил, искала любой повод там оказаться, а где, как вы понимаете Ил, там угроза жизни, и мне приходилось…

Женщина подняла полупрозрачную руку к глазам, глядя сквозь неё на меня и Иду. И без слов понятно, к чему её привела Аметистовая ветвь.

– Полагаю, вы были в курсе цены, Альбертина.

– За мечты следовало платить, это я знала уже тогда. А тридцать лет, стандартный срок жизни для моей Ветви – казались довольно далёкой перспективой, так что я проявляла… скажем так… беспечность, – слово она произнесла по слогам, словно проверяя, подходит ли оно к её случаю. – Ваш отец неоднократно предупреждал меня о последствиях тех решений, что я принимала.

Я моргнул, осознавая.

– Не знал, что вы были знакомы.

– Он был старше, но поверил в меня и брал к себе в отряд во время нескольких походов в Ил. Ещё до моего замужества. Вместе мы исследовали излучины Жёлтой реки и Дремлющие Кратеры. Ваш отец, как и я, был одержим поиском. Я искала Птиц, он же – следы вашего легендарного предка. Забавно, что эти поиски привели к смерти каждого из нас. Пусть моя пока и отсрочена.

– Нас всех ждёт дорога к Рут, – в голосе Иды чувствовалась печаль. – Хотя, наверное, это слабое утешение.

Альбертина тряхнула головой и сказала весёлым тоном:

– Мои манеры сегодня просто отвратительны, Раус. Умоляю, простите! Я хотела побольше узнать о вас, а в итоге погрузилась в тёмную сторону магии, болезни и смерти. Когда мой муж проведает об этом, то заклеймит ужасной хозяйкой!

– Полноте, ритесса. Я сам проявил назойливое любопытство к вашей грани колдовства. Надеюсь, наша беседа не причинила вам неудобств.

– Отнюдь. Я пригласила вас зайти не только чтобы поблагодарить за спасение моего ребёнка. Конечно же, мне было интересно встретиться с сыном Аберхта и внуком Фрок, хотя о ней я знаю только из рассказов Иды. Лично мы не знакомы. Потомки самого Когтеточки среди нас. Это ли не удивительное чудо? Я немного боготворю его. Он стольких людей вдохновил на изменения! Хотя моя дочь со мной не согласна. Вчера мы спорили о нём несколько часов.

Я хлебнул остывшего чаю:

– Как интересно. Похоже, все думают о моём предке куда больше и чаще, чем я сам.

Немного слукавил, конечно же, друзья мои. Из-за Птицееда и прочего в последнее время я думаю о великом колдуне довольно… часто.

– Моя матушка считает, в нём жила искра, вдохновляющая людей на великие свершения. И всё остальное не важно, это можно отбросить, словно незначительное, необязательное. Забыть и растоптать. Идти дальше, держа на ладони эту искру, освещая путь и не оглядываясь назад. На трупы, кровь и грязь, что осталась в его следах, – голос у Иды стал хриплым, словно она волновалась или даже… нет, словно она переживала о том, что происходило когда-то. – Я же остаюсь при мнении: искра великих свершений, действительно великих, всегда, какой бы дорогой ты ни пошёл – приводит ко злу. Простому. Большому. Бесконечному злу. Которое так сильно сливается со всем этим светом, что его не отмоешь никакой водой и никаким мылом. Остаётся лишь повыше поднять ладонь с искрой и смотреть на свет, пока не станет больно глазам. Лишь бы не оборачиваться назад. Хотя бы для того, чтобы не сойти с ума.

Альбертина вздохнула с терпеливой покорностью матери:

– Ты молода и судишь слишком резко.

– Я оцениваю его подвиги. Его силу воли. Храбрость. Удачу. То, что он бросил перчатку самим Птицам. Принёс нам солнцесветы. Научил нынешней магии всех, кто был готов учиться. Мы сбросили гнёт рабства, но цена обретённой свободы оказалась ужасна. Тогда она была ужасающа, сейчас же просто ужасна. Тысячи погибших, гражданская война, освоение Ила, появление Светозарных. Он не герой. Он просто человек, который совершил множество ошибок и принёс бед не меньше, чем благ. Нельзя оставить лишь одну грань для истории – только доброту, скрыв зло. Я сужу только об этом, матушка.

Альбертина перевела взгляд на меня:

– Рассудите вы, Раус. Кто из нас прав?

– Вы хозяйка, как я смею с вами спорить, ритесса? – рассмеялся я, поднимая обе руки в жесте мира.

– И не надо. Я вижу, что вы на стороне Иды. Это свойственно молодости, идти рука об руку друг с другом, – улыбка у неё вышла понимающей. – Времена меняют традиции и отношение к вещам, которые казались незыблемыми прежним поколениям. Моя бабка считала Когтеточку богом, моя же дочь считает его лишь человеком, допустившим множество ошибок. А я, наверное, застряла где-то посередине и не смогла передать традицию поклонения… хм… праху, дальше. Ну и совы с ним.

– Позволю себе сказать, матушка, что речь идёт о выживании. Выживании человечества перед опасностью Гнезда. Не в нашей традиции передавать старый прах следующему поколению, с мёртвых можно взять немного, если ты не Лорд Кладбищ. А в традиции у нас – передавать знания. Тот самый огонь познания, что принесла нам Одноликая из Хаоса, вложив в наши руки. И, как я вижу, с этим в Айурэ есть проблемы. Пламя тускнеет и начинает греть не всех. Некоторые так вообще от него отворачиваются и предпочитают смотреть во мрак.

– Сегодня ты необычно… образна, девочка моя. И дерзка. Мне нравится. Но знания всегда исчезают, ибо время беспощадный едок. Зачем далеко ходить для примера? Ответьте на простой вопрос, Раус: почему Штефана Хонишблума прозвали Когтеточкой?

– Хм… – я потёр подбородок. – Единой версии не существует.

– Я именно об этом. «Версии»! Только послушайте! Мы забыли, почему у него прозвище, которое так порой веселит россов! А ведь была причина – одна-единственная. О которой мы просто успели позабыть. Откинули за ненужностью, и она затерялась в веках. Думали, что всегда будем помнить, а теперь, – аметистовые пальцы мелодично щёлкнули друг об друга. – Забыли.

– Вы совершенно правы, ритесса. Кто-то говорит, что он был в услужении у Птиц, рабом, и точил им когти. Кто-то считает, что это именно Птицы однажды так исполосовали его когтями, что прозвище ему дали в насмешку. У военных в моде теория, будто свои первые полки, которые вели те, кто потом стал Светозарными, Когтеточка назвал Когтями и уж этих-то солдат, Храбрых людей, он заточил в боях так, что они били Птиц на полях сражений. Философы же из университета расскажут об образности прозвища, и под когтями следует полагать весь род человеческий, ставший из рабского ослиного копыта острым кошачьим когтем. И таких версий наберётся десятка три.